Потери были умеренными. Стороны придерживались первоначальных позиций. Метеорологическая обстановка оценивалась как удовлетворительная.
— Сектор занят, — доложил Первый.
— Принято, — ответил Второй и скорректировал курс на четыре градуса восточнее.
Переговоры зашли в тупик ещё накануне.
— Предлагаю разделить объект, — сказал Первый.
— Объект неделим, — сказал Второй.
На этом переговоры были завершены. Обе стороны вернулись на исходные позиции.
Природа объекта в официальных сводках не уточнялась. Упоминались лишь его стратегическое значение, координаты и характеристики поверхности. Характеристики были засекречены.
Утром Первый предпринял обходной манёвр с севера. Второй заблокировал направление. Контакт длился одиннадцать секунд. Потерь не было. Царапина на корпусе Первого была занесена в журнал как «незначительное повреждение в ходе позиционных действий».
Объект по-прежнему оставался нейтральным.
В 14:47 поступил сигнал внешней инстанции. Обе стороны одновременно его проигнорировали.
— Ты уступишь, — передал Первый.
— Нет, — передал Второй.
Ситуация оставалась патовой. В сводках это называлось «оперативной паузой».
* * *
Вечером вмешалась третья сторона.
— Блин, опять они у коврика зависли! — произнёс мужской голос.
Обе единицы были перемещены в разные зоны. В районе объекта была развёрнута новая единица.
* * *
Петр Иванович был очень доволен новым роботом-пылесосом.
Меня зовут Гррх. Можно просто Гррх — фамилии у троллей не приняты, потому что большинство троллей не доживает до возраста, когда фамилия становится нужна. Я дожил. Это уже кое-что говорит обо мне. Люди при виде меня делают три вещи: кричат, бегут и роняют что-нибудь ценное. Маги делают четыре: кричат, бегут, роняют посох и потом пишут в академическом журнале статью «К вопросу о примитивном интеллекте тролльего вида». Я эти статьи читал. В последней было семнадцать орфографических ошибок и одна фактическая — автор перепутал базальт с гранитом. Элементарное отличие, если знать геологию. Автор, судя по всему, не знал. Автором был ректор Академии Магии и Волшебства Дирграйс, досточтимый магистр Умбрус Мраккроу, кавалер Ордена Пылающего Знания и обладатель мантии с золотой вышивкой, которая стоит дороже деревни среднего размера. Я живу под мостом. Жил... Мост снесли в среду. Я знаю, что в среду, потому что по средам, ранним темным утром, через мост ходил булочник Томас с лотком, и именно его вопль «А куда делся мост?!» разбудил меня в шесть утра. Томас весил примерно столько же, сколько его лоток, и в воде не утонул — просто промок и обиделся. Я его вытащил. Он сказал что-то, что можно принять за «спасибо» и убежал, не оглядываясь. Это был самый содержательный разговор за последние три недели. Вместо моста была табличка на колышке. Я её прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что решил, что ошибся. Не ошибся. «По указу Его Величества и во исполнение Градостроительного Уложения года Семнадцатого, параграф сорок два, пункт «в», строение, не имеющее законного владельца и не состоящее на учёте в Реестре Сооружений Королевства, подлежит сносу как самовольная постройка. Мост снесён. Взамен будет возведён новый, лицензированный, с надлежащим троллем. Приносим извинения за неудобства». Надлежащим троллем... Я долго смотрел на эти два слова. Потом подумал: интересно, какой тролль надлежащий? Есть ли у него диплом. Читал ли он Уложение года Семнадцатого — потому что я читал, и там, в пункте «г», чётко сказано, что сооружение, простоявшее более ста пятидесяти лет, автоматически переходит в статус исторического объекта и сносу не подлежит без решения Королевского Совета и личной подписи Его Величества.Я взял табличку, свернул её в трубочку (да, табличка деревянная, но я всё-таки магическое создание. Некоторые мелкие фокусы мне доступны), положил в котомку и пошёл к королю. До столицы было четыре дня пути. Если верить «Путеводителю по странам и деревням» за позапрошлый год. Мост я строил сто восемьдесят лет назад из базальта, который сам и тесал, и в замковый камень положил записку с формулой нагрузочного распределения — на случай, если потомки захотят понять, почему он до сих пор стоит. Стоял... До среды. Я шёл по дороге и думал об этом дольше, чем следовало бы. Мост — это просто камень. Камень не обижается, когда его сносят. Наверное, и мне не стоило. Но всё равно мне было как-то нехорошо в районе того места, где у людей находится грудь. * * *На второй день пути я наткнулся на инквизицию. Их было семеро, в белых балахонах с красными знаками, и они жгли книги на деревенской площади. Книги горели хорошо — сухие, видимо, хранились в правильных условиях. Я остановился и посмотрел на названия тех, что ещё не успели бросить в огонь. «Натурфилософия камня и металла». «Трактат о движении небесных сфер». «Основы лекарственного травоведения».— Ересь, — сказал главный инквизитор, заметив моё внимание. Он был маленький, розовощёкий, ну прям поросёнок, и очень уверенный в себе — опасное сочетание. — Отойди, чудище. Не мешай священному делу.— Это учебники, — сказал я.— Это соблазн разума, — сказал он. — Разум ведёт к гордыне. Гордыня ведёт к ереси. Ересь ведёт к костру. Логика проста.— Логика есть, — согласился я. — Но с первым шагом проблема. Учебники ведут к знанию. Знание — к пониманию. Понимание — к тому, что люди перестают бояться темноты. Людей, которые не боятся темноты, сложнее убеждать жечь книги. Инквизитор покраснел. Это у них, кажется, тоже профессиональный навык.— Взять его! — скомандовал он своим шестерым. Шестеро его коллег посмотрели на меня. Я четыре метра ростом и вешу примерно две телеги с камнем. Шестеро инквизиторов подумали и не сдвинулись с места. Я собрал книги — те, что ещё не сгорели, — сложил в котомку поверх таблички, вежливо кивнул инквизитору и пошёл дальше. Он что-то кричал мне в спину про анафему. До чего же у него хороший голос, поставленный. Жаль, что содержание не соответствовало форме. * * *На третий день дорогу перегородили разбойники. Их было двенадцать, они вышли из леса с большим энтузиазмом и арбалетами, и главный — рослый, с шрамом через всё лицо — сказал, правда как-то натянуто: «Кошелёк или жизнь», что является классикой жанра, но не отличается оригинальностью.— Кошелька нет, — сказал я. — Жизнь, в общем, имеется, но вам с ней делать нечего. Шрам посмотрел на мои четыре метра. Посмотрел на арбалеты своих людей. Провёл в уме какие-то расчёты.— А что в котомке?— Книги. Градостроительное Уложение, приказ о сносе моста в трубочке. Травник четырнадцатого века, редкий. Шрам моргнул.— Травник?— Редкий, — повторил я. — Там глава о лечении ран с нагноением. Судя по вашей щеке, вам бы она пригодилась лет десять назад. Молчание получилось неловким. Шрам потрогал шрам.— Мы просто... — начал он.— Я знаю, что вы просто. — Я сел на придорожный камень, потому что ноги всё-таки устали. — Расскажите мне лучше, почему двенадцать взрослых мужчин стоят в лесу с арбалетами, угрожая своей жизни троллем, вместо того, чтобы делать что-нибудь полезное. Это был риторический вопрос, но они ответили. Оказалось — неурожай, налоги, лорд Виттен поднял оброк в третий раз за год, деваться некуда. Обычная история, которую я слышал раз сто за свои триста лет, и она не становилась лучше от повторения. Я дал им травник почитать до утра, объяснил, какие три параграфа Уложения нарушает лорд Виттен, и велел написать жалобу в Королевский Суд. Они смотрели на меня так, будто я предложил пожаловаться на гравитацию.— Королевский Суд для таких, как мы, не работает, — сказал Шрам.— Работает, если жалоба составлена правильно, — сказал я. — Параграф восемнадцать, пункт «д». Коллективное обращение не менее десяти подписантов. Вас двенадцать.— Мы не умеем писать. Я вздохнул. Достал из котомки обгоревший по краям лист от натурфилософии — чистая сторона ещё годилась — и написал жалобу сам. Они подписались крестами. Я объяснил, куда нести. Утром они вернули травник и дали мне хлеба и сыра. Шрам долго смотрел мне вслед — я оглянулся один раз. Не знаю, подали ли они жалобу. Хочется думать, что да. Наверное, это называется оптимизмом. У троллей он встречается редко, и не зря. * * *К вечеру третьего дня я услышал дракона раньше, чем увидел. Дракон летел на деревню — небольшой, лет двести, не старше, из горных, судя по окрасу. Молодой и голодный, что является плохим сочетанием в любом виде. Рыцари его уже встретили — двое лежали в поле, живые, но в помятых доспехах, третий пытался перезарядить арбалет дрожащими руками. Дракон летел низко. Я взял дубину (я всегда хожу с дубиной, это не агрессия, это просто полезный инструмент) и прикинул угол. Триста лет живёшь рядом с рекой, учишься считать траектории. Бревно, брошенное против течения, чтобы сломать затор. Камень, пущенный в прыжке, чтобы сбить яблоки. Он шёл достаточно низко над дорогой, намереваясь сжечь рыцаря. Я бросил дубину. Дракон упал в поле с таким звуком, как будто с неба свалился очень недовольный холм. Полежал. Поднял голову. Посмотрел на меня с выражением, которое я понял хорошо — примерно так же смотрит любой, кого неожиданно ударили. Не больно, но обидно.— Лети обратно в горы, — сказал я ему. — Здесь тебе делать нечего. Деревня маленькая, овец немного, зимой сюда всё равно никто не ходит. Найди себе пастбище подальше и побольше. Дракон наклонил голову в недоумении.