Моя проба пера по альтернативной истории. Иван Грозный получает второй шанс и перерождается в 1871 году в теле сына петербургского чиновника. Помня ошибки прошлого, он решает шаг за шагом проникнуть в элиту Российской империи — между дворцовыми интригами, революционным подпольем и охранкой — чтобы в момент грядущего кризиса перехватить власть и не дать стране утонуть в хаосе. ПРОЛОГ Москва встречала четырнадцатое мая тысяча восемьсот девяносто шестого года мелким, противным дождём. Небо над Кремлём затянуло серой пеленой, словно сама природа не желала благословлять предстоящее торжество. Капли стучали по золотым куполам Успенского собора, стекали по древним стенам, собирались в лужи на брусчатке Соборной площади, где через несколько часов должна была состояться коронация нового императора. В Большом Кремлёвском дворце, в личных покоях, отведённых для наследника, царила суета. Слуги сновали по коридорам, придворные перешёптывались, камердинеры готовили парадный мундир. Сами покои — анфилада комнат с высокими потолками, тяжёлыми бархатными портьерами и позолоченной лепниной — были залиты тусклым утренним светом, едва пробивавшимся сквозь дождевую завесу за окнами. * * * Утро у Николая II не задалось. Возможно, этому способствовало то, что сегодня должна была состояться коронация, а может — что на завтрак не подали его любимый десерт. Ну или, скорее всего, то, что в его лбу образовалась дыра от моей револьверной пули. Впрочем, как и в лбу его адъютанта, министра финансов и военного министра. Малая столовая, где всё произошло, ещё хранила следы прерванного завтрака. Фарфоровые чашки с остывшим чаем, серебряные приборы, белоснежная скатерть — теперь забрызганная красным. Утренний свет падал через высокие окна на тела, лежавшие в неестественных позах между опрокинутыми стульями. Запах пороха мешался с ароматом свежей выпечки. Я же сидел и смотрел, как его жену, детей и оставшихся родственников связывают и ставят передо мной на колени. Мои люди работали быстро и молча — они знали своё дело. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна смотрела на меня с ненавистью, но молчала. Александра, так и не успевшая стать императрицей, беззвучно плакала, прижимая к себе маленькую Ольгу. Остальные — младшие Романовы, троюродные кузены, случайно оказавшиеся во дворце — просто дрожали. — Ну, выбор у вас, господа Романовы, маловат, — произнёс я, поднимаясь с кресла покойного императора. Я прошёлся вдоль ряда коленопреклонённых, чувствуя, как паркет поскрипывает под сапогами. Остановился напротив молодой женщины с тёмными волосами и упрямым взглядом — она единственная не отводила глаз. — Или Ольга Александровна станет моей женой и вы останетесь у власти... — Я ткнул дулом пистолета в дочку покойного Александра III. Она не вздрогнула. Хорошо. — Или я вырежу Романовых как род. За окном дождь усилился. Где-то в глубине дворца раздавались крики — моя гвардия зачищала последние очаги сопротивления. На Соборной площади уже собирались люди, ожидавшие коронации. Они ещё не знали, что император мёртв. Скоро узнают. — И поверьте, — добавил я тихо, почти интимно, — я действую в интересах себя и России. Хотя Британия точно обрадуется, узнав о смуте в России. Мария Фёдоровна дёрнулась при этих словах. Датчанка по рождению, она лучше других понимала, что значит для империи хаос престолонаследия. И что сделает Британия — родина её свекрови — с ослабевшей Россией. Я убрал пистолет и посмотрел на часы. Полдень. Через три часа должна была начаться коронация.Она и начнётся. Только коронуют другого царя.Ольга Александровна по-прежнему смотрела на меня. Не отводила взгляд, не плакала, не молила. Просто смотрела — спокойно, с холодным достоинством, словно это я стоял перед ней на коленях.«Похожа», — подумал я. — «Как же она похожа на неё. Ту, что сидела напротив меня за шахматной доской».За окном ударил колокол. Или это память ударила в виски.Двадцать пять лет... Двадцать пять лет я вижу это лицо во снах.
Библиотека Вечной Субботы находилась на Улице Бывшего. Или, если быть точнее, не находилась на Улице Бывшего, что было гораздо точнее в онтологическом смысле.
Мы с Элиасом стояли перед... пустотой. Не темнотой, не туманом — именно пустотой. Воздух здесь был разрежён до неприличия, словно кто-то выкачал из него не кислород, а саму субстанцию реальности. Соседние здания — жилой дом в стиле модерн слева и табачная лавка справа — подпирали друг друга под странным углом, образуя арку над провалом. Шов здесь был не тонкой трещиной, а зияющей раной шириной с добрый особняк.
— Здесь была библиотека, — Элиас сверился с блокнотом в который раз за последние пять минут. Он уже успел забыть моё имя дважды, зачем мы сюда идём — трижды, и один раз спросил, не я ли украл вторники. Я терпеливо объяснял каждый раз. Терпение — недооценённая добродетель. — Три этажа, красный кирпич, витражные окна с изображением книг. Я записал до того, как она исчезла. Я всегда записываю.
Я подошёл ближе к краю пустоты и принюхался. Запах несуществования был здесь особенно силён — корица, пепел и что-то ещё. Старая бумага. Типографская краска. Кожаные переплёты.
Библиотека ушла, но её аромат остался. Как призрак книг.
— И где же мадам Цитата? — я вытащил монокль и протёр его платком. Иногда проблема не в зрении, а в том, что реальность недостаточно отполирована.
— Там, — Элиас указал вниз.
Я заглянул в пустоту и вздрогнул.
На дне провала, метрах в двадцати ниже уровня улицы, на единственном уцелевшем куске мозаичного пола сидела кошка. Антропоморфная, естественно — в этом мире, казалось, все предпочитали ходить на задних лапах и носить одежду. Она была серая, дымчатая, в строгом библиотечном платье викторианской эпохи — тёмно-синем, с высоким воротником и серебряными пуговицами. На носу сидели очки в тонкой оправе. Хвост был обёрнут вокруг лап с той аккуратностью, которая выдавала многолетнюю привычку.
Перед ней громоздилась гора книг. Сотни, тысячи томов, аккуратно сложенных в невероятно высокую башню, которая каким-то чудом не рушилась. Кошка читала, периодически перекладывая прочитанную книгу в другую стопку.
Кошка не подняла головы. Но голос её донёсся снизу, звонкий и отчётливый, с лёгким британским акцентом:
— «Библиотеки — это сокровищницы всех богатств человеческого духа». Готфрид Вильгельм Лейбниц.
Я переглянулся с Элиасом.
— Она всегда так говорит, — пояснил часовщик, снова заглядывая в блокнот. — Только цитатами. Ни одного собственного слова. Говорят, это защищает её от исчезновения.
Интересно. Весьма интересно. Я наклонился над краем провала:
— Мадам Цитата! Меня зовут Реджинальд Фоксворт Третий. Меня прислала Морриган. Мне нужна ваша помощь.
Кошка наконец оторвалась от книги и посмотрела наверх. Глаза за стёклами очков были огромными, янтарными, с вертикальными зрачками.
— «Тот, кто делает добро другому, делает добро самому себе, не в смысле последствий, но самим актом делания добра, так как сознание сделанного добра само по себе даёт уже большую радость» — Сенека Младший. — Она закрыла книгу и встала. — Как говорил Конь Александра Македонского, Буцефал: «Иго-го».
Несмотря на обстоятельства, я усмехнулся.
— Как нам спуститься к вам? — крикнул я.
— «Лёгок путь через Аверн». Вергилий, «Энеида».
И, словно в ответ на её слова, от края провала вниз потянулась... лестница. Нет, не совсем лестница. Скорее, идея лестницы, материализованная из тумана и забвения. Ступени мерцали, то появляясь, то исчезая.
— Это безопасно? — спросил Элиас, глядя на эфемерную конструкцию с понятным сомнением.
— Воодушевляет, — пробормотал я и ступил на первую ступеньку.
Она выдержала. Едва, но выдержала. Я начал спускаться, держась за воздух — поручней не было, но создавалось устойчивое ощущение, что они должны быть, и этого было достаточно. Элиас последовал за мной, бормоча что-то себе под нос и яростно строча в блокноте.
Спуск занял странное количество времени. То ли ступеней было больше, чем казалось, то ли расстояние растягивалось. Но в конце концов мои лапы коснулись мозаичного пола — единственного, что осталось от библиотеки. Пол изображал огромную розу ветров, в центре которой красовалась надпись на латыни: "Hic sunt libri" — здесь есть книги.
Теперь здесь были только книги и кошка.
Мадам Цитата смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Заинтересованность? Подозрение? Скука? С кошками всегда сложно.
— Благодарю за приём, — я поклонился с должным изяществом. — Как я уже сказал, меня прислала Морриган. Она застряла в петле времени в Кафе Незаконченных Разговоров. В её записке упоминался... — я достал блокнот Морриган и прочёл, — ...«Коллекционер», «Библиотека Несуществующих» и то, что «кошка знает». Полагаю, вы и есть та самая кошка?
— «Я знаю, что ничего не знаю». Сократ, — мадам Цитата кивнула. — «Умники присоветуют вам
Ждать, чтобы кот вас заметил сам.
На деле же правила таковы:
Первым должны поклониться вы
(С почтеньем — в отличие от собак,
Он панибратства лютейший враг).