— Я не шучу, — сказал я, подняв дубину с дороги. — И дубина ещё при мне. Дракон подумал, расправил крылья и полетел обратно в сторону гор. Не быстро — с достоинством, насколько это возможно после того, как тебя сбили дубиной в воздухе. Рыцарь с арбалетом подошёл ко мне. Молодой, лет двадцати, забрало поднято, лицо белое.— Ты... — начал он.— Дубина и геометрия, — сказал я. — Ничего сложного.— Ты спас деревню.— Я шёл мимо и сделал очевидное. — Я поднял котомку. — Где у вас тут дорога на столицу? Он указал. Я пошёл. За спиной долго стояла тишина, потом зашумели — деревенские выходили смотреть на помятых рыцарей и вмятину от дракона в поле. Кто-то кричал что-то радостное. Это был хороший звук. Я нёс его с собой ещё часа два, пока он не истаял. * * *Столица встретила меня воротами и стражей. Стража посмотрела на меня. Я посмотрел на стражу.— По делу, — сказал я. — К королю. Градостроительное Уложение, параграф сорок два. Они пропустили. Не потому что поверили, они всё равно ничего не поняли, — просто никто не хотел выяснять, что будет, если меня не пропустить. Королевский дворец оказался большим и помпезным, с колоннами, коврами и чиновниками, которые загораживали дорогу профессионально, как будто это их основная обязанность. Меня передавали от одного чиновника к другому шесть раз, каждый объяснял, что приём у Его Величества требует предварительной записи, соответствующего звания, надлежащего вида и рекомендательного письма минимум от двух пэров королевства. На шестом я достал из котомки Градостроительное Уложение — полное, семьсот страниц, я прихватил его из городской библиотеки ещё лет сорок назад — открыл на нужной странице и положил на стол.— Параграф шестьдесят один, пункт «а», — сказал я. — Любой подданный королевства вправе обратиться к монарху напрямую при наличии имущественного спора с королевской администрацией. Снос моста — имущественный спор. Я подданный королевства. Формально. Чиновник посмотрел на страницу. Потом на меня. Потом снова на страницу.— Троллей в реестре подданных нет, — сказал он осторожно.— В реестре исключений их тоже нет, — отрезал я. Меня пропустили. Тронный зал оказался неожиданно скромным внутри — снаружи колонны обещали больше помпезности. Трон был хороший, старый, явно работа великого мастера. На троне сидел король. Я остановился. Король был огром. Не метафорически — настоящим огром, два с половиной метра, широкие плечи, серовато-зелёная кожа, которую не скроет никакой бархат. Молодой, лет семидесяти, по огрским меркам — почти мальчик. На коленях у него лежала открытая книга. Он её читал и, когда я вошёл, он не сразу поднял голову. А когда поднял — в глазах было то выражение, которое я привык видеть у людей, оторванных от чтения в неподходящий момент. Лёгкое раздражение. Потом — любопытство.— Тролль, — сказал он. Не вопрос, просто констатация.— Тролль, — подтвердил я. — У меня имущественный спор с королевской администрацией. Параграф шестьдесят один.— Знаю этот параграф, — сказал он. — Садись. Кресла в зале были не рассчитаны на мои габариты, но у стены стоял каменный постамент от какой-то убранной статуи. Я на него и сел. Король смотрел с тем выражением, которое я за триста лет научился читать хорошо — человек, которому давно не с кем говорить по-настоящему.— Что за спор? — спросил он. Я достал табличку из котомки, развернул и положил на пол перед троном. Он встал, подошёл, прочитал. Потом сказал слово, которое в тронных залах обычно не говорят, но которое точно соответствовало ситуации.— Они снесли мост по пункту «в», — сказал я, — проигнорировав пункт «г» того же параграфа.— Я вижу, — сказал он. Помолчал. — Мост стоял сто восемьдесят лет?— Да. Я лично строил. Из базальта. Он смотрел на меня долго — не так, как смотрят люди, когда видят тролля. Иначе. Как смотрят, когда видят что-то неожиданно интересное.— Ты знаешь Уложение наизусть? — спросил он.— Не только его, — сказал я. Он вернулся к трону, сел, взял книгу, закрыл, отложил. Посмотрел на обложку. Потом на меня.— У меня советников много, — сказал он. — А умных нет. Ты не хочешь остаться? Послужишь сохранению мостов от таких происшествий. Я подумал о реке. О том, как в ней отражается небо по утрам. О базальтовых плитах, которые сейчас, наверное, лежат где-то в отвале и ни о чём не думают — камень не думает, в отличие от меня.— Мост восстановят? — спросил я.— Завтра же подпишу указ.— Тогда, — сказал я, задумавшись, — в принципе можно поговорить. Мы говорили до полуночи. Он оказался неплохо образован — для огра, для короля, для кого угодно вообще. Читал то, что читать не принято. Задавал вопросы, на которые не ждал простых ответов. Иногда спорил — неправильно, но честно, что ценнее правоты. Около полуночи он спросил:— Тебя не смущает, что тебя будут бояться в коридорах?— Меня и раньше боялись, — сказал я. — Под мостом это было менее полезно. Он усмехнулся. Первый раз за вечер — по-настоящему, не вежливо.— Тогда добро пожаловать на королевскую службу, — сказал он. — Жалование, покои, доступ к библиотеке.— Библиотека важнее, — сказал я.— Знаю, — сказал он. — У меня там восемь тысяч томов и никто их не читает. Это было, пожалуй, самое печальное, что я услышал за всю дорогу. Включая разбойников. Я остался. Мост отстроили через месяц — из известняка, потому что королевские строители не знали, как работать с базальтом. Я написал им инструкцию. Они её не читали. Известняк простоит лет пятьдесят, не больше. Но это уже чужая проблема. Точнее, ближайшие пятьдесят лет — не моя. У меня теперь есть восемь тысяч книг и один собеседник, который не убегает. Для тролля — неплохо.
Жил-был король, у которого было всё: королевство, верный друг и красавица-жена. Только однажды он вернулся из похода раньше срока и обнаружил, что друг и жена давно нашли друг друга без него. Была война. Короткая, жестокая, как все войны между близкими людьми. Король победил. Друг ушёл. Жена ушла. Король остался один со своим королевством и своей правотой — а это, надо сказать, очень тяжелое дело.
* * * Но король был упрямый. Он решил, что раз уж остался — надо строить. И он строил. Дороги, мосты, законы, по которым не стыдно жить. Собирал за круглым столом людей, которые умели думать, а не только кивать. Королевство расцветало. Люди были счастливы. Король — почти.
* * * Шли годы. Королевство становилось всё больше, люди — всё требовательнее. Им было мало дорог — давай мосты. Мало мостов — давай дворцы. Мало дворцов — давай счастья, король, немедленно, мы же просили. Король смотрел на это всё и уставал.
* * * Однажды утром он вышел на площадь, воткнул свой меч в камень и повернулся к верховному магу. — Сами разбирайтесь, — сказал он. И ушёл. Куда — никто не знал. Может, искать то самое счастье, которое получил народ, но не досталось самому королю.
В мире, где каждый грех доведён до автоматизма, бесы давно перестали искушать — теперь они оптимизируют. Быстрее, удобнее, без регистрации и смс.
Корпоративная экскурсия Отчёт о прохождении испытательного срока. Составлен по итогам визита в Центральный офис Ада. Дата: вечность минус один день.
* * * Экскурсовод — молодой демон без имени, но с бейджиком «СТАЖЁР» — провёл меня через чугунные ворота ровно в девять утра по адскому времени. Часы здесь не работают, но это никого не смущает: опаздывать некуда, всё уже случилось. — Добро пожаловать в Корпорацию, — сказал он, сверяясь с планшетом. — У нас сегодня экскурсия в первые десять отделов. Постарайтесь не задерживаться в каждом дольше положенного — некоторые из них прилипчивы.
* * *
Отдел первый: Бес Любви (Отдел сердец и страстей) Первая дверь была розовой. Это немного настораживало.
За столиком, украшенным гирляндами из бумажных сердец, сидел маленький розовый бес с пером в руке и видом человека, которого только что бросили — причём впервые за последние четыреста лет, и он всё ещё не оправился. На табличке перед ним значилось: «Любовь — это адски серьёзно». — Приворот? — спросил он, не поднимая глаз. — Нет, я на экскурсии. — Все так говорят, — вздохнул он и сделал пометку в деле. На стене висел прейскурант: приворот, разбитые сердца, сложные отношения, любовные муки, воссоединение душ, ревность и страсть. Рядом — табличка: «Любовь не грех, а испытание». Рядом с табличкой — другая: «Запись по предварительной страсти».
Я заметил на столе две баночки: одна с чёрными чернилами в форме сердца, другая — с красной жидкостью, которая слегка светилась. — Что в красной? — спросил я. — Надежда, — ответил он мрачно. — Самое опасное из того, что мы храним. * * *
Отдел второй: Бес Грамотный (Отдел языка и смысла) За следующей дверью пахло старыми книгами и лёгким праведным гневом.
Бес в круглых очках сидел над раскрытым томом и держал перо с таким видом, будто собирался не написать, а вынести приговор. На столе стояла кружка с надписью «ЧЕРНИЛА ПРАВДЫ». Рядом стопка: «Словарь», «Толковый словарь», «Грамматика», «Русский язык» и ещё одна, которую я не успел прочитать, потому что бес поднял глаза. — Вы написали «ложить» в прошлом отделе? — спросил он. — Я вообще ничего сегодня не писал. — Ещё напишете, — сказал он с уверенностью пророка. — Все пишут. Табличка перед ним гласила: «Пиши грамотно, иначе отправишься переписывать свои грехи 1000 раз». На стенах висели максимы: «Не знаешь — не стыдно. Не хочешь учиться — стыдно» и «Знание — это сила. Незнание — отговорка». Я уходил с чувством, что где-то допустил пунктуационную ошибку. Возможно, в самом начале жизни.