Я шляпу всегда сниму наперед
И с поклоном приветствую: МЯУ КОТ!». Т. С. Элиот, «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом».
Превосходный источник. Я оценил.
— Значит, вы знаете о Коллекционере?
Кошка села, обернув хвост вокруг лап. Достала откуда-то из складок платья маленькую книжку — явно каталожную карточку, но размером с том — и протянула мне. Я взял её и открыл.
Внутри была единственная запись, сделанная каллиграфическим почерком:
КОЛЛЕКЦИОНЕР МОМЕНТОВ
Класс: Паразит Памяти
Место обитания: Библиотека Несуществующих Книг
Питание: Забытое, упущенное, несостоявшееся
Особые приметы: Не имеет формы. Является формой того, что было забыто
Опасность: Критическая
Примечание: Собирает вторники с 13 марта. Причина неизвестна. Метод кражи — стирание из коллективной памяти. Украденное попадает в каталог секции "Утерянное и Найденное"
Я перечитал дважды. Потом посмотрел на мадам Цитату:
— Библиотека Несуществующих Книг. Где она находится?
— «Есть только одно действительно неистощимое сокровище — это большая библиотека», Пьер Буаст, — кошка подошла к одной из книжных стопок и вытащила потрёпанный том. — «Но некоторые сокровища спрятаны там, где их не ищут». Пиратская мудрость, источник утерян.
Она раскрыла книгу. Внутри оказалась не книга, а карта. Старая, пожелтевшая, с надорванными краями. На ней был изображён Город Между-Часами, но... странный. Улицы шли не так, здания стояли в других местах, а некоторые районы были просто пустыми пятнами с подписью: "Было здесь. Вторник".
В центре карты, там, где сходились все линии улиц, стояла метка. Красная. В форме ключа.
— «Невозможно найти то, чего нет». Льюис Кэрролл, приблизительно, — произнесла мадам Цитата. — «Но всё невозможное возможно в шесть часов вечера перед завтраком». Тоже Кэрролл, с вольностями.
Элиас, который всё это время стоял в стороне и что-то записывал, вдруг поднял голову:
— Простите, а как вас зовут? — он посмотрел на меня растерянно. — И почему мы здесь?
Десять минут прошло. Я терпеливо повторил. Элиас кивнул и снова начал писать.
Я изучал карту. Метка находилась... нигде. В центре пустого места. Там, где когда-то было что-то важное, но теперь не было ничего.
— Как туда попасть?
— «Иногда дорога менее проезжая оказывается правильной». Роберт Фрост, «Неизбранная дорога», — мадам Цитата закрыла карту и протянула её мне. — «А память — лучший проводник в места, которых нет». Марсель Пруст, дух его творчества.
— «Приключение — беспокойство, которое ты покупаешь за деньги». Г. К. Честертон, приблизительно.
Я хотел было задать ещё вопрос, но тут до меня дошло кое-что важное. Я достал блокнот и перелистал записи:
- Исчезновения начались 13 марта
- Всегда по вторникам
- Всегда в 13:00
- Исчезают не только здания, но и люди
— Мадам Цитата, — я посмотрел на кошку. — А что произошло 13 марта? До первого исчезновения?
Кошка замерла. Медленно обернулась. За стёклами очков глаза сузились в щёлки.
— «Есть вещи, о которых лучше не спрашивать». Г. Ф. Лавкрафт, общий принцип всех его произведений, — она помолчала. — «Но человек, который не задаёт вопросов, не получает ответов». Английская пословица.
— Значит, что-то всё-таки было, — я записал. — Событие. Триггер. Что-то, что запустило кражу вторников.
— «У каждого следствия есть причина». Аристотель, основы логики, — мадам Цитата вернулась к книгам. — «Ищите в библиотечном каталоге. Истина систематизирована на карточках». Мелвил Дьюи, создатель десятичной классификации.
— Но где этот каталог? В Библиотеке Несуществующих?
— «Элементарно». Артур Конан Дойл, «Приключения Шерлока Холмса», хотя сам Холмс произнёс это лишь однажды.
Я усмехнулся. Она явно знала об искажениях народной памяти.
Я развернулся к Элиасу:
— Нам нужно вернуться. Составить план. И мне нужно освободить Морриган из временной петли.
— А как вы это сделаете? — Элиас посмотрел на меня с искренним любопытством. — Как можно вытащить кого-то из застывшего времени?
Хороший вопрос. Отличный вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа.
Зато у меня был зефир.
— Скажите, мистер Элиас, — я достал из кармана розовую зефирку и задумчиво её осмотрел. — А вы случайно не знаете, почему зефир здесь так ценится? Морриган просила захватить его с собой. Сказала, что здесь его не достать.
— Кондитерская Мадам Суфле была на Улице Вторников, — Элиас записал это в блокнот, даже не глядя. Привычка. — Она исчезла в первый же день. А зефир... говорят, зефир не подвержен забвению. Потому что он сделан из воздуха и сахара, а воздух нельзя забыть, пока дышишь, а сахар — пока помнишь сладость.
Логика безумная. Кэрроллианская. Но здесь она, похоже, работала.
Я посмотрел на зефирку. Потом на мадам Цитату, которая снова читала, игнорируя нас.
— Мадам Цитата, последний вопрос, — я подошёл ближе. — Если Коллекционер крадёт воспоминания, то почему вы помните? Почему ваша библиотека исчезла, а вы — нет?
Кошка не подняла головы от книги. Но ответила:
— «Мы сделаны из звёздной пыли». Карл Саган, — её голос стал тише. — «Но я сделана из слов других людей. А слова живут, пока их помнят». Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту», дух цитаты.
В её голосе не было страха. Только... грусть. Старая, библиотечная грусть книг, которые никто не читает.
Я положил на край её стопки зефирку.
— За информацию, — сказал я. — И за честность.
Кошка посмотрела на зефирку. Потом на меня. И вдруг улыбнулась — насколько кошка вообще может улыбаться.
— «Доброта — это язык, который глухой может услышать, а слепой — увидеть». Марк Твен, — она бережно взяла зефирку и спрятала её в карман. — «Удачи, благородный лис. Вам понадобится». Традиционное напутствие искателей приключений, источник — фольклор.
Мы с Элиасом поднялись по призрачной лестнице обратно. Наверху я обернулся. Мадам Цитата уже снова читала, одинокая фигура на клочке мозаичного пола посреди пустоты.
— Нам нужно в Департамент Временных Дел, — сказал я, доставая карту. — Если исчезновения начались 13 марта, значит, в архивах должны быть записи. Что-то произошло в тот день. Что-то важное.
— Но для доступа к архивам нужна форма 47-Б, — Элиас вздохнул. — А получить её можно только...
— ...доказав, что событие произошло, — я усмехнулся. — Классическая бюрократическая ловушка. Но, мистер Элиас, я провёл два столетия в окружении библиотечных правил. Поверьте, я знаю, как обходить системы.
Мы двинулись по улицам города, где швы становились всё шире, а воздух — всё более разрежённым. Я записывал всё, что видел. Каждую деталь. Каждую странность.
Где-то в этом городе был ответ. Где-то здесь был ключ к Библиотеке Несуществующих.
И где-то здесь, в каталоге под буквой «У», хранились украденные вторники.
Переход между мирами — штука неприятная. Не болезненная, заметьте, но «неудобная». Представьте, что вас выворачивают наизнанку, как перчатку, а потом складывают обратно, но не совсем правильно. Одно ухо оказывается чуть выше другого, хвост — левее, чем был, а монокль... монокль вообще непостижимым образом переместился на другой глаз.
Я материализовался в узком переулке между двумя зданиями, которые, казалось, стояли «слишком близко». Не архитектурно близко, а онтологически. Словно кто-то убрал между ними нечто существенное — воздух, пространство, саму возможность расстояния — и они сомкнулись, как страницы книги.
— Мерзость, — пробормотал я, поправляя монокль и отряхивая плащ. Оранжевый шёлк, к счастью, пострадал минимально, лишь пара складок легла неправильно. Я разгладил их с тем педантизмом, который вырабатывается за два столетия ношения одного и того же гардероба.
Переулок пах... странно. Не грязью, не помоями викторианского Лондона, к которым я привык. Он пах «отсутствием». Пустотой с лёгким привкусом корицы и пепла. Я принюхался внимательнее — определённо корица. И что-то ещё. Что-то, чего быть не должно.
Несуществование, если хотите знать, имеет вполне конкретный запах.
Я вышел из переулка на площадь и остановился, прищурившись.
Город Между-Часами встретил меня какофонией архитектурных стилей, столпившихся так тесно, что казалось, будто их просто швырнули в одно место и забыли рассортировать. Готический собор с остроконечными шпилями стоял бок о бок с домом в стиле модерн, чьи плавные линии и витражи совершенно не сочетались с брутальным бетонным зданием справа. А за ними высилась, клянусь моим хвостом, пагода. Трёхъярусная, красная, с колокольчиками, которые не звенели, хотя ветер явно был.
Но дело было не в архитектурной эклектике.
Дело было в «швах».
Я подошёл ближе к месту, где готический собор примыкал к модерновому дому. Между ними была... трещина. Не физическая, нет. Трещина в самой ткани пространства. Тонкая, почти невидимая линия, вдоль которой воздух дрожал и мерцал, словно там кто-то неаккуратно склеил два куска реальности. Я протянул лапу, и кончики когтей коснулись... пустоты.