* * *
Отдел третий: Бес Культурный (Отдел прекрасного и возвышенного) Этот отдел встретил меня звуками невидимого клавесина и запахом свежих роз. Бес сидел прямо, держал чашку чая с таким изяществом, будто демонстрировал постановку запястья для аристократического портрета. У него были усы. Маленькие, ухоженные, совершенно неожиданные. На столе лежали книги Данте, Гоголя, Шекспира и ноты Баха — и ещё одна книга с тиснением «ИСКУССТВО ВЕЧНО». Рядом стояла мраморная голова, кажется Венеры, с сердечком на шее.— Без культуры, — сообщил бес, не отрываясь от чашки, — высший свет Ада не для вас. На афише у стены значилось: опера «Кармен», балет «Лебединое озеро», выставка душевных пейзажей. Внизу — «Сегодня в Аду: «Фауст» — вечная классика». — Обязательно ли всё это смотреть? — спросил я.— Обязательно, — сказал он. — Иначе зачем страдать?
* * *
Отдел четвёртый: Бес Совестный (Отдел угрызений и напоминаний) Здесь было темнее. Тише. Бес сидел в глубоком кресле, подпирал щёку лапой и медленно что-то записывал в книгу, которая называлась, судя по обложке, «ВСЁ ПОМНЮ. НИЧЕГО НЕ ПРОЩАЮ».
На столе стояли ещё книги: «Как было не так», «Энциклопедия стыда», «1000 способов чувствовать себя виноватым».
Картотека сбоку была разделена по разделам: вчера, позавчера, давно, очень давно. — Ваши грешки, — сообщил бес, не поднимая взгляда, — не удаляются. — Совсем? — Совсем. — Ответил он, поставив галочку в каком-то деле. — Акция месяца: «Ты опять мог лучше!» — скидка сто процентов на самооценку. Я почувствовал острое желание извиниться. Перед всеми. Заранее.
«Угрызения — моя работа. Спи спокойно (не дам)» — гласила табличка на его столе.
(Отдел мощи и воли) После совестного отдела Бес Сильный казался почти целительным — если бы не смотрел на тебя с видом тренера, который уже знает, что ты сдашься на третьем подходе. Он сидел за стойкой, выставив руку с согнутым локтем, демонстрируя бицепс примерно с голубиное яйцо. Но делал это с таким достоинством, что возражать не хотелось. Рекорды отдела на доске: «Поднятие грехов — 1000 кг. Перетаскивание гор — 10 км. Удержание мира — 1 час. Взгляд без страха — ∞».— Слабость не пройдёт, — сказал он вместо приветствия.— А если устал?— «Пот сегодня — сила завтра», — ответил он, кивая на кружку с этой надписью. — Работай над собой каждый день. Слабые души мы тренируем насильно. Рядом с гантелей 666 кг стоял шейкер. Это почему-то пугало больше всего остального.
* * *
Отдел шестой: Бес Работный (Отдел поиска смысла в работе — или отговорок от неё) Бес лежал в кресле с ногами на столе. Он не произнёс ни слова, когда я вошёл. На столе — пончик, бумажный самолётик, стопка папок с надписями «ВАЖНОЕ (потом)», «СРОЧНОЕ (когда-нибудь)», «ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ (никогда)» и «НЕ МОЁ ДЕЛО».
На двери висела табличка: «НЕ БЕСПОКОИТЬ. Идёт важная прокрастинация». — Вы работаете? — решился спросить я. — Имитирую деятельность, — поправил он, не открывая глаз. — Это очень тонкая работа. Мотивация в горшке у стены была подписана: «УМЕРЛА». Часы показывали без пяти полночь — и, кажется, стояли вечность.
«Работа — не волк. Но отдых — святое», — гласила табличка на столе.
Список задач на сегодня включал три пункта: дышать, не сгореть от скуки, ждать пятницу. Первые два были не отмечены.
* * *
Отдел седьмой: Бес Платный(Отдел приёма платежей за все услуги Ада)
Этот бес был в жилетке и с бабочкой. Он держал перед собой карточку с надписью «АДСКАЯ КАРТА» и улыбался — не широко, но достаточно, чтобы стало неуютно.— Способы оплаты, — произнёс он тоном человека, который произносит это в пятисотый раз и находит это всё более приятным: — Грехи, души, наличные, карты, первенцы, кровь можно, но принимаем редко, по особым распоряжениям.
Терминал на столе светился: «ВСТАВЬ ГРЕХ».— Чеки выдаются? — спросил я.— Муки гарантируются без чеков, — ответил он. — Возврат душ не предусмотрен ни при каких обстоятельствах. Акция месяца: «Приведи друга — получи дополнительный срок бесплатно!»
Я не стал уточнять, какой срок имелся в виду.
* * *
Отдел восьмой: Бес ГМО (Отдел генетически модифицированных отговорок) Бес был в белом халате. Он держал пробирку с чем-то красным и изучал её с видом учёного, который только что открыл нечто важное — и не уверен, стоило ли. На полках: гены лени, жадности и отговорок в отдельных колбах. На столе — открытая книга с формулой: «Ложь + Лень + Эго = Идеальная отговорка». Последний эксперимент — «Прокрастинатор обыкновенный», образец №666. — Побочные эффекты? — спросил я, глядя на документы. — Привыкание, — ответил он, не отвлекаясь от работы. — Нежелание меняться. Аллергия на правду. — Звучит знакомо. — Именно, — сказал он и сделал пометку. — Вы уже пользовались нашими услугами?
Я помотал головой и взглянул на евиз на стене: «Не природа создаёт нас, а мы — природу своих проблем».
В углу стоял горшок с хищными отговорками. Табличка гласила: «Не кормить после полуночи».
* * *
Отдел девятый: Бес Регистрации и СМС (Отдел упрощённого доступа в Ад без лишней суеты) Бес был в худи с черепом. Он держал телефон, на экране которого светилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!» и подмигнул мне, когда я зашел в кабинет. — Никаких регистраций, — сообщил он бодро. — Никаких СМС, email, анкет. Всё, что нужно — желание попасть в Ад. — А если желания нет? — Уже есть, — сказал он и показал на большую красную кнопку. — Просто нажмите.
Инструкция на стене состояла из четырёх шагов: хочешь в Ад — жмёшь кнопку — готово — поздравляем.
Рядом были отзывы клиентов: «Быстро!», «Удобно!», «Без СМС — лучше!» Оценка — четыре звезды из пяти. Пятая, видимо, потерялась в документах.
«Техподдержка не требуется — мы и так знаем, что ты хочешь» — гласила табличка с девизом.
Рядом с кнопкой стояла корзина, полная смятых бумажек: «Регистрация», «Подтвердите email», «Введите код из СМС». Все — перечёркнуты.
* * *
Отдел десятый: Бес Грешный (Отдел тяжких удовольствий и лёгких падений) Последняя дверь была тяжелее всех предыдущих вместе взятых. За ней не было стойки. Был стол для блэкджека, мягкий свет свечей, шампанское в ведёрке со льдом («Слёзы праведников», выдержка 666 лет), и три демоницы с видом людей, которые слышали все оправдания и нашли их восхитительными. Бес сидел в центре, маленький и невозмутимый, с бокалом в лапе.— А как же правила? — спросил я.— Какие правила, — ответил он без вопросительной интонации. На доске у стены висел плакат: «Согрешил? Горжусь!» Список грехов слева был полностью отмечен галочками: чревоугодие, похоть, жадность, гнев, зависть, уныние, гордыня. Под списком лаконичная надпись: «Прошёл на отлично». Бес предложил услаги: «Искушаю. Соблазняю. Развращаю. Вдохновляю. Довожу до греха. Гарантия: вечность». — Предупреждаю, — добавил он, кивая на маленькую табличку: — Побочные эффекты: зависимость от удовольствия.
Я посмотрел на карты. На бокал. На свечи. — И давно вы здесь работаете? — С самого начала, — сказал он. — Я, собственно, и есть начало.
* * * Стажёр ждал меня у выхода. — Ну как? — спросил он, делая пометку в планшете. — Впечатляет. — Все так говорят. — Он перелистнул страницу. — Следующая экскурсия через вечность. Распишитесь, пожалуйста.
Я не задумываясь расписался.
Он убрал планшет и добавил, не глядя: — Добро пожаловать в штат.
Дурак — это тот, кто делает то, что нужно, а не то, что велено.
народная мудрость, приписываемая разным людям в зависимости от обстоятельств
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына: два умных, а третий — Иван-дурак. Умные братья носили сюртуки дорогого сукна, говорили красиво и умели складывать числа в столбик. Иван ходил в мятой рубахе, молчал больше, чем говорил, и любил по вечерам сидеть у реки и смотреть, как вода бьёт в берег.
Река в том царстве была широкая, быстрая и злая. Каждую весну она забирала либо телегу, либо корову, либо зазевавшегося мужика. Мост через неё строили уже трижды. Первый снесло в первую же зиму. Второй простоял три года, а потом средняя опора ушла под воду вместе с тремя купцами и обозом соли. Третий не достроили вовсе — деньги кончились на половине пролёта, и недострой торчал над водой как гнилой зуб, пугая уток.
* * * Царь призвал сыновей. — Кто построит мост, что продержится три года, — объявил он, — тот получит половину казны, треть земель и руку Агафьи Кузьминичны, дочки княжеской, вассала моего. А кто не построит — не обессудьте, наследства лишу.
Умный старший брат Фёдор взял из казны пятьсот рублей, нанял приказчиков, купил лесу и через месяц представил царю подробный отчёт на двенадцати листах с печатями. В отчёте значилось, что работа начата, материалы закуплены, сроки выдерживаются строго по расписанию. Мост на реке тем временем не появился, зато у Фёдора появился новый кафтан и выездная тройка.
Умный средний брат Митрофан поступил хитрее: нанял иностранного инженера, который прибыл с чертежами и глубокомысленно промолчал две недели, после чего запросил ещё триста рублей на «предварительные изыскания». Изыскания проводились за обеденным столом в лучшем трактире. И на каждое новое изыскание он просил еще по сто рублей. Иностранец уехал, оставив двести страниц расчётов, из которых следовало, что мост построить можно, но дорого, долго и с большим риском. Это было неоспоримо правдой, и потому возразить было нечего.