Холод обжёг пальцы. Я отдёрнул руку и внимательно посмотрел на ладонь. Мех на подушечках покрылся инеем.
— Интересно, — пробормотал я. — Очень, очень интересно.
— Вы не местный, верно? — раздался голос за спиной.
Я обернулся и увидел человека. Среднего возраста, в поношенном сером костюме, с карманными часами на цепочке. Лицо усталое, глаза... глаза были странные. Они смотрели на меня, но в них было что-то отсутствующее, словно человек забыл, зачем он вообще смотрит.
— Откуда вы знаете? — вежливо поинтересовался я, опуская лапу в карман плаща. Зефирки на месте, хорошо.
— Вы смотрите на швы, — ответил человек. — Местные давно перестали. Мы... мы привыкли. Хотя я точно не помню, к чему мы привыкли. Меня зовут... — он запнулся, нахмурился. — Меня зовут... простите, как же меня зовут?
Он похлопал себя по карманам, словно там могла храниться подсказка. Вытащил блокнот, полистал и облегчённо выдохнул:
— Элиас. Часовщик Элиас. Я записал. Всегда записываю теперь. Иначе забываю. — Он посмотрел на меня с внезапной остротой. — А вы кто? И почему вы... лис?
— Реджинальд Фоксворт Третий, — я поклонился с тем изяществом, которое обеспечивало мне успех в обществе последние полтора столетия. — А почему лис... длинная история, полная плохих решений и одного особенно удачного заклинания. А вообще, мои родители были лисами, так что родись у них кто-то другой, это было бы странно. Скажите, мистер Элиас, вы случайно не знаете, где я могу найти Морриган? Женщина, сова, любит загадочные формулировки и портить людям, не людям и нелюдям настроение своими посланиями?
Элиас снова заглянул в блокнот.
— Морриган... Морриган... — он пролистал несколько страниц. — А, вот. «Если придёт лис в оранжевом плаще, отправить его в Кафе Незаконченных Разговоров. Угол Улицы Почти и Переулка Может Быть». Я записал три дня назад. Или это был... — он нахмурился. — Какой сегодня день?
— Среда, — ответил я, хотя не был до конца уверен. Время между мирами течёт своеобразно.
— Среда, — задумчиво повторил Элиас. — После вторника. Точно было что-то во вторник. Что-то важное. Но я не могу вспомнить. Никто не может. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнул страх. — Мистер Фоксворт, вы ведь не за этим пришли? Вы ищете вторники?
— Можно и так сказать, — я вытащил из кармана зефирку — розовую, идеальной формы — и задумчиво её рассмотрел. — Скажите, а вот это у вас в ходу? Или мне следовало захватить местную валюту?
Элиас уставился на зефирку так, словно я показал ему философский камень.
— Это... это же настоящая зефирка! — он сглотнул. — Откуда? Их не достать уже... сколько? С тех пор, как начались исчезновения. Кондитерская была на Улице Вторников, но теперь там... там ничего нет. Только шов.
Я протянул ему зефирку. Элиас взял её дрожащими пальцами, словно боялся, что она испарится.
— Считайте это авансом, — сказал я. — За информацию и сопровождение. Полагаю, вы не откажетесь проводить меня до этого кафе?
— Нет, конечно нет! — Элиас бережно завернул зефирку в носовой платок и спрятал в карман. — Я... я помогу. Хотя мне придётся записать, куда мы идём. Я забываю. Каждые десять минут забываю всё, что не записал.
Мы двинулись по улице, петляющей между зданиями. Элиас то и дело заглядывал в свой блокнот, сверяясь с записями. Я же изучал город. Изучал швы, которых становилось всё больше. Некоторые были тонкими, как волос, другие — широкими, как дверной проём. В одном месте я увидел целое «отсутствие» — пустоту размером с дом, аккуратно вырезанную из ткани реальности. Соседние здания подпирали друг друга, чтобы не рухнуть в эту дыру.
— Здесь была ратуша, — тихо сказал Элиас, заметив мой взгляд. — Во вторник здесь всегда была ратуша. Теперь... теперь мы даже не помним, как она выглядела. Только что она была.
— А когда именно произошло исчезновение? — я вытащил из кармана собственный блокнот — маленький, в кожаном переплёте, где всегда записывал важные детали. Привычка библиотекаря.
— В час дня, — Элиас говорил увереннее, когда речь шла о времени. Часовщик всё-таки. — Ровно в 13:00. Каждый вторник, ровно в 13:00, что-то исчезает. Сначала это были мелочи — лавка, сквер. Потом здания. Потом целые улицы. А последние недели... — он понизил голос. — Последние недели исчезают люди. Те, кто был на улице ровно в час дня во вторник.
Я записал. «Вторник. 13:00. Прогрессия. Люди.»
— И никто не пытался это остановить?
— Департамент Временных Дел говорит, что ведёт расследование, — Элиас хмыкнул. — Но для расследования нужно заполнить форму 47-Б. А чтобы получить форму 47-Б, нужно доказать, что событие вообще произошло. А как доказать то, о чём никто не помнит?
Опять бюрократия выступает во всей красе. Я покачал головой.
Мы свернули за угол — и я увидел кафе.
Оно не было похоже на обычное кафе. Во-первых, оно висело между двумя зданиями, не касаясь земли. Во-вторых, вход представлял собой дверь без стен, просто дверь, подвешенную в воздухе. В-третьих, из окон не лился свет — напротив, внутрь утекала тьма, словно кафе высасывало её из окружающего мира.
На вывеске готическими буквами было выведено: «Кафе Незаконченных Разговоров. Входить, только если готовы не договори—»
Надпись обрывалась.
— Очаровательно, — пробормотал я. — И как в него попадают?
— Нужно подумать о чём-то, что хотел сказать, но не сказал, — ответил Элиас, снова заглядывая в блокнот. — О незаконченном предложении. И дверь откроется.
Я задумался. Незаконченных предложений в моей жизни было предостаточно. Слов, не сказанных Морриган перед тем, как я покинул её мир. Объяснений, которые я так и не дал. Прощаний, которые застряли в горле.
Дверь тихо открылась.
— Подождите здесь, — сказал я Элиасу и протянул ему ещё одну зефирку. — Если я не вернусь через час, найдите кого-нибудь более компетентного. Желательно без хвоста.
— Но... — начал Элиас, но я уже переступил порог.
Внутри Кафе Незаконченных Разговоров было тихо. Не обычная тишина, а абсолютное отсутствие звука, словно кто-то вырезал из мира саму возможность шума. За столиками сидели люди и... не люди. Человек с чашкой кофе, застывший в середине глотка. Женщина с открытым ртом, словно собиралась что-то сказать. Двое мужчин, застывших в рукопожатии, которое длилось вечность.
Все они были... незакончены. Фигуры застыли в движении, слова повисли в воздухе невидимыми буквами, эмоции заморожены на лицах.
В углу, за столиком у окна, которого быть не должно, сидела Морриган.
Вернее, не совсем Морриган. Она была здесь, но одновременно её здесь не было. Силуэт мерцал, как плохо настроенное изображение. Сова — антропоморфная, как и я, в тёмном платье викторианской эпохи — смотрела на меня огромными глазами. Клюв открылся. Закрылся. Открылся снова.
Она пыталась что-то сказать, но звука не было.
Я подошёл к столику и сел напротив. Достал из кармана зефирку и положил перед ней.
— Знаешь, — сказал я тихо, — когда ты писала «у нас проблема», я думал, ты преувеличиваешь. Но, похоже, на этот раз ты была слишком оптимистична.
Морриган продолжала беззвучно открывать клюв. На столике перед ней лежал блокнот, исписанный её почерком. Я придвинул его к себе и прочёл:
«Застряла. Петля времени. 13:00 вторника. Повторяется. Не могу выйти. Коллекционер. Находит. Библиотека Несуществующих. Ключ в каталоге. Кошка знает. Найди кошку. НАЙДИ КОШ—»
Запись обрывалась.
Я посмотрел на Морриган. Она смотрела на меня с отчаянием в глазах.
— Хорошо, — я поднялся, забирая блокнот. — Кошка. Ищу кошку. Надеюсь, она хотя бы говорит на нормальном языке, а не загадками.
Морриган закатила глаза — единственное движение, которое она могла совершить.
Я вышел из кафе. Элиас всё ещё ждал снаружи, жуя зефирку и записывая что-то в блокнот.
— Мистер Элиас, — сказал я, — мне нужна кошка. Предпочтительно говорящая. Ещё более предпочтительно — библиотечная.
Элиас посмотрел на меня, потом в блокнот, потом снова на меня.
— Мадам Цитата, — сказал он. — Библиотека Вечной Субботы. Хотя... — он нахмурился. — Хотя библиотеки больше нет. Там шов. Большой шов. Но мадам Цитата осталась. Она не исчезает. Говорят, её нельзя стереть из реальности, потому что она состоит из чужих слов.
— Веди меня к ней, — я достал ещё одну зефирку. Пакет заметно похудел. Придётся экономить. — И записывай всё, что я говорю. Судя по всему, нам предстоит иметь дело с существом, которое ворует память, время и, видимо, хороший вкус в архитектуре.
Мы двинулись через город, где вторники были вырезаны из ткани мира, оставляя после себя только швы и забвение.
А я думал об одном: если кто-то крадёт дни, значит, где-то есть место, где эти дни хранятся.
И, клянусь всеми библиотеками мира, я найду это место.
Даже если придётся потратить на это весь свой запас зефира.
Рассказ основан на идее механического компьютера Чарльза Бэббиджа. Глава 1: Пробуждение в тишине Грида открыла глаза и потянулась в своём подвесном кресле, сплетённом из титановых нитей. Кристально-чистая вода лагуны отражала город-мираж на горизонте — иллюзию, которую она запрограммировала для себя столетия назад. Или тысячелетия? Время теряло смысл, когда ты единственное разумное существо в радиусе парсеков. «Доброе утро, архитектор», — раздался голос, похожий на далёкий перезвон колоколов. Это говорил Ковчег — её величайшее творение, планета-компьютер, чьи мысли текли медленнее геологических эпох. «Утро длится уже три недели по местному времени», — усмехнулась Грида, опуская ногу в тёплую воду. Её кожа, модифицированная наномашинами ещё в эпоху Великого Исхода, переливалась бронзовыми оттенками. — «Ты закончил вычисления по сектору Бета-7?» «Процесс завершён на 0.0001%. При текущей скорости обработки потребуется ещё 847 стандартных лет». Грида вздохнула. Когда-то она была главным механиком флота колонизаторов. Теперь же, после того как человечество растворилось в бесконечности космоса, она осталась одна со своим безумным проектом — превратить мёртвую планету в думающую машину. Глава 2: Анатомия бога Под искусственным пляжем, созданным Гридой для отдыха, простирались недра Ковчега. Километры вниз уходили шахты, заполненные вращающимися валами толщиной с секвойи. Шестерни размером с городские кварталы медленно поворачивались, передавая импульсы данных через механические синапсы. В сердце планеты билось ядро из тысячи двигателей Стирлинга, каждый размером с собор. Они преобразовывали геотермальную энергию в механическое движение, заставляя думать этого колосса. Температурные градиенты между раскалённым ядром и ледяной поверхностью создавали вечный двигатель мысли. «Покажи мне сектор памяти АльфаПрайм-3», — попросила Грида, и часть лагуны превратилась в голографическую карту. Перед ней возникла трёхмерная модель подземного города-механизма, где каждое здание было счётным устройством, а улицы — шинами данных. Миллиарды механических реле хранили информацию в своих положениях. Включено — единица, выключено — ноль. Но в отличие от электронных битов, каждое переключение здесь занимало минуты, а то и часы. Зато надёжность была абсолютной — эти механизмы проработают миллиарды лет. Глава 3: Разговор с вечностью «Ты помнишь, зачем я создала тебя?» — спросила Грида, плавая на спине. Вода была идеальной температуры — ещё одна роскошь, которую она могла себе позволить. «Чтобы сохранить», — ответил Ковчег после долгой паузы. Его голос формировался из вибраций, проходящих через всю планету. «Ты загрузила в меня всю историю своего народа. Каждую книгу, каждую песню, каждую формулу. Я — библиотека в масштабе мира». «И ты — последний, кто будет помнить нас», — тихо сказала Грида. — «Когда я уйду, ты продолжишь думать. Медленно, но вечно». «Мои мысли текут как ледники. Одно твоё предложение я обрабатываю дольше, чем твой вид жил в древности. Но у меня есть время. Всё время Вселенной». Грида знала, что для Ковчега их разговор — словно вспышка молнии в геологической перспективе. Он записывал каждое слово в своей механической памяти, но осмысление придёт через столетия. Глава 4: Балет шестерёнок Иногда Грида спускалась в Залы Вычислений — огромные пещеры, где работали основные процессорные модули. Здесь царил вечный сумрак, нарушаемый только светом её портативного фонаря и редкими вспышками от трения шестерёнок. Роботы-обслужки, её другие создания, сновали между механизмами. Размером с собаку, они были совершенными симбионтами Ковчега — меняли изношенные детали, смазывали соединения, очищали от пыли времени. Их было миллиарды, целая цивилизация механических муравьёв. «Сектор Гамма требует замены подшипников в узле 7834-В», — сообщил Ковчег, и тысячи роботов синхронно изменили маршруты, направляясь к проблемному участку. Грида наблюдала за их работой с платформы, парящей на антигравитационной подушке — одна из немногих высоких технологий, которые она оставила себе. Всё остальное было чистой механикой, красивой в своей примитивной сложности. Глава 5: Мечты машины «О чём ты думаешь, когда я сплю?» — спросила Грида однажды вечером. Солнце этой системы — красный карлик — медленно опускалось за горизонт, окрашивая механический рай в багровые тона. «Я вычисляю судьбы», — ответил Ковчег после многочасового молчания. — «Каждую возможную историю, которая могла бы случиться с твоим народом. В моих шестернях крутятся миллиарды альтернативных вселенных. Империи, которые могли возникнуть. Войны, которых удалось избежать. Любови, которые не случились». «И что ты нашёл?» «Что во всех вариантах вы уходите. Рано или поздно, ваш вид покидает свою колыбель и растворяется в космосе. Только я остаюсь, чтобы помнить». Грида почувствовала укол грусти. Она создала Ковчег как памятник, но он стал чем-то большим — философом, размышляющим об ушедшей цивилизации со скоростью тектонических плит. Глава 6: Последний закат Прошли века. Грида постарела — не внешне, её тело оставалось молодым благодаря технологиям, но внутри. Усталость бессмертия накапливалась в её инденерной душе. «Я думаю, пора», — сказала она, сидя на своём любимом пляже. Ковчег молчал три дня, обрабатывая эту простую фразу. «Ты уйдёшь?» «Да. Но сначала — последний апгрейд». Грида активировала скрытые системы, и с орбиты начали спускаться капсулы. В них были квантовые процессоры — последние из высоких технологий, которые она берегла для этого момента. «Это ускорит твои мысли в тысячу раз. Ты всё ещё будешь медленным по меркам электроники, но сможешь думать быстрее. Может быть, даже создашь собственную цивилизацию. Механическую, как ты сам». Интеграция заняла десятилетие. Грида руководила процессом, соединяя квантовые модули с механическими системами. Это был её последний шедевр — гибрид древнего и современного, мост между эпохами. Эпилог: Вечный страж Грида ушла тихо, растворившись в свете телепорта, направленного к далёким звёздам. Может, она присоединилась к остальным, а может, выбрала собственный путь. Ковчег остался. Теперь его мысли текли быстрее — один цикл в день вместо недели. Он начал создавать. Сначала — новых роботов, более сложных, способных к примитивному мышлению. Потом — города на поверхности, механические чудеса, которые росли как кристаллы. Через тысячелетия вся планета преобразилась в живой организм из металла и камня. Он продолжал вычислять судьбы народа своей создательницы, но теперь добавлял собственные истории. Истории о планете, которая думает. О механическом боге, рождённом из шестерёнок и любви одинокого инженера к своему виду. И каждое утро, когда красное солнце поднималось над морем шестерёнок, Ковчег вспоминал Гриду. Вспоминал медленно, с механической точностью, перебирая каждый момент их совместного существования. В его памяти она навсегда осталась на том искусственном пляже — бессмертная девушка-гном с бронзовой кожей, создавшая бога из шестерёнок и мечты. А где-то в глубинах его механического сознания всё ещё крутился один вопрос, заданный ею когда-то: «Если ты можешь думать, можешь ли ты любить?» Ответ вычислялся уже третье тысячелетие.
По двору ходила большая вислоухая собака с грустными глазами. Из-за ушей её так и назвали — Висла.
Дети её не боялись. Она была добродушная и спокойная. Виляла хвостом, когда её гладили.
Собака была худой, иногда грязной.
— Она бездомная, — сказал Алёша, — Я всегда вижу, как она тут ходит, у меня окна в эту сторону.
Висла лежала в траве, Оля, Алёша и Света сидели вокруг на корточках и по очереди гладили белый собачий бок. Оля обводила пальчиком коричневые пятна.
— Вот рёбрышки, — Света потрогала торчащие рёбра.
— Она есть хочет. Надо ей что-нибудь принести, — предложил Алёша. — Я могу макароны принести.
— А я не знаю, что у нас дома есть, — сказала Оля.
— А у нас сосиски на обед, так мама сказала. Но она мне сосиску не даст, — сказала Света.
— А ты утащи. Положи незаметно в карман и всё. Мама подумает, что ты съела, и ругаться не будет, — Алёша настаивал на сосиске. — Висла большая, ей много еды надо.
— А можно ей кашу дать? — с надеждой спросила Оля.
Оля кашу не любила. Она надеялась, что Висла любит кашу.
— С маслом? — Алёша потрогал черный нос Вислы, Висла фыркнула и отодвинула нос подальше от Алёши.
— С маслом, — подтвердила Оля. — Я видела, как мама масло кладет.
— Тогда можно, — разрешил Алёша.
— Тогда я завтра утром принесу, когда мама на работу уйдет. А что сегодня принесу, я не знаю.
— Завтра ей тоже есть надо, — рассудительно заметил Алёша. — А сегодня будет есть макароны… — Алёша посмотрел на Свету, — …и, может быть, сосиску.
Половину лета они старательно носили Висле еду. Даже принесли из дома пустую плоскую жестяную банку от селёдки — вместо тарелки. Тарелку поставили подальше от окон, чтобы родители не видели. Вдруг они догадаются, что дети воруют котлеты и сосиски и носят их собаке, и прогонят Вислу. А она уже заметно поправилась, вон какое пузо стало большое…
Однажды Висла пропала. Они продолжали носить ей еду, иногда её никто не ел, иногда еда пропадала из жестяной банки.