Иван взял десять рублей. — Больше не надо, — сказал он. — Дурак, — сказали братья, посмеиваясь. — Возможно, — согласился Иван, пожав плечами, и пошёл к реке.
* * * Три месяца Иван жил у реки. Он нанял мужиков и вместе с ними промерял дно шестом в двадцати местах, чуть не утонув в одном месте. Вспоминал свои наблюдения, как ведёт себя вода в паводок и в засуху. Разговаривал с мужиками, которые помнили, где стояла вторая опора второго моста. Поставил там пробную сваю, которую тут же унесло течением. Разговаривал со старухами, которые помнили, где ставили рыбные заколы при прадедах, — потому что заколы ставят там, где течение слабее. Ночами он рисовал углём на берёзовой коре и вычёркивал, и рисовал снова.
На четвёртый месяц он нанял четырех плотников и трех каменотёсов, купил камень и лес, и ещё потратил рубль на бочку хорошей смолы и полтора последних рубля на угощение тем самым мужикам, которые не дали ему утонуть в первый же день промеров.
Строил он не так, как строили до него. Опоры поставил не там, где казалось удобным, а там, где река сама указала — в местах, где дно было каменистым и течение расходилось надвое и было медленнее. Сваи под брёвна делал клином против течения, чтоб сила воды прижимала, а не рвала. Перила сделал низкими — но прочными, чтобы даже телегой не проломили.
Мужики посмеивались над ним и его помощниками. — Иван, вы брёвна-то хоть вдоль положите, а не поперёк. — Они и так лежат вдоль, — отвечал Иван, пожимая плечами. — Это вы смотрите поперёк.
* * * К осени мост стоял.
Он был некрасив. Перила неровные, но прочные, настил серый, без резьбы и без позолоты. Фёдоров отчёт выглядел солиднее. Немецкие чертежи Митрофана были изящнее.
Но мост стоял.
По нему первым прошел Иван — как водится, чтоб проверить. Потом корова. За коровой — телега с мукой. За телегой шел сам мельник, недоверчивый, с клюкой. Мельник потопал ногой. Присел. Поднялся. — Добро, — сказал мельник. Это было высшей похвалой с его стороны.
К зиме по мосту ездили все подряд. На следующую весну лёд сошёл, вода поднялась на два аршина — мост выстоял. На третий год случился такой паводок, что старики не припоминали подобного, мусор и поваленные деревья били об опоры моста — мост выстоял. Сквозь настил проросла трава в двух местах, завелись воробьи под перилами, но мост стоял.
* * * Царь выплатил Ивану обещанное. Фёдор и Митрофан подали жалобу — мол, процедура нарушена, отчёты не зачтены, чужеземный специалист не выслушан. Жалобу рассматривали полгода. Иван тем временем женился на Агафье Кузьминичне — той самой дочке князя, которую никто толком не спрашивал, но она оказалась человеком толковым. Она выслушала Ивана, его рассказ и мысли о строительстве моста и попросила рассчитать строительство нового моста в ее княжестве.
Фёдор написал ещё один отчёт — теперь уже о том, почему мост всё-таки построили неправильно, и что следует снести и построить заново по всем правилам. Митрофан нанял другого иностранца для оценки первого . Но мост стоял.
О нём сложили сказку. В сказке, понятное дело, был волшебный конь, жар-птица и три испытания. Про промеры дна и берёзовую кору рассказчики обычно пропускали — публика не любит подробностей.
Но те, кто строил, знали.
Ну а Ивана в истории назвали Царем Строителем.
* * * Дурак — это тот, кто строит мост вместо отчёта о мосте. Или тот, кто строит отчёт вместо моста. Зависит от того, с какой стороны реки стоишь. И есть ли у тебя мост.
Это звучит абсурдно, я знаю. Но после того как провёл два столетия в библиотеке, начинаешь различать качество тишины. Есть тишина уютная — когда за окном идёт снег, огонь потрескивает в камине, а ты читаешь хорошую книгу. Есть тишина напряжённая — перед грозой, когда даже птицы замолкают. Есть тишина пустая — когда понимаешь, что остался совершенно один.
А утром во вторник меня разбудила тишина неправильная.
Я открыл глаза, уставившись в потолок своей спальни. Метель кончилась — это было очевидно. Никакого воя ветра, никакого стука снега по стёклам. Только абсолютная, кристальная тишина зимнего утра.
Слишком кристальная.
Я сел в постели, потянулся к прикроватному столику за монoклем — рука автоматически нащупала холодное стекло — и водрузил его на место. Мир обрёл чёткость.
Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах тонкими золотыми лезвиями, разрезая полумрак спальни на аккуратные полосы. Пыль танцевала в лучах. Часы на каминной полке показывали восемь утра — приличное время для пробуждения после ночи, полной драматических спасений замёрзших коллег.
Мадам Цитата.
Я вскочил с кровати — одеяло полетело на пол, тапочки едва успел нацепить — и выбежал в коридор. Гостевая комната была в противоположном конце, рядом с восточным крылом библиотеки. Я промчался по коридору, оранжевый халат развевался за спиной как плащ (да, у меня оранжевый шёлковый халат; у каждого уважающего себя библиотекаря должен быть соответствующий гардероб).
Дверь гостевой была приоткрыта.
Я толкнул её, влетел внутрь и замер.
Комната была пуста.
Постель аккуратно заправлена. Плед сложен на краю кровати — мой оранжевый плащ лежал сверху, тщательно выглаженный. На подушке — запасные очки, которые я дал ей вчера. Камин холодный, угли давно погасли. На прикроватном столике — пустая чашка из-под чая и тарелка, на которой осталась только одна крошка печенья.
Никаких следов мадам Цитаты.
— Мадам? — позвал я негромко, хотя прекрасно понимал бесполезность этого жеста. — Мадам Цитата?
Тишина.
Я подошёл к окну. Утреннее солнце било в глаза — я прищурился, поднёс руку козырьком. За окном был идеальный зимний пейзаж: белоснежные сугробы, искрящиеся на солнце, голые ветви деревьев, покрытые инеем, чистое голубое небо. Ни следа вчерашней бури.
И ни следа кошки-библиотекаря.
Я уже собирался отойти, когда заметил это.
На стекле, с внутренней стороны, тонким слоем инея была выведена надпись. Буквы были изящными, каллиграфическими — явно лапа того, кто провёл жизнь, работая с текстами.
«Благодарю за тепло. Извини за книгу, это идея Морриган. Ищи в Книге Будущих Подвигов. Удачи, лис. «Поэзия — высшая форма существования языка.» — И. Бродский»
Я перечитал три раза.
Потом ещё раз.
Потом медленно опустил монокль — он повис на цепочке — и потёр переносицу.
— Извини за книгу? — пробормотал я вслух. — Какую книгу? За что извиняться? Причем тут Морриган?
Дурное предчувствие закралось в душу холодным червём.
Я развернулся и побежал вниз.
Библиотека встретила меня утренним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Пыль всё ещё висела в воздухе после вчерашнего вторжения метели — я не успел убрать. Бумаги, которые сорвало ветром, всё ещё валялись на полу. Камин холодный. Моё кресло стояло перед ним, рядом лежали подушки и плед, которыми я укрывал мадам Цитату.
А на подлокотнике кресла, там, где вчера вечером лежала книга...
Книга была.
Но не та.
Я медленно подошёл ближе. Сердце стучало громче, чем следовало.
Вчера вечером здесь лежали «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Издание 1861 года. Первое издание, том первый, с иллюстрациями. Одна из жемчужин моей коллекции. Книга, которую я берёг, которую открывал только чистыми лапами, которую...
Которой больше не было.
Вместо неё на подлокотнике лежал журнал.
Не книга. Журнал. Потрёпанный, в кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета, с застёжкой сбоку. На обложке золотым тиснением выведено:
«КНИГА БУДУЩИХ ПОДВИГОВ»
«Реестр героических деяний, свершений и попыток оных»
«Том MMCDXVII»
Я уставился на журнал.
Потом на пустое место, где должен был лежать Диккенс.
Потом снова на журнал.
— Морриган, — прошипел я сквозь зубы. — Клянусь всеми полками Александрийской библиотеки, если с книгой что-нибудь случится, я...
Я не закончил угрозу, потому что не знал, что именно я сделаю. Морриган была антропоморфной совой ростом под два с половиной метра, мастером временной магии и моим другом. А друзьям не угрожают. Даже когда они крадут первые издания Диккенса.
Я схватил журнал. Он был неожиданно тяжёлым — не физически, а как-то метафизически. Словно в руках оказался груз ответственности, а не просто книга.
Присел в кресло. Расстегнул застёжку. Открыл.
Первая страница была заполнена аккуратным канцелярским почерком — явно не рукописным, а как будто напечатанным, но столетия назад:
«Сей журнал предназначен для регистрации подвигов, совершаемых избранными героями во благо миров, времён и реальностей. Каждая запись заверяется Хранителем Реестра, да пребудет с ним терпение. Вносить правки запрещено. Жаловаться бесполезно. Возврату и обмену не подлежит.»
Я перевернул страницу.
И обнаружил список.
Длинный, очень длинный список. Имена. Подвиги. Результаты.
Я пробежал глазами несколько записей:
* * *
Запись № 347
Имя: Геракл, сын Зевса
Подвиг: Побрить Немейского Льва, а тоту него блохи
Метод: Бритва и мыло
Результат: ПРОВАЛЕН (лев мёртв, был задушен в приступе гнева)
Примечание: Герой настаивает на том, что подвиг совершён. Хранитель не согласен. Спор продолжается третье тысячелетие.
* * *
Запись № 512
Имя: Тесей, сын Эгея
Подвиг: Выйти из лабиринта Минотавра
Метод: Картография и ориентирование на местности
Результат: УСПЕШЕН (но сомнительный — использовал подсказку)
Примечание: Минотавр убит. Ариадна брошена. Отец покончил с собой. Герой явно не понял задание.
* * *
Запись № 1089
Имя: Одиссей, царь Итаки
Подвиг: Вернуться домой
Метод: Морское дело и навигация
Результат: УСПЕШЕН (но с задержкой в двадцать лет)
Примечание: По пути потерял всю команду. Сомнительный успех.
* * *
Я листал дальше. Имена мелькали — некоторые узнавал, большинство нет. Жанна д'Арк, результат: «провален — сожжена». Дон Кихот, результат: «провален — ветряные мельницы оказались ветряными мельницами». Кто-то по имени Фродо Бэггинс, результат: «успешен, но с утратой пальца».
Страница за страницей. Век за веком. Тысячи имён.
И наконец, почти в самом конце журнала, я нашёл последнюю запись.
Свежую.
Чернила ещё блестели.
* * *
Запись № 5347
Имя: Реджинальд Фоксворт III, библиотекарь
Подвиг: Остановить Пожирателя Слов
Метод: —
Результат: —
Примечание: Герой не был предупреждён. Герой не давал согласия. Возврата всё равно нет.
Дополнение от мадам Цитаты (запись несанкционированная, но Хранитель закрыл глаза): Реджинальд, ты обещал. Прости за книгу — она вернётся, когда ты вернёшься. Карта на следующей странице. Удачи. Ты нам нужен.
* * *
Я сидел, уставившись на запись, и во рту пересохло.
«Ты нам нужен.»
Я медленно перевернул страницу.
И обнаружил карту.
Не обычную карту — не географическую, не топографическую. Это была карта связей. Пять точек, соединённых линиями, которые светились слабым серебристым светом прямо на странице. Точки пульсировали — медленно, ритмично, как удары сердца.
Под каждой точкой была подпись:
1. Ярмарка Абсурда — Биржа Нелепостей, Банк Парадоксов
Статус: Истончение слабое. Подготовка.
2. Мир Безупречной Логики — Академия Причин и Следствий
Статус: Истончение среднее. ПЕРВАЯ ЦЕЛЬ.
3. Мир Циклического Времени — Спиральная Башня
Статус: Истончение сильное. ВТОРАЯ ЦЕЛЬ.
4. □ □ □ — [данные удалены]
Статус: Истончение критическое. ТРЕТЬЯ ЦЕЛЬ.
5. ??? — координаты на данный момент недоступны, обратитесь позже.
Пожиратель Слов проникает через трещины между мирами. В каждой точке истончения необходимо «залатать» разрыв. Метод определяется на месте. Удачи. Вам понадобится.
P.S. Захватите чай. Путешествие будет долгим.
Я закрыл журнал.
Открыл снова.
Перечитал.
Закрыл опять.
Сидел минуту в полной тишине, глядя на холодный камин.
Потом медленно, очень медленно, театрально упал навзничь в кресле, запрокинув голову и раскинув лапы.
— Нет, — сказал я потолку. — Нет и нет! Я не герой. Я библиотекарь. Библиотекарь! Моя работа — каталогизировать, сохранять, изредка читать вслух. Не путешествовать по мирам, латая дыры в реальности!
Потолок молчал. Потолки редко бывают хорошими собеседниками.
— У меня нет квалификации, — продолжал я, обращаясь к люстре. — Нет подготовки. Что я должен делать? Если у кого-то из читающих есть инструкция по латанию дыр в реальности — сейчас самое время поделиться! Наклеить магический пластырь? Прочитать заклинание? Станцевать ритуальный танец?
Люстра тоже хранила многозначительное молчание.
— И потом, — я сел, хватая журнал, — посмотри на эту историю успеха! Геракл — провал. Тесей — сомнительно. Одиссей — потерял всю команду! Жанна д'Арк сожжена! Это не реестр героев, это реестр катастроф!
Я захлопнул журнал и швырнул его на стол.
Он шлёпнулся с глухим стуком.
Я скрестил лапы на груди.
— Не пойду.
Тишина.
— Серьёзно. Не пойду.
За окном пропела птица.
— У меня есть библиотека. Обязанности. График каталогизации. Во вторник я должен проверять восточное крыло на предмет сырости!
Ветер шевельнул занавеску.
Я сидел, упрямо глядя в окно, и пытался убедить себя, что действительно могу отказаться.
Но проблема была в том, что я обещал.
Вчера вечером, у камина, держа замёрзшую кошку, говорящую только цитатами, я поклялся. Поклялся, что ни одна книга не станет пустой, пока я жив. Что я не позволю Пожирателю уничтожить слова.
А Реджинальд Фоксворт III, как бы ни было это старомодно, держал обещания.
Я поднялся, сжимая Книгу Будущих Подвигов под мышкой, и направился к лестнице.
Если уж придёться отправляться спасать язык от мистического монстра, то хотя бы с должной подготовкой.
* * *
На сборы ушло два часа.
Два часа методичного, педантичного составления списков, упаковки и перепаковки, а также периодического бормотания «это безумие» и я слишком стар для приключений» (что было ложью — двести лет ничто для лиса в самом расцвете сил).
Я начал с главного: достал свой дорожный сундук из кладовой. Тяжёлый, обитый кожей, с латунными застёжками и защитными рунами по краям. Морриган подарила его после Дела Украденных Вторников со словами: «Ты явно будешь путешествовать ещё. Тебя тянет на неприятности, лис.»
Я тогда возразил.
Сейчас молча признал её правоту.
Сундук я поставил посреди библиотеки и начал заполнять.
Первое и главное: чай.
Я спустился в кухню и открыл шкаф с чайными припасами. Полки ломились от жестяных коробок, каждая с этикеткой моим почерком: «Эрл Грей, сбор 1823», «Дарджилинг первого сбора», «Лапсанг Сушонг копчёный»...
Но главное сокровище стояло на верхней полке.
Я потянулся, встав на цыпочки (проклятые высокие полки), и аккуратно снял его.
Чайник.
Небольшой, медный, с изящным носиком и деревянной ручкой. На боку выгравирована надпись изящным курсивом:
«Целую клювиком, твоя Морриган»
Бесконечный чайник Эрл Грея.
Подарок от Морриган после того, как я помог вернуть вторники в Город Между-Часами. Магический артефакт, способный производить неограниченное количество идеально заваренного чая с бергамотом. Температура всегда идеальная. Вкус безупречный. Никогда не кончается.
Для библиотекаря-лиса это было как Экскалибур для короля Артура.
Я провёл лапой по гравировке, и что-то тёплое шевельнулось в груди. Морриган. Интересно, как она сейчас? Пытается ли остановить Пожирателя? Или уже сдалась, понимая, что без слов даже время бесполезно?
— Держись, сова, — пробормотал я. — Я иду. Медленно, с жалобами, но иду.
Я упаковал чайник в мягкую ткань и осторожно уложил в сундук.
Второе: зефирки.
Вернее, их отсутствие.
Я открыл хрустальную вазочку на кухне — пусто. Вчера я опустошил запасы, давая зефир мадам Цитате с чаем. Резервная банка в кладовой — тоже пуста (закончилась на прошлой неделе, я не успел пополнить).
Проблема.
Серьёзная проблема.
Путешествие без зефира было немыслимым. Это как идти в бой без оружия. Как открывать книгу грязными руками. Как...
Я остановил поток сравнений и задумался.
Ярмарка Абсурда.
Первая точка на карте. Было написано «Подготовка». Биржа Нелепостей. Банк Парадоксов.
Если где-то в мультивселенной и можно обменять абсурд на зефирки, то именно там.
План сложился сам собой: сначала заехать на Ярмарку, затовариться зефиром (и, возможно, другими полезными вещами), потом отправляться латать истончения.
Логично. Практично. По-библиотекарски.
Я кивнул сам себе и продолжил сборы.
Третье: блокноты, перья, чернила.
Три блокнота в кожаных обложках — один для заметок, один для зарисовок, один запасной. Шесть перьев (гусиных, старомодных, но надёжных). Два флакона чернил — чёрные и красные для важных пометок.
Четвёртое: запасные монокли.
Три штуки в футлярах. Монокли имели привычку слетать и разбиваться в самый неподходящий момент.
Пятое: одежда.
Я поднялся в спальню и открыл гардероб. Запасной оранжевый шёлковый плащ висел на вешалке, плюс тот что мадам Цитата вернула выглаженным. Я провёл по ткани лапой. Шёлк прохладный, гладкий, слегка отливающий на свету.
Плащ был частью меня. Двести лет я носил плащи. Этот например видел радости и печали, победы и поражения, бесчисленные чашки чая и горы прочитанных книг. Потому, что запасной.
Если я иду спасать слова, то в оранжевом плаще.
Я накинул плащ на плечи — ткань легла привычно, уютно. Застегнул брошь у горла — серебряную, в форме раскрытой книги.
Затем добавил в сундук: запасную рубашку, жилет, тёплые перчатки, шарф (шерстяной, тёмно-оранжевый), носки (три пары).
Шестое: книги.
Нельзя путешествовать без книг. Это было бы варварством.
Я выбрал три тома:
«Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла, с автографом автора — на случай, если реальность совсем поедет
«Сто лет одиночества» Маркеса — для напоминания, что бывает и хуже
Я взял журнал, ещё раз перелистал. Карта по-прежнему светилась. Пять точек. Пять миров. Пять истончений.
Уложил журнал поверх всего остального.
Закрыл сундук. Застегнул застёжки. Произнёс активационное слово «bibliotheca» — сундук вспыхнул слабым светом и уменьшился до размера портсигара.
Магия — удобная штука.
Я сунул сундук во внутренний карман плаща.
Осмотрелся по библиотеке. Всё на своих местах. Окна закрыты. Камин холодный. Книги на полках стоят ровными рядами, корешки поблёскивают в утреннем свете.
Мой дом.
Моё убежище.
И я покидал его, чтобы спасти слова в других мирах.
— Ты идиот, Реджинальд, — сказал я себе вслух. — Абсолютный, стопроцентный идиот.
Но идиот, держащий обещания.
Я подошёл к книжной полке, где стояли «Несуществующие Города» Игнатиуса Скроллиуса — книга-портал, через которую я попал в Город Между-Часами в прошлый раз.