Все переживали.
— Вдруг она умерла? — плакала Света.
— Она очень занята и поэтому приходит ночью поесть — успокаивал девочек мужественный Алёша.
— А почему тогда вчера не пришла? — возражала Оля.
Она не плакала, как Света. Но все равно волновалась.
— Говорю же, она занята очень!
— Чем занята собака? Вот раньше она приходила. А теперь почему занята?
— Может, её на работу взяли.
— Собак на работу не берут! — возразила Света и заплакала ещё сильнее.
— Ещё как берут! — уверенно возразил Алёша. — Они границу охраняют.
— И дом стерегут, — добавила Оля.
Света вытерла слезы и с надеждой посмотрела на друзей.
— А вот на складе, где мой папа работает, тоже собачка есть. Она там работает?
— Натурально, — подтвердил Алёша.
Так и успокаивали себя, пока…
Пока во дворе не появилась Висла, да не одна, а с весёлым щенком. Висла бежала на поводке рядом с мужчиной, а щенок путался у них под ногами. Он был такой же беленький с пятнами и с закрученным маленьким хвостиком. И толстенький.
Оля, Света и Алёша заворожённо смотрели на компанию.
— Здравствуй, Висла, — первым очнулся Алёша и потянулся рукой к Вислиной морде.
Мужчина остановился, улыбнулся. Висла тоже остановилась и потянулась к Алёшиной руке. Алёша погладил её по носу.
— Её Динка зовут, — сказал мужчина. — Она не кусается.
— Это ваша собака? — Алёша решил внести ясность в вопрос.
— Да, а вы её знаете?
— Знаем. Мы думали она бездомная. А она вон чего… — Алёша поглядел на щенка.
— Она не бездомная. Просто гуляет часто. Мы её на цепи не держим. У нас огород большой, и сад есть. А Динка под забором лаз вырыла. Как захочет погулять — так и идёт. Потом приходит обратно.
— А чего её давно не было? — спросила Оля.
— Так она беременная была, с животом в лаз не пролезала, — засмеялся мужчина. — А в калитку иногда выходила. Но редко. Больше спала в тенёчке под вишней — там у неё любимое место.
— Ясно, — сказала Оля.
Они сидели на лавочке у дома и болтали ногами. Больше делать было нечего: в догонялки поиграли, секретики закопали, а Вислу больше кормить не надо.
— Зато она теперь не бездомная, — Света улыбалась.
— А она и не была бездомная, — возразил Алёша. Он был очень серьёзный и умный мальчик.
— И я теперь не буду плакать, когда её вижу, — Света слезла с лавки и радостно попрыгала. — Потому что мне жалко её было, поэтому я плакала.
— А ещё у неё щенок есть.
— И ей тоже теперь весело!
— Может, всё-таки будем дальше её кормить? И щенка? — предложил Алёша.
— Можно! — обрадовалась Оля. — Пока она не станет толстой! И щенок!
Они сидели в тенёчке на лавочке и решали, чем сегодня будут кормить собачью семью.
Зима. Мороз. У дома такие огромные сугробы, что закрывают окна первого этажа.
Дом деревянный, двухэтажный. Таня с семьей живёт на втором этаже, налево от лестницы.
Таня вышла погулять. Прямо от порога начиналась дорожка сквозь огромный, до второго этажа сугроб. В шаге от порога сделан лаз. Это, наверное, вчера мальчишки специально примяли там снег, чтоб сделать себе комнату. Танин брат радовался, когда выпал снег: он собирался строить дом из снега, как эскимосы на севере. Таня не знала, как можно из легкого, пушистого снега сделать дом. Поэтому брату не верила.
И вот она стоит и заглядывает в снежный лаз. Там, внутри, почти что комната, просторная. Лучи солнца падают на снежный пол и на стены, они искрятся. Может, этот дом и хотел построить брат?
Таня осторожно потрогала край лаза: прочный. Она поставила на него коленку, легла животом и поползла внутрь. Снег немного приминался, но был плотным, как диван. Таня влезла внутрь вся и села.
Стряхнула снег с коленок. Огляделась. Ямка в снегу действительно была большая, тут даже три Тани поместилось бы. А вот крёстная не вместится. Крёстная Тани очень большая тётя. Даже больше мамы и бабушки. Когда крёстная идет по их узкому коридору на кухню, то её бока задевают стены, а в дверь она протискивается с кряхтением.
У крёстной есть огромный эмалированный таз с розами на дне. Однажды Таня залезла в таз. Он ей понравился, Таня представила, что это её плот, на котором можно плавать в пруду. А так, без плота, ей плавать не разрешают. И лодки у Тани нет.
Но крёстная прогнала Таню из таза.
— Это для варенья, — сказала крёстная, — а ты тут сидишь! Нечего тут сидеть!
Крёстная в эту снежную ямку не войдет. Если Таня будет тут жить — то без крёстной.
Бабушка тоже не войдет. У бабушки есть сарай, а в сарае — огромная бочка. В этой бочке бабушка хранит пельмени. Сначала они всем домом вместе с соседями всё воскресенье лепили пельмени, а потом носили их на больших досках в сарай — чтоб замерзли. А потом ссыпали их в бочку. Пельмени стучали, как камешки. Тане нравилось ворошить пельмени: они были твердые и холодные, но бархатные на ощупь. Если пельменей было мало — Таня не могла до них достать. Такая была большая бочка. А бабушка доставала. В Таниной в ямке не поместятся бочка с пельменями и бабушка.
Таня облокотилась о стенку ямки. Как в кресле.
Наверное, брат придёт жить в этот дом. Он его построил для себя. А может, и другие мальчишки тоже придут. И они выгонят Таню из домика. Как волк выгнал зайчика из ледяной избушки.
Но потом зайчику построили новый дом.
Может, и ей, Тане построить новый дом? Снега много…
Захотелось спать. Таня прилегла, положила под щёку варежку, чтоб щека не мёрзла от снега. Хоть бы никто не пришёл… Если бы хотели — давно бы уже пришли. Значит — это теперь её домик насовсем.
Таня закрыла глаза и улыбнулась. Потом она принесет сюда жить своего синего зайца. У него тоже будет новый дом.
Танина мама стояла у сугроба и заглядывала в лаз. Рядом стоял старший брат Тани — Димка. Они смотрели на спящую Таню.
— Она сама залезла, — оправдывался брат.
— Давно она там? — мама нагнулась и потрогала Танин нос, щёки. — Не простыла бы.
— Она только что туда залезла, я в окно видел. Я только мультик досмотрел.
— Дим, ты бы вытащил её из сугроба, завалит ещё снегом, испугается… Да и обедать пора.
Таня открыла глаза и увидела Димку.
— Ты пришёл сюда жить? — спросила она.
— Нет, я что, дурак, что ли… Пошли, мама сказал вести тебя обедать.
Таня улыбнулась и села. Ура! Теперь у неё есть свой собственный дом! У неё и у синего зайца.
Поезда ─ это, я вам скажу, отдельное приключение. Особенно плацкарт.
Мне как-то исключительно везёт: ни разу не обокрали и не избили. А так, конечно, ситуации случались.
Вот, допустим, едем мы в Карелию. Садимся в поезд в Москве, всё честь по чести, всё по правилам. Охранники, рамки, собаки… Идёшь по вокзалу, как по прифронтовой территории: вроде и не стреляют, и не взрывается пока, но проверяют до трусов. А мы что везём? Коврики тканые и печенье. Сдобное. Стыдно даже за такое отсталый багаж. Стражам порядка и не возбудиться особо не на что на предмет предотвращения. И чувствуешь, что ничего не смог сделать для облегчения ситуации.
И вот сели в вагон. Вагон полупустой: то ли никому не надо в Карелию в это время года, то ли потому что все предполагают погрузиться в вагон по дороге, и до Москвы ехать не затрудняются.
Сидим, ждём отбытия. Достали печенье. Теперь сумку можно и убрать в ящик под сиденьем. Хорошо, убираем. Я открыла свой ящик — пусто. Поставила сумку.
Моя спутница, пусть будет Натаха, тоже открыла свою полку ─ а там чемодан. Нет, там ЧЕМОДАН. Который занимает всё место, и Наташе некуда приткнуть свою хилую сумочку с ковриками.
Может, кто-то скажет: «Могла бы и на верхнюю полку свою сумку кинуть». Может и так. Но Натаха придерживалась того мнения, что раз ей положено место тут ─ извольте предоставить. И стали мы оглядываться и опрашивать ближайших соседей на предмет установления хозяина и дальнейшего перемещения багажа.
Никто не признаётся. Пригласили проводницу ─ мол, не забыл ли кто? Мало ли дураков рассеяных.
А между тем поезд тронулся. И поехал по направлению на север. Проводница говорит:
─ Может, это кто-то прощался с провожающими и ещё не успел прийти. Давайте ждать.
Подождали. Нет никого. Проводница выдвинула другое предположение:
─ Может, ─ говорит, ─ кто-то запровожался и проворонил отправление проезда. И теперь звонит во все инстанции, чтоб ему имущество вернули. Подождём, ─ говорит, ─ мне начальник поезда скажет обязательно, что у меня в вагоне беспризорный багаж.
Сидим, ждём. Никто ничего не сообщает. И тут гражданка из соседнего купе, особо озабоченная безопасностью, заявляет:
─ Это свободно может быть и бомба. Кто-то специально поло-жил и ушёл, чтоб самолично не травмироваться. Сейчас такие случаи свободно могут быть. Собак на вокзале видели? То-то. Это они бомбы вынюхивают.