Вынул том. Открыл на странице с описанием Ярмарки Абсурда.
(Да, конечно там была глава о Ярмарке. В книге о несуществующих городах должно быть всё.)
Текст мерцал, буквы переплетались, формируя узоры. Страница начала светиться.
Воздух перед книгой задрожал, исказился, и медленно начал формироваться портал — круглое отверстие в реальности, через которое виднелось что-то яркое, шумное, хаотичное.
Музыка. Голоса. Запах специй, металла и чего-то сладкого.
Ярмарка Абсурда.
Я сделал глубокий вдох.
Выдох.
Поправил монокль.
Одёрнул плащ.
Шагнул в портал.
Мир перевернулся, закрутился, сжался в точку и взорвался калейдоскопом красок.
А потом я стоял посреди Ярмарки, и кто-то пытался продать мне "гарантированно бывшее будущее по цене настоящего".
Я отметил это с некоторым удовлетворением — вторники, как известно, теперь имеют обыкновение существовать стабильно, и каждый новый вторник был маленьким личным триумфом. После того как пришлось буквально воскрешать их из небытия, я относился к этому дню недели с особым трепетом. Вторник означал, что время течёт правильно, что Элиас Темпус исправно заводит Городские Часы, что мир на своём месте.
Снег повалил около полудня — сначала робко, отдельными снежинками, а к вечеру превратился в настоящую бурю. Хлопья размером с блюдце кружились в безумном танце, ветер завывал в трубе, словно недовольный призрак, а мир за окнами западного крыла моей библиотеки превратился в сплошную белую мглу.
Я устроился в своём любимом кресле — малиновом бархатном, стёртом до розового в некоторых местах, с подлокотниками, исцарапанными когтями за долгие годы эмоционального чтения. Камин пылал жарко, отбрасывая оранжевые блики на корешки книг. На столике рядом стоял поднос с серебряным чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровой чашкой и — разумеется — хрустальной вазочкой с зефирками.
Розовыми. Только розовыми.
В руках у меня был том Диккенса — "Большие надежды", издание 1861 года, с пожелтевшими страницами и лёгким запахом ванили, который приобретают старые книги. Пип только что встретил странную мисс Хэвишем в её доме-призраке, и я, как всегда, сочувствовал мальчику. Дома с привидениями и эксцентричными женщинами в свадебных платьях никогда не предвещали ничего хорошего.
Я отхлебнул чаю — идеальная температура, как раз начал остывать до того состояния, когда можно пить, не обжигаясь, но ещё достаточно горячий, чтобы согревать. Отправил в рот зефирку. Перевернул страницу.
Где-то далеко ухала сова — обычная, не антропоморфная, просто птица, недовольная погодой. Часы на каминной полке отсчитывали секунды размеренным тиканьем. Огонь потрескивал, выбрасывая искры.
Идеальный вечер для библиотекаря.
За два столетия существования я научился ценить такие вечера. Тишина, книги, чай, метель за окном. Никаких приключений, никаких исчезающих дней недели, никаких путешествий в параллельные миры. Только я, Диккенс и уверенность в том, что завтра утром мир будет таким же, каким был сегодня.
Я допил чай и потянулся к чайнику, чтобы налить ещё.
И замер.
За окном что-то стукнуло.
Не ветка, сорвавшаяся под тяжестью снега. Не ставня, которую сорвало ветром. Стук. Целенаправленный. Настойчивый. Три раза подряд.
Я поднял голову, прислушиваясь. Метель выла. Огонь шипел. Часы тикали.
Снова стук. Три удара. Тук-тук-тук.
Я отложил книгу, аккуратно вложив закладку — варварство загибать уголки страниц — и поправил монокль. Подошёл к окну. Стекло было покрыто узорами изморози, сквозь которые виднелась только белая пелена метели.
Я протёр стекло рукавом плаща — оранжевый шёлк оставил влажный след — и заглянул наружу.
На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидела кошка.
Я моргнул. Потом ещё раз.
Это была не обычная кошка. Я узнал бы этот серый дымчатый мех, эти очки в тонкой оправе, это строгое библиотечное платье викторианской эпохи где угодно.
— Мадам Цитата?!
Сердце ухнуло вниз. Кошка сидела неподвижно, покрытая снегом и льдом, платье было разорвано в нескольких местах, очки треснуты, а из-за стекла на меня смотрели огромные янтарные глаза, полные отчаяния.
Я рванул к окну, сбивая на ходу вазочку с зефирками — они покатились по полу, но мне было наплевать. Сдёрнул засов, распахнул створку.
Ледяной ветер ворвался в библиотеку с рёвом разъярённого зверя. Снег закружился внутри, залетая на книги, на стол, на пол. Бумаги сорвало со стола — они понеслись по комнате белыми птицами. Пламя в камине вспыхнуло сильнее от притока воздуха.
А мадам Цитата, библиотекарь из Города Между-Часами, существо, состоящее из чужих слов, медленно — очень медленно — наклонилась вперёд и рухнула с подоконника прямо мне в лапы.
Она была холодной.
Не просто холодной — ледяной. Смертельно холодной. Температуры, при которой не выживают. Мех покрыт инеем, который хрустел под пальцами. Лапы безжизненно повисли. Тело было жёстким, словно она уже начала замерзать насмерть.
— Нет-нет-нет, — бормотал я, захлопывая окно свободной лапой. — Держитесь. Держитесь, мадам. Всё будет хорошо. Клянусь всеми библиотеками мира, всё будет хорошо.
Я прижал её к груди — она была такой лёгкой, слишком лёгкой, словно половина её веса осталась там, в метели — и бросился к камину. Упал на колени перед огнём, всё ещё держа её на руках.
Она не шевелилась. Не открывала глаза. Только губы беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Дыхание — едва различимое, поверхностное.
— Говори со мной, — я гладил её по голове, пытаясь растереть замёрзшие уши. — Процитируй что-нибудь. Кого угодно. Буцефала, если надо. Только не молчи.
Никакого ответа.
Я осторожно снял с неё очки — одна линза была разбита вдребезги, оправа погнута. Отложил их на стол. Начал стягивать мокрое платье — оно прилипло к меху, пропитанное ледяной водой. Пальцы дрожали. Платье было разорвано в нескольких местах, словно она продиралась сквозь что-то острое.
Сквозь что она шла? Как долго? И главное — зачем?
Я снял свой оранжевый плащ — единственное тёплое, что было под рукой — и завернул её в шёлк. Подвинул ближе к огню, но не вплотную. Резкий перепад температур мог быть опасен, это я знал. Нужно отогревать постепенно.
Её тело дрожало. Мелкая, частая дрожь — хороший знак. Значит, организм ещё борется.
— Вот так, — бормотал я, продолжая растирать лапы, уши, разминать застывшие мышцы. — Борись. Ты существо из слов, а слова не умирают так просто. Они выживают. Передаются. Помнятся.
Дрожь не утихала.
Я вскочил, метнулся на кухню. Вскипятил воду — чайник свистнул истерично. Заварил чай, обычный чёрный, крепкий. Добавил щедрую ложку мёда, щепотку имбиря, каплю бренди из запасов для особых случаев. Это определённо был особый случай.
Вернулся к камину. Мадам Цитата всё ещё дрожала, завёрнутая в оранжевый шёлк. Губы по-прежнему шевелились беззвучно.
Я опустился рядом, приподнял её голову, подставив свою лапу, и поднёс чашку к губам:
— Пей. Медленно. По глоточку. Не торопись.
Она сделала крошечный глоток. Закашлялась — слабо, но это был звук, первый звук с момента, как я нашёл её. Ещё глоток. Кашель. Ещё.
Постепенно дыхание начало выравниваться. Дрожь становилась менее интенсивной.
Я сидел, держа её и чашку, периодически поднося чай к её губам. Огонь грел. Часы тикали — прошло десять минут, двадцать, полчаса. За окном метель бушевала с прежней силой, но здесь, у камина, было тепло и почти безопасно.
Наконец дрожь утихла совсем. Дыхание стало ровным, глубоким. Тело расслабилось.
Мадам Цитата открыла глаза.
Огромные, янтарные, усталые — но живые. Она посмотрела на меня. На камин. На библиотеку вокруг. На чашку в моих лапах.
Губы шевельнулись. Голос прозвучал хрипло, еле слышно, но это был голос:
— «Наверное, нет. Не так, как люди, которые всю жизнь прожили в одном месте. Но мы будем немного дома во многих местах». Джудит Керр, «Когда Гитлер украл розового кролика».
Я выдохнул с таким облегчением, что чуть не уронил чашку.
— Добро пожаловать домой, мадам, — сказал я, и голос предательски дрожал. — Хотя технически это мой дом, но... детали. Сейчас вы дома. В безопасности.
Я помог ей сесть, подложил подушки с дивана. Накрыл пледом — тяжёлым, шерстяным, который обычно использовал для чтения в особо холодные ночи. Налил ещё чаю.
Она пила медленно, обхватив чашку обеими лапами, словно боялась, что её отнимут. Я ждал молча, давая время прийти в себя. Подбросил дров в камин. Собрал разлетевшиеся по комнате бумаги. Закрыл «Большие надежды» — Диккенс подождёт.
Наконец мадам Цитата допила чай. Поставила чашку с тихим звоном. Посмотрела на меня долгим взглядом.
— Что случилось? — спросил я тихо, садясь напротив. — Почему вы здесь? Как вы нашли дорогу через границу миров в такую метель?
Она молчала несколько секунд, подбирая слова. Вернее — цитаты.
— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Евангелие от Иоанна, глава первая, стих первый.
Я нахмурился:
— Слово?
Она кивнула.
— «Каждое слово — как ненужное пятно на тишине и небытии». Сэмюэл Беккет.
— Что-то случилось со словами? В Городе Между-Часами?
Ещё один кивок. Медленный. Тяжёлый. Закрытыми глазами.