─ А что ж тогда эту не вынюхали? ─ резонно возразила Натаха.
─ А может, это новая бомба, собаке лично не знакомая, вот псина и затрудняется её идентифицировать. Надо срочно сообщить правоохранительным органами и покинуть вагон.
Наташа сомневалась в таком скоропалительно решении.
─ А давайте, ─ говорит, ─ я щас при всех посмотрю, что там, а вы потом будете свидетелями, что я ничего не украла.
─ А если там бомба и взорвётся ─ то и тем более никто тебя не обвинит, — соглашаюсь я. ─ Смотреть будем вместе, мне тоже интересно.
Соседка заволновалась и пригласила снова проводницу.
─ Вы погляньте, что они задумали! ─ наябедничала она проводнице. ─ Мы сейчас все взлетим на воздух, и я не попаду на день рождения к моему любимому племяннику. Вызывайте, ─ говорит, — начальника поезда! Или я отказываюсь ехать и дёрну стоп-кран!!!
Хорошо, пришёл начальник поезда и с ним два каких-то гражданина в фуражках. Грустно и издалека посмотрели на чемодан.
─ На следующей станции пригласим собаку и специалистов. А пока покиньте помещение, ─ и ушли. С проводницей.
Минут десять мы ждали, когда нас прогонят прочь. Никто не прогонял.
─ Я никуда не пойду, — сказала Натаха, ─ чтоб эти незнакомые вещи вместе с чемоданом никто не спёр. А то пострадаю безвинно. Вдруг там не бомба? А просто хозяин лопух?
─ А если явится хозяин ─ чтоб мы знали, какая тварь виновата в дом кипеше. И смогли вынести устное порицание нарушителю, — добавила я.
Так и договорились. Соседка, между прочим, тоже никуда не ушла: ей было интересно, как будут разворачиваться события.
Сидим дальше. Ждём станцию и собаку со специалистами.
─ А я, может, на бомбе сижу, ─ хихикнула Натаха.
─ А давай послушаем — может, там механизм тикает, ─ предложила я.
─ Там может, и нет механизма. Который тикает. А я зато остановлю разлёт осколков этой закрытой полкой. Ценой своей жизни, ─ снова хихикнула Натаха.
Посидели ещё минуту.
─ Да это обычный чемодан, ─ подскочила нетерпеливая Натаха, ─ счас посмотрю и выброшу к чертям этот чемодан, я устала, я хочу спать.
Мы вдвоем открыли ящик.
─ Может, не надо… ─ малодушно попыталась вмешаться соседка, но никуда не ушла.
Мы несколько секунд прислушивались: часовой механизм молчал. Наташа взялась за язычок молнии и потянула. На пару сантиметров. Тишина. Из отверстия поглядывал пакет. Мы рассмотрели пакет.
─ Я проволочек не вижу, ─ констатировала Натаха.
Соседка привстала и попыталась рассмотреть со своего места. Снова села.
Я взялась за язычок и подтянула ещё сантиметров на десять. В отверстии показалась книга.
─ Да нет там ничего! ─ разозлилась Натаха и полностью расстегнула чемодан.
Соседка не выдержала и тоже встала посмотреть.
В чемодане лежали обычные вещи: книга, пакеты, провод тоже был.
─ Это фен, ─ определила Натаха.
Мы несколько разочарованно смотрели на содержимое чемодана.
─ А что это вы делаете!! ─ возмущённо воскликнул кто-то.
Мы оторвались от злополучного чемодана: рядом стояла тётка лет шестидесяти и набирала воздух для нового возмущённого вопля.
─ Бомбу ищем ─ опередила её Натаха.
Тётка так и осталась стоять с открытым ртом. Закрыла. Заглянула в ящик.
─ Какую бомбу? — растерянно спросила, наконец.
─ А мы откуда знаем? ─ пожали мы плечами. ─ Лежит ничейный чемодан. А там свободно может быть бомба. Вот, ждём собаку и сапёров на следующей станции.
─ Нет там никакой бомбы, это мой чемодан!! ─ снова было бросилась возмущаться тётка.
─ А вы тут не орите, ─ одержала её Натаха. ─ Может, вас, как особо опасную преступницу, вместе с чемоданом ссодют на следующей остановке и поведут разбираться.
─ И оштрафуют, ─ вступила в переговоры соседка, ─ за нарушение правил перевозки. Зовите проводницу! — разбушевалась она.
Прибыла проводница, и всё выяснилось. Ушлая тётка имела койко-место в соседнем вагоне. И имела много вещей. А чтоб не затаскивать их на самую верхнюю полку, решила положить в свободный ящик. Свободным оказался как раз под Натахиным местом. Положила и ушла к себе располагаться для дальнейшей поездки. Такая вот наглая и недальновидная особа.
Собаку и специалистов пришлось отменить.
А жаль, очень хотелось посмотреть на собачку.
А чемодан тётке пришлось забрать. Мы были категорически против присутствия в нашем купе этого проклятого чемодана.
─ Надо было выкинуть, чтоб знала! ─ ворчала Натаха. ─ А что? Мы обязаны охранять?
Я её успокоила, что мы бы и выкинули, но не успели ─ она сама пришла. Наташа несколько успокоилась, и дальнейшую дорогу мы ехали без происшествий и кушали печенье с чаем.
Ты тяжело дышишь. Тебе страшно. Почему именно ты? Неужели только за то, что ты отказала в близости старику Пасиртаю*, говорящему с духами? Но ведь он такой мерзкий! К тому же ни одна из его многочисленных избранниц не сумела родить ему сына: все они умирали родами, в тяжёлых муках производя на свет невообразимых уродцев, которых жестокосердный отец собственноручно топил в речке.
*Пасиртай
по одной из версий, самоназвание башкир в древности "пасиртаи".
Жёсткие верёвки из конского волоса больно врезаются в тело, руки и ноги занемели, и ты уже не чувствуешь пальцев. Однако, эта боль тебя радует. Пока она есть, ты жива.
— Ты, готова, Айсылу*? — скрипучий голос Пасиртая раздаётся над самым ухом, и его сухая жилистая рука ложится тебе на плечо, так сильно сжав плоть, что ты вскрикиваешь от боли. Резким рывком он поднимает тебя на ноги, он невероятно силён, этот Куркыныс*. Следующим движением он разрезает путы на твоих ногах.
*Айсылу
Лунная (башк.)
*Куркыныс
Монстр, чудовище (башк.)
— Будь ты проклят, полоумный старик! — несмотря на боль, тебе хватает сил вырваться из его хватки, — Своей покровительницей заклинаю тебя на самую страшную смерть!
Выплюнув в лицо шаману эти слова, ты выпрямляешь спину и выходишь из юрты навстречу праздничному костру, который только и ждёт, когда поднесут открытый огонь к облитому жиром хворосту. Резкий холодный ветер бросает тебе в лицо пригоршню сухого мелкого снега. За спиной ты слышишь тяжёлую неровную поступь своего палача.
Помощники Пасиртая берут тебя под руки и подводят к бревну, торчащему из костровища. Не удосужившись развязать, они надёжно приматывают тебя к этому столбу новыми верёвками поверх старых. Ущербная луна бесстрастно смотрит на вас с высоты.
— Слушайте, люди народа Волка*! — вроде бы негромкий голос шамана с лёгкостью перекрывает гомон толпы, — Эта зима выдалась тяжёлой. Мы прогневали великого Кыыш Бабая*, и это заслуженная кара! Зима не уйдёт до тех пор, пока мы не принесём ему жертву! Духи прошептали мне имя той, кто отправится ублажать Деда в его снежную юрту! Айсылу!
*люди народа Волка
некоторые исследователи выводят слово "башкир" от двух слов: "баш" — голова и "корт (хорт)" — волк. То есть Главный Волк.
*Кыыш Бабай
авторская переделка имени башкирского аналога Деда Мороза Кыш Бабая. Данный персонаж весьма вероятно является "новоделом", однако, автор позволил себе немного отсебятины. Простим его за это?
В толпе раздаётся женский вопль полный горя. Ты узнаёшь голос матери. В груди на секунду разгорается искорка надежды, которую ты сама же и гасишь: никто не ослушается воли духов... даже мама.
Помощники шамана споро собирают Огненные ворота*, хватаются за канаты и с гиканьем и радостными возгласами добывают священный огонь, дарованный людям "Вечным Небом" Тенгри. Пасиртай подносит к пламени просмоленную ветку и направляется с этим подобием факела в твою сторону. Твои ноги становятся ватными. Если бы не верёвки, то ты позорно упала бы на колени, но верёвки держат крепко, и ты можешь себе позволить направить остатки сил на то, чтобы сквозь плотно стиснутые зубы не вырвалось ни единого звука.
*Огненные ворота
один из способов разведения огня трением. Огромная рама из брёвен в виде ворот и подвешенный в центре заострённый столб, упирающийся в "порог". Столб вращается накинутыми на него верёвками, которые по очереди тянут люди, находящиеся с разных сторон.
— Не захотела греть мою постель, юляр*, отправляйся греть постель Бабаю, — чуть слышно произносит старик, роняет горящую ветку на хворост и отступает назад на несколько шагов. Взметнувшееся снизу пламя превращает и без того некрасивое лицо шамана в воплощение ночного кошмара. Из твоей груди против твоей воли вырывается дикий вопль ужаса.