— «Слово мертво, когда произнесено, говорят одни. А я говорю, оно только начинает жить в тот день». Эмили Дикинсон.
Холодок пробежал по спине, и это не имело ничего общего с открытым окном или метелью.
— Интересно… — я задумался, доставая блокнот и карандаш. Старая привычка библиотекаря — записывать важное. — Ты имеешь ввиду, что слова становятся ничем?
— «By the pricking of my thumbs, something wicked this way comes». Уильям Шекспир, "Макбет", акт четвёртый. — Она открыла глаза и взяв у меня ручку написала. — «Книги пустеют. Люди немеют.»
Я начал писать запасной ручкой, рука двигалась автоматически:
«Слова исчезают. Книги. Речь.»
— С какого момента? — спросил я. — Когда это началось?
— «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле». Анна Ахматова, тысяча девятьсот семнадцатый год. — Она посмотрела мне в глаза. — «Это прекрасно — уничтожать слова. Главный мусор скопился, конечно, в глаголах и прилагательных». Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый».
Она говорила медленно, с паузами, словно каждое слово давалось с трудом.
— «Неужели вам непонятно, что задача новояза — сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным — для него не останется слов». Тоже Оруэлл.
Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.
— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.
Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.
— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.
— «Новояз — единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается». Всё тот же Оруэлл. — Она дрожала снова, но теперь не от холода. — «Узнала я, как опадают лица, как из-под век выглядывает страх». Ахматова, "Реквием".
Она дрожала снова, но теперь не от холода.
— А книги? — я сжал карандаш так сильно, что он чуть не треснул. — Что с книгами?
Мадам Цитата посмотрела мне прямо в глаза:
— «А я молчу — я тридцать лет молчу. Молчание арктическими льдами стоит вокруг бессчётными ночами». Ахматова, седьмая северная элегия. — Она помолчала и взяв листок написала. — «Страницы становятся пустыми. Белыми. Как будто никогда ничего не было написано».
Я почувствовал, как желудок сжимается. Книги без слов. Пустые страницы. Это было... это было хуже смерти. Хуже забвения. Это было уничтожение самой сути.
— Библиотека Вечной Субботы? — прошептал я.
— «Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — не читать их». Рэй Брэдбери. — Она закрыла глаза, написав еще строчку. — «Мёртвая. Тысячи книг. Все пусты. Я спряталась. Видела это. Видела его».
— Его?
— «У него нет имени. Или слишком много имён. — Почерк Мадам цитаты исказился от страха. — Мы называем его... Пожиратель Слов».
Пожиратель Слов.
Я записал, подчеркнул дважды.
— Что это? Как оно выглядит?
Мадам Цитата обхватила себя лапами:
— «Нечто без формы, тени без цвета, мышцы без силы, жест без движенья». Томас Стернз Элиот, "Полые люди", тысяча девятьсот двадцать пятый год. — Голос дрожал. — «Между идеей и повседневностью, между помыслом и поступком — падает Тень». Тот же Элиот.
Молчание. Только треск огня и вой метели.
— А вы? — я посмотрел на неё. — Почему вы не пострадали?
— «Кроме цитат, нам уже ничего не осталось. Наш язык — система цитат». Хорхе Луис Борхес, "Утопия усталого человека". — Она печально улыбнулась. — «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает». Осип Мандельштам, "Разговор о Данте".
— «Но даже я начинаю забывать». — Она сжала лапы, написав эту строчку. — «Какая боль — искать потерянное слово». Мандельштам.
— Нет, — я схватил её лапу. — Не скоро. Мы что-нибудь придумаем.
— «Мы?» — она подняла бровь, и в этом жесте была тень прежней иронии.
— Разумеется, «мы», — я выпрямился, оранжевый плащ... вернее, его отсутствие напомнило о себе. Плащ был на ней. Я сидел в одной викторианской рубашке. — Вы думали, я позволю какому-то... Пожирателю... уничтожать слова? Книги? Сам язык?
Я встал. Голос повысился сам собой:
— Я библиотекарь, мадам Цитата. Два столетия я храню книги. Оберегаю слова. И если какое-то существо из теней думает, что может просто взять и сожрать содержимое литературы...
Я сжал кулаки.
— ...то оно жестоко, жестоко ошибается.
Мадам Цитата смотрела на меня снизу вверх. Потом, впервые за весь вечер, слабо улыбнулась:
— «Друг познаётся в беде». Квинт Энний, римский поэт, цитируется у Марка Туллия Цицерона в трактате «О дружбе».
— Именно, — я сел обратно, взял блокнот. — Теперь расскажите всё по порядку. Где оно появляется? Когда? Есть ли паттерн? Пострадали ли конкретные книги или случайные? Люди теряют речь одновременно или постепенно?
Она рассказывала и писала. Я записывал и уточнял. Страница за страницей. Каждая деталь. Каждое наблюдение.
Пожиратель появлялся ночью. Всегда ночью. Первым пострадала Библиотека Вечной Субботы — то, что осталось от неё после Дела Украденных Вторников. Потом книжные магазины. Потом частные коллекции. Потом школы.
Люди теряли речь постепенно. Сначала редкие слова. Потом обычные. Некоторые уже не могли говорить вообще.
Морриган пыталась остановить его. Элиас пытался. Все пытались.
Но как остановить то, что не имеет формы? Что питается самой сутью языка?
К тому моменту, как она закончила, часы на камине показывали полночь. Метель всё ещё бушевала. Огонь догорал.
— Почему вы пришли именно ко мне? — спросил я.
Мадам Цитата посмотрела на меня долгим взглядом и написала:
— «Потому что ты вернул вторники. Подружился с Коллекционером. Ты...» — пауза, — «...ты библиотекарь, который помнит. Который записывает. А записанное...» — она коснулась моего блокнота, — «...труднее украсть».
Я посмотрел на исписанные страницы. На свой почерк. На слова, зафиксированные чернилами.
— И что нужно сделать?
— «Вернуться. В Город. Найти Пожирателя. Остановить». — Голос стал тверже. — «Всего прочнее на земле — печаль, и долговечней — царственное слово». Ахматова.
За окном что-то грохнуло — ветка, сорванная ветром. Или что-то ещё.
Я посмотрел на свою библиотеку. На тысячи томов на полках. На слова, записанные столетия назад. На наследие, хранящееся здесь.
Представил их пустыми. Белыми. Мёртвыми.
— Когда метель утихнет, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал, — мы отправимся. Вместе. Но сейчас вам нужен сон. Я приготовлю гостевую комнату.
— «Я не могу ответить иначе, как спасибо, и еще раз спасибо, и еще раз спасибо». Уильям Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт третий, сцена третья. Говорит Себастьян.
— В вашем случае, — я помог ей подняться, — благодарность состоит исключительно из слов. Других у вас нет. И мы сохраним их. Каждое. Обещаю.
Я проводил её в гостевую комнату на втором этаже. Растопил камин. Принёс свежее бельё, графин с водой, тарелку с печеньем. Нашёл запасные очки — не идеально подходили, но лучше, чем ничего.
— Спите, — сказал я у двери. — Утром обсудим план.
— «Спокойной ночи, милый принц, и пусть сонмы ангелов поют тебе в покой.». Уильям Шекспир, «Гамлет», акт пятый, сцена вторая. Говорит Горацио.
Я закрыл дверь и спустился обратно в библиотеку.
Камин почти погас. Я подбросил дров, и огонь разгорелся снова. Сел в кресло. Открыл блокнот. Перечитал записи.
Пожиратель Слов. Крадёт язык. Книги пустеют. Люди немеют.
За окном метель выла. Мир снаружи был белым, безмолвным, пустым.
Я посмотрел на полки вокруг. На корешки с названиями. На золотое тиснение букв. На слова, слова, бесконечные слова.
И поклялся себе тихо, в пустоту библиотеки:
Ни одна книга — ни в моём мире, ни в Городе Между-Часами — не станет пустой, пока я жив.
Даже если придётся сразиться с самой тенью.
Даже если придётся отдать последнюю зефирку.
(Хотя с зефирками, может быть, не стоит торопиться. У каждого есть границы.)
Я закрыл блокнот и посмотрел на затухающий огонь.
Завтра начнётся новое дело.
А пока — метель, тишина и спящая кошка-библиотекарь наверху, которая состоит из чужих слов.
И где-то в другом мире существо из теней пожирает язык. Слово за словом. Предложение за предложением.
Глава шестая. В которой худшие воспоминания оказываются самыми ценными
Секция Т находилась в самом сердце Библиотеки Несуществующих.
Мы шли по проходам между стеллажами, и я не мог отделаться от ощущения, что книги наблюдают за нами. Не метафорически — буквально. Корешки поворачивались, следя за нашим движением. Некоторые тома вздыхали, когда мы проходили мимо. Один особо драматичный фолиант даже всхлипнул. — Они хотят, чтобы их прочли, — тихо сказала Морриган. — Это книги о том, чего никогда не было. Истории, которые никто не напишет. Они существуют только здесь, в ожидании читателя, который никогда не придёт.
Я невольно протянул лапу к одному корешку: "Приключения, которые не случились с Джоном Смитом". Книга задрожала под пальцами, словно живая. — Прости, — прошептал я. — Но у меня другая миссия.
Книга вздохнула и затихла.
Коллекционер шёл впереди — если это можно было назвать ходьбой. Скорее, он перетекал из одной точки пространства в другую, его силуэт мерцал и колебался. «Секция Т. "Время". Здесь хранится всё, что было украдено у времени. Минуты, которые пролетели незамеченными. Часы, проспанные впустую. Дни, которые никто не запомнил.»
Мы свернули за угол — и я остановился, разинув пасть.
Стеллаж 13 был... огромным. Он тянулся вверх, теряясь в мерцающей мгле, и был уставлен объектами. Не книгами — объектами. Я видел старые часы, календари, песочные часы с застывшим песком. Видел целые комнаты, сжатые до размера коробки. Видел улицы, свёрнутые, как свитки.
И на полке В, прямо на уровне глаз, стояла башня.