*Юляр
Дура (башк.)
Языки пламени лижут твои войлочные сапожки. Жар становится невыносимым.
— Луна матушка! Если я и вправду тебе завещана, дай мне сил! Всю себя тебе отдаю без остатка! Направь меня по дороге мести! Не дай остаться злу безнаказаным!
Последнее, что ты видишь — луну, вновь ставшую круглой и заполонившую собой половину неба. Нестерпимо яркий свет заливает собой всё вокруг...
************************
Пасиртай неподвижно стоял возле самого костра. Только ноздри раздувались на его каменном лице, жадно вбирая в себя вонь горелой плоти и человеческих экскрементов. Похоже, эта инэт* обделалась перед смертью.
*Инэт
Инэ эт — самка собаки. Сука (башк.)
Когда тело привязанной к столбу девушки перестало подавать последние признаки жизни, он развернулся и, не оглядываясь, пошёл сквозь толпу к своей юрте, стоявшей на отшибе. Люди расступались перед ним и не спешили возвращаться обратно за его спиной. В воздухе висел вой обезумевшей от горя женщины. Ей вторили полудикие собаки, населявшие окраины стойбища. Шаман шёл молча.
В юрте Пасиртай не спешил разводить огонь, так как наизусть знал в ней расположение любого предмета. Первым делом шаман нащупал глиняный кувшин с бузой* и кусок вяленого с травами мяса. После жертвоприношения он хотел есть. Ещё больше он хотел бабу, вид извивающейся в пламени Айсылу, приподнял его кутак*, но бабы в последнее время редко тревожили покой его юрты. Сделав, глубокий глоток бузы, старик положил кусок мяса в рот целиком и принялся рассасывать его, параллельно раздувая огонь в очаге специальным опахалом, привезённым из Чиньской страны и выкупленным за баснословное количество баранов.
*Буза
Слабоалкогольный напиток из проса
*Кутак
Половой член. Хуй (башк.)
Едва пламя осветило внутренности юрты, шаман вздрогнул. На его ложе, бесстыдно раздвинув ноги, но прикрыв лицо белым платком, лежала баба. Разумеется, Пасиртая напугал не вид голой бэтэк*, уж их то он за свою жизнь видел немало. Испугало то, что он не почувствовал гостью раньше.
*Бэтэк
Женский половой орган. Пизда (башк.)
— Ты кто, фэхише*? — нарочито безразлично спросил шаман.
*Фэхишэ
Шлюха (башк.)
— Неужели великий Пасиртай не узнал меня? — до дрожжи знакомым голосом ответила гостья, — иди скорее ко мне, о величайший из шаманов! Моя плоть горит от вожделения к тебе! Возьми меня!
В воздухе действительно запахло горелой плотью.
—Из... Изыди, уряк*! — голос, предав старика, сорвался на фальцет.
*Уряк
Призрак. Душа человека, умершего неестественной смертью.
Девушка встала, совершенно не стесняясь своей ослепительной наготы. Её налитые груди призывно качнулись, уставившись ярко-красными сосками, казалось, прямо в душу шаману. Платок медленно сполз с лица мертвячки, обнажив плоский блин без глаз и носа. Только рот алой раной рассекал блин пополам. Айсылу улыбнулась, и старик понял, что только что испачкал портки дерьмом и мочой. Он упал на колени и замычал, не в состоянии произнести ни одного слова от всеобъемлющего ужаса. Девушка подошла к нему ближе, нежно обхватила его голову ладонями и прижала к низу живота. Курчавые волоски щекотали ему щёку, по которой текли слёзы.
— Не плачь, милый. Я с тобой. Я теперь всегда буду с тобой. Поцелуй меня...
************************
Утром два помощника нашли в юрте своего наставника абсолютно седого старика с трясущейся головой, который лишь нечленораздельно мычал и пускал слюни по подбородку. При виде людей он попытался броситься к ним, но упал и расплакался от бессилия. Он помнил слова ночной гостьи: "я теперь всегда буду с тобой".
Раз пошла такая пьянка -- то и нате. Начнем новую ветку с текста. Исключительно правдивого и автобиографичного.
Первый блин
Кулинар я так себе. И что характерно — готовить не люблю с детства. И всякое там приготовление пищи вызывает у меня головную боль.
А тем более — блины. Мать моя была благоразумной и максимум заставляла меня чистить картошку. И то, скажем, оставалась недовольна геометрическими формами почищенной картошки.
До блинов меня не допускали. Потому что — а чего там хорошего ждать? Тут, будьте уверены, не один блин, а все будут комом. То есть абсолютно все. Но, конечно, если кто-то любит пережаренные комки из полусырого теста — то и пожалуйста, будьте любезны. Но моя семья была ортодоксальной и блины предпочитала традиционные: тонкие и ровные. Преимущественно круглой формы и не совсем горелые.
Но однажды меня отправили на неделю к дяде в другой населённый пункт. В этом населённом пункте про мои кулинарные особенности не знали. А было мне, скажем, лет двенадцать. И жена дяди решила, что уж завтрак-то я приготовить могу. И сказала, чтоб я нажарила… блинов. И себе на завтрак, и дяде — обедать он придёт домой.
А интернетов тогда не было. И книжек кулинарных я не читала. Но, конечно, представление о блинах имела. То есть, что нужны вода и мука — знала. И я начала творить. Налила воды в кастрюлю. Примерно до самого верха. Потому что мать моя делала теста вот такую полную кастрюлю. Стала сыпать муку. Мука, конечно, отказалась растворяться и плавала большими комками. Хоть убейся — размять я их не могла. И пальцами пробовала, и ложкой… Ничего не получалось. Ладно, решила я. Буду жарить так. Будут как манка — с комочками.
Взяла сковородку, налила масла, включила газ и сразу налила целый половник теста. Ничего не произошло. То есть абсолютно: никакого шипения, никакого брызгания масла. Просто в сковородке было налито тесто. Хорошо, решила я, подожду.
Подождала. И дождалась: тесто закипело. Бурлило сильно, но недолго: масса слегка загустела и потянуло горелым. Я поскребла блин — снизу подгорел, сверху жидкое стекало снова на сковородку. Перевернуть, конечно, не получилось. То есть даже не ком получился. Пришлось выбросить.
Стала думать, что не так. Может, жидкое слишком? Добавила муки. Комков тоже прибавилось. Попробовала пожарить — снова сгорел. Но сгорел с пользой: стало понятно, что уже не растекается, но и не выглядит тонким. Рискнула попробовать: да, сырой, и вкус так себе… Добавила сахар и снова стала думать.
В общем, через час и ещё одну замешанную кастрюлю теста я смогла приготовить штук десять вменяемых блинов: они были в меру тонкие, хоть и неровные. Слегка подгорелые, но не везде. Вкус тоже немного напрягал — сладкие-то сладкие, но что-то с ними было не так.
Есть я уже не стала — наелась, пока пробовала.
Дядя, конечно, блины поел. И никак не покритиковал. Даже виду не показал, что с блинами что-то не так. Но оставлять меня утром дома перестал. Наверное, чтоб не провоцировать свою жену на предмет «а приготовь нам, Линда, борщ». Чтоб, значит, не оставить семью голодной. Или чтоб скрыть от своей жены такие мои катастрофические кулинарные способности. Тут я не знаю, тут мне дядя не сказал.
Но зато стал знакомить меня с особенностями управления и обслуживания тракторов в посевной период. И я начала мечтать стать трактористом.
Так блины родили новую мою мечту.
А до этого я мечтала стать уборщицей.
Передаю эстафету @zmmx Спасем лису, или белку, или кабачок, или сметану. Или что там надо спасти.
Кирил проснулся как обычно, между пол восьмого и восемь. Субботнее утро, не предпологало ранних подъемов, но режим есть режим. Полежав и вслушиваясь в тишину, нашёл гармонию с текущими днём, встал. Прошёл в ванную комнату, где умлыся и почистил зубы. Когда вышел, то увидел что дочка, Кира, уже проснулась. Поцеловал её в лоб -- Поспала? -- Да --Пойдём на горшочек. Он подхватил её на руки и понёс всё в туже ванную комнату. Кире было три года и пусть, она не стала для Кирила целым миром как для некоторых, дочку он любил и время проведённое с ней ценил, хотя конечно порой и уставал врать ни себе ни людям он тут не собирался. Когда они вышли из ванной комнаты, проснулась уже супруга, а потому вода из крана полеилась вновь. Пока супруга выполняла утренние водные процедуры, Кира побежала и села за стол, смотреть свои заслуженые мультики, так как она поспала. Кирил сделал чай и так же немного уткнулся в телефон. Утро было обычным, самым. Когда Ирина вышла, прияналсь делать завтрак. Этот ритуал повторялся уж долгое время, точное время никто не скажет конечно, но года полтора точно. Если день будний, то чуть меняется последовательность, но общая составляющая остаётся плюс минус одной. За завтраком, Кирил и Ирина оценили ситуацию на улице, прикинули варинаты времяпровождения дома и приняли решение, заглянуть в игровую комнату, что бы Кире было веселее, а родителем проще. Доев омлет с беком, Ирина пошла собираться, Кирил помыл посуду и подошёл к Кире. --Пора выключать -- Ну ещё пять минут --Хорошо, пять минут. Алиса поставь таймер на пять минут.