Не модель. Не миниатюра. Настоящая Центральная Башня Города Между-Часами, каким-то образом уменьшенная до размера... ну, размера башни. То есть она была высотой метров в двадцать, но умещалась на полке шириной в метр. Геометрия здесь не работала по обычным правилам.
Башня была сделана из тёмного камня, с огромным циферблатом на каждой из четырёх сторон. Стрелки застыли на отметке 13:00. А внутри, сквозь узкие готические окна, я видел блеск механизмов — шестерёнки, маятники, пружины. — Городские Часы, — выдохнул я. — Вот они. «Украдены во второй вторник,» — прокомментировал Коллекционер. — «Вместе с воспоминаниями о них. Без этих часов вторники не могут существовать. Они отмеряют дни недели. Без них время течёт... неправильно.»
Я подошёл ближе. Башня была окружена папками — сотнями папок, аккуратно сложенных вокруг неё. Я открыл одну наугад: ВТОРНИК, 20 МАРТА Исчезнувшие события: • Свадьба Джейн Доу и Джона Смита (13:00, Площадь Влюблённых) • Открытие новой библиотеки (13:15, Восточный квартал) • Первое слово маленького Тимми (13:47, дом на Кленовой улице)
Я перелистал страницу за страницей. Каждый украденный вторник был документирован с педантичной точностью. Каждое событие, каждый момент, каждая секунда. — Это... это же полная запись, — пробормотал я. — Ты всё записал. Каждую деталь. «Я коллекционер,» — в голосе Коллекционера прозвучала почти гордость. — «Я не просто краду. Я сохраняю. Каталогизирую. Всё, что забыто, найдёт здесь своё место.»
Я посмотрел на него — на этот силуэт из несуществования — и вдруг понял. — Ты не злодей, — медленно сказал я. — Ты... архивариус. Ты спасаешь забытое от полного исчезновения. «Назови как хочешь,» — Коллекционер качнулся, словно пожимая плечами. — «Но результат тот же. Люди забывают. Я собираю то, что они забыли. Храню. Иначе оно исчезнет совсем. Навсегда.» — Но они нуждаются в своих вторниках, — Морриган шагнула вперёд. — Город умирает без них. Люди теряют не просто день недели — они теряют себя. «Тогда пусть вспомнят,» — Коллекционер развёл руками. — «Если смогут вспомнить — значит, не всё забыто. Значит, память ещё жива. И я верну украденное.» — Но для этого, — я сглотнул, — нужна память за память. Ты сказал. «Закон равноценного обмена,» — подтвердил Коллекционер. — «Ты хочешь вернуть воспоминания целому городу. Взамен ты должен отдать воспоминание равной ценности. Что-то важное. Дорогое. То, что определяет тебя.»
Я стоял, глядя на башню. На папки с записями. На надежду вернуть украденное время.
Что я могу отдать?
Воспоминание о том, как я стал тем, кем являюсь? Нет, это слишком важно.
О моей библиотеке? Ни за что.
О Морриган? Скорее умру.
О...
Меня осенило. — У меня есть воспоминание, — я говорил медленно, торжественно. — Худшее воспоминание в моей жизни. Такое травматичное, что я вздрагиваю каждый раз, когда о нём вспоминаю. Такое ужасающее, что оно преследует меня уже полтора века.
Коллекционер наклонился ближе. Морриган смотрела на меня с тревогой. — Это было... — я сделал паузу для драматического эффекта, — ...12 октября 1873 года. Вторник, как ни странно. Я проснулся в своей библиотеке, спустился на кухню, чтобы приготовить утренний чай с бергамотом и...
Я замолчал. Провёл лапой по морде, словно заново переживая тот кошмар. — ...И обнаружил, что чай кончился. Полностью. Последнюю унцию я заварил накануне вечером. Но это было ещё не всё. Я открыл буфет, чтобы хотя бы утешить себя зефиркой, и...
Голос мой дрожал от подлинных эмоций. — ...И зефирок тоже не было. Ни одной. Ни розовой, ни белой, ни даже этих отвратительных жёлтых, которые я держу на случай визита особо несносных гостей. НИЧЕГО. Абсолютная пустота. Пустой чайный ящик и пустая вазочка для зефира, насмехающиеся надо мной в лучах утреннего солнца.
Я прикрыл глаза лапой. — Это был худший день моей жизни. Хуже, чем когда мне пришлось целый день слушать песни гоблинов под аккомпанемент троллей! Хуже, чем когда я потерял первое издание "Кентерберийских рассказов" из-за протечки крыши. Хуже, чем... чем что угодно. Полтора века я храню это воспоминание, и каждый раз, когда покупаю чай и зефир, я покупаю с запасом, чтобы никогда, НИКОГДА больше не пережить того ужаса.
Повисла тишина.
Очень долгая тишина.
Морриган медленно повернула голову ко мне. Уставилась. Моргнула. Потом ещё раз. — Ты. Шутишь, — наконец выдавила она. — Ни капли, — я выпрямился, оранжевый плащ взметнулся. — Это абсолютно серьёзное воспоминание. Я готов отдать его. Забрать, пожалуйста. Избавьте меня от этой травмы.
Коллекционер застыл. Его силуэт колебался, словно он... смеялся? Или плакал? Или вообще не понимал, что происходит. «Ты... ты предлагаешь мне... воспоминание об отсутствии чая и зефира?» — Не просто отсутствии, — я поднял палец. — Одновременном отсутствии. И чая, и зефира. В одно утро. Это катастрофа космического масштаба. Для меня, во всяком случае. «Но это... это же...» — Воспоминание, которое определяет меня, — перебил я. — Именно после того дня я стал тем, кто я есть. Педантичным лисом, который всегда, ВСЕГДА имеет запас. Который планирует на три хода вперёд. Который никогда не доверяет единственному источнику снабжения. Это воспоминание сделало меня мной. А значит, оно бесценно.
Логика была железной. Абсурдной, но железной.
Морриган прикрыла лицо крылом и беззвучно затряслась. Я не был уверен, смеялась она или рыдала.
Коллекционер колебался. Потом протянул руку — тень руки — и коснулся моего лба. «Покажи мне это воспоминание.»
И я показал.
Раннее утро. Золотые лучи солнца сквозь витражные окна библиотеки. Я спускаюсь по лестнице, напевая что-то бодрое, хвост виляет в предвкушении утреннего ритуала. Открываю ящик с чаем. Пустой. Абсолютно пустой. Недоумение. Проверяю буфет. Вазочка с зефиром — пустая. Полная, тотальная пустота. Медленно растущий ужас. Осознание масштаба катастрофы. Я опускаюсь на пол прямо на кухне, обхватив голову лапами, и сижу так минут двадцать, уставившись в пустоту.
Коллекционер отдёрнул руку. «Это... это действительно твоё худшее воспоминание.» — Говорил же. «Ты серьёзен.» — Абсолютно. «У тебя была долгая жизнь. Войны, потери, предательства. И худшее, что ты можешь вспомнить — это...» — Отсутствие чая с бергамотом и розовых зефирок, — я кивнул. — Да. Я знаю, что это звучит смешно. Но я библиотекарь. Мои приоритеты... специфичны.
Коллекционер молчал долго. Потом его силуэт задрожал — и я понял, что он смеётся. По-настоящему смеётся. Беззвучно, но искренне. «Веками я собирал воспоминания. Трагедии, утраты, боль. И вот приходит лис в оранжевом плаще и предлагает мне... это. Самое абсурдное и самое честное воспоминание, что я когда-либо видел.» — Так сделка заключена? — я протянул лапу.
Коллекционер посмотрел на протянутую лапу. Потом на меня. Потом снова на лапу. «Заключена,» он коснулся моей лапы своей тенью.
И воспоминание... исчезло.
Я моргнул. Что-то ускользнуло из памяти. Что-то, связанное с утром, чаем и... чем-то ещё. Но я не мог вспомнить точно. И, как ни странно, это было... облегчением. Словно груз, который я нес полтора века, вдруг испарился. «Бери свои записи,» — Коллекционер махнул рукой, и папки поднялись в воздух, выстроившись в аккуратную стопку. — «Все украденные вторники задокументированы. Прочти их вслух. Вспомни каждый. И они вернутся.» — А башня? — я указал на Центральную Башню с Часами. «Её заберёт Элиас. Только он может завести механизм. Но сначала — верните воспоминания. Иначе башня останется здесь навсегда.»
Я подошёл к полке и осторожно — очень осторожно — протянул лапу к миниатюрной башне. Коснулся камня. Он был холодным, настоящим. — Мы вернёмся за тобой, — прошептал я. — Обещаю.
Циферблат тускло мерцнул в ответ.
Морриган подхватила стопку папок — их было тяжело, несколько сотен страниц записей. Я взял ещё одну охапку. Оранжевая нить на запястье натянулась — Элиас всё ещё держал её наверху, помня о нас. «Лис,» — окликнул меня Коллекционер, когда мы уже собирались уходить.
Я обернулся. «Ты единственный, кто когда-либо предложил мне взамен не трагедию, а абсурд. И знаешь что? Абсурд оказался честнее. Спасибо. Это... освежает.»
Я поклонился: — Всегда пожалуйста. Если понадобится ещё что-то абсурдное — у меня есть воспоминание о том, как я три дня искал свой монокль, а он всё время был на носу. «Приберегу на будущее,» — и в голосе Коллекционера впервые прозвучало что-то похожее на теплоту.
Мы начали подъём по лестнице из книг. Оранжевая нить указывала путь. Папки были тяжёлыми, но я нёс их бережно — в них хранилась память города. — Ты действительно считал это худшим днём своей жизни? — спросила Морриган, когда мы были уже на полпути. — Абсолютно, — я ответил без тени иронии. — Ты не понимаешь. Утро без чая с бергамотом — это не утро. Это экзистенциальный кризис.
Морриган покачала головой: — Ты невозможен, Реджинальд. — Знаю. Это часть моего обаяния.
Мы вышли на поверхность как раз в тот момент, когда