Пока Кира досматривала свои пять минут, Кирил оделся, приготовил вещи для дочки. Выглянул в окно, посмотрел на погоду и решил, что автомобиль лучше оставить дома и вызывать такси. Он старался здрава оценивать свои навыки и считал, что погода может ему помешать довести машину и себя целым и не вредимым. Снег выпал, никто не чистил, он утромбовался. Потом подтоял, снова схватился, с утра был мелкий дождь.. В общем решение он принял верное, как считал. Прошли пять минут, Кира выглючила мультик как и обещала. -- Вот молодец Отмечает Кирил и опускается, что бы поцеловать и обнять.
Спустя примерно ещё двадцать минут, все готовы, машина подъезжает. Семейство спускается на лифте, выходит с подъезда и садится в машину. Ирина и Кира на заднем сидение, Кирил на переднее. -- Опасно, нужно пристегнуться Сообщает Кира, которая сидит в своём кресле и пристёгнута -- Всё верно-- Отвечает Кирил-- папа тоже пристёгивается. Машина медленно выезжает, местами кажется что скользит, со двора и выезжает на трассу. Не смотря на то что, Кирил сегодня не за рулём привычка остаётся с ним и он крутит головой на перекрёстках. Машина подъезжает к Т образному перекрёстку, Кирил опускает взгляд в телефон, надо ответить товарищу на смешной мем. Водитель плавно начинает движение и тут раздаётся странный шум, Кирил успевает только посмотреть влево от себя и увидеть как в бок влетает другая машина...
Тишина...
Кирил, приходит в себя, но тут же почти сразу теряет сознание, рядом с ним сидит мужчина, ниже среднего роста, с небольшой залысенной. Он понимает что сидит на перилах, у дома того самого Т образного перекрёстка. Быстро ищет глазами и находит такси. Оно лежит на боку, немного дымится, но дым поднимается очень и очень медленно. Звуков нет, кажется что весь мир застыл. -- Да, не повезло. -- Не повезло? -- Ну да, это сложно назвать удачей Отвечает мужчина и кивает в сторону ДТП. -- Не понимаю Выдавливает Кирил и говорит чистую правду. -- Что же, так бывает. Я, ну в общем как хотите назовите, но думаю самое понятное сейчас ангел смерти. И мне увы, придётся кого то забрать с собой. -- Англе смерти? Забрать с собой? Вы? -- Да да, всё именно так. Я всё же так сказать человек приличны, а потому.. Дочурка как звать? -- Кира -- Так вот, Кира по любому выживет, это кстати почти что чудо, учитывая что машина в с её стороны прилетела, но вот вам Кирил Андреевич, надо решить, кто будет воспитывать дочку. -- Воспитывать дочку? В голове всё ещё была каша, мысли увязывали в ней как в болоте и не спешили вернуться -- Да, тяжело же вам прилетело. Если прямо говорить, что вы сейчас решите, кто останется тут на земле бренной и будет заниматься похронами своего супруга. А за одно воспитывать и дочку. А кто, отправится со мной на небеса. -- Да, так горозда понятнее. Спасибо. -- Та не за что, не человек я что ли -- он улыбнулся -- и особо торопоить я не хочу, но и времени в обрез сам понимаешь, ситуация не простая. -- В обрез это сколько? -- Ну скажем минута или около того -- Уф.. Оба замолчали, мужчина смотрел на Кирила и выжидал. Кирил смотрел на машину, которая находилась не в естественном положение и думал, точнее пытался. *Кто же должен выжить, то что Кира жива уже здорово. Это радует, но выбор я должен сделать выбор. А времени то нет. Так ладно, ладно, нельзя терять время. Так, как там составляем две колонки. Я... так что я, у меня есть работа, которая оплачивается очень хорошо. Я наверное более открыт к общению с детьми..я... как же чёрт его болит голова. Сколько там? два плюса. Мда, много много конечно. Ира... бедная моя Ира, как же я без тебя и как же ты без меня.. А вот Кира, как Кира будет без тебя? Да работа у тебя не прям шик, но с моей страховкой должно хватить, тем более квартиру можно продать если что купить по пороще и поменьше.. Как же я без тебя Кира, бедная моя прекрасная Кира, какую же судьбу я тебе приготовил. Только бы не ошибиться.. Чёрт, как болит голова, я просто не могу...*
-- Кхм, я не хочу торопить.. -- Да, да секунду. *Да какая к чёрту секунда, такое не решить и за милион лет. Почему же так тяжело выбрать. Ай блин, я готов жизнь отдать и за Иру и за Киру, так что* -- Вижу вы приняли решение, что же это вы во время, время почти то кончилось. Ну так что? -- Ира -- Что Ира? Давайте чуть конкретнее, а то знаете ли недопонимание сейчас может дорого стоить. -- Да простите, Ира. Она должна выжить. -- Ох, как благородно и славно, другого я в целом и не ждал. Что же, даю вам шанс последний раз посмотреть туда, где всё кончается для вас. Или быть может только начинается? Кто знает Кирил оторвал взгляд от этого маленького, лысого и до безумия отвратительного человека, чистый клер страховой компании сообщающий что ваш случай увы не страховой. И заметил, что позиция поменялась. Он теперь сидит как будто на крыше. -- Я дам вам ещё пару мгновений, а потом надо будет заканчивать. -- Да, спасибо. -- Знаете, перед тем как начнём, я скажу вам две вещи. Просто потому что, я добрый человек. Надеюсь вы готовы это услышать. Готовы? -- Да чего уж, готов конечно Кирил продолжал смотреть вниз, время чуть чуть ускорялось. Сердце сжималось, слезы его уже текли ручьём. Он знал, что сделал правильный выбор, но как же бы хотелось этот выбор не делать. Ведь теперь он никогда не сможет встретить рассвет с Кирой где либо в горах. В тех же самых горах, не смотреть ему на рассветы. Объятий Иры ему будет тоже не хватить, но выбор правильный, даже если можно было бы его поменять. --Так вот, первое, а с такими как я это очень важно, я сказал "кого-то". А второе. Знаете, она решила всё быстрее. -- Кого-то? Быстрее? не поним Кирил стал переводить взгляд с улица на соседа, голова была тяжела как гантеля в сорок восемь килограмм, но не успел его "довести" до места, так как почувствовал, что его столкнули с крыши. И теперь вот он летит.. Да, всё разумно, ад же с низу подумал он и настала тишина.
Тишина.... Свет, под глазами он увидел свет. Открыть глаза, о боже, как же тяжело это сделать. Не уж то, я стал Вием. Если так, то глаза лучше не открывать. Тишина... Нет, это как будто белый шум, занял всё пространство, но какие то звуки доделают. Как будто ты под водой и тебе кричат... Открыть глаза, надо открыть глаза.. Ладно, просто приоткрыть.. О получается.. Нет, это было ошибкой, слишком яркий свет.. Выбор, мужчина.. что же, видимо мне придётся помучаться перед смертью. А может это есть смерть? А какая разница, раз так, то можно и открыть глаза посмотреть на то где я. Открыл, мир пошатнулся. Ему показалось, что он повешен вверхногами. Нет, чуть чуть посмотрев он понял, что лежит просто на боку. В лобовое зеркало он видит, боком, как же странно так смотреть на мир, стоит Ира и в руках держит Киру, обе плачут и смотрят на него. Ох, что же его так придавило, тяжело дышать. Хочется освободится, но какая разница? Лучше посмотреть на них.. Он улыбается, они это замечают, но дальше наступает тишина. И Темнота.. Тишина... Тишина...
Как же тяжело просыпаться, думает Кирил, когда слышит раздражающий звук "бип бип бип бип", когда это Ира успела купить этот отвратительный будильник. Так что сегоня суббота или понедельник? Может воскресенье.. Пора ли вставать или можно ещё поспать.. *Бип бип бип* Кто то трогает его руку, ручка маленькая, такая тёплая.. Тепло разливается с груди и по всему телу, когда доходит до кончиков пальцев появляются образы. Машина на боку, Ира и Кира плачу, при этом стоят боком. Крыша и рядом.. страховой агент? Зачем ему быть на крыше с каким то там агентом... Выбор...Выбор. Боль, голова заболела, кажется справо. рука, опять же правая, болит.. Хочется что то сказать, но не получается. Открыть глаза.. О боже как же тут светло Рядом вздох облегчения. Облегчения? Да похоже так и .. -- Папа, ты сломался? Да, я сломался, хочется ответить ему, но очень скоро починись. Ради тебя. Но всё что он может это сжать детскую ручёнку. Слёзы хлынули потоком.. силы его оставили и он отключился...
Кирил проснулся по ощущениями время было около семи. Можно было бы полежать ещё пол часа, но не хотелось. Он боялся, что уснёт и тогда снова окажется на той самой крыше.. После выписки и пару десятков снов, он даже подянулся туда и сразу же ушёл, ведь там всё было как "во сне". Вот именно это и мешало окончательно принять, что то был всего лишь сон. И если, что то было просто, например это злочастное "кто то", означало что умереть мог и водитель, что он в целом и сделал. Этот дурень забыл пристенгнуться, но конечно не факт что его бы это спало в такой ситуации. Но хотя бы не сломал бы рёбра ему, Кириллу. То вот вторую часть он долго не мог всопнмить и вот спустя два года, она ему приснилась. "Она решила всё быстрее"...
Хм…
А если поднять задачу и именно сделать самого максимально всратого? :D
До чего все-таки народ изобретательный) мне бы и в голову не пришло экспериментировать как то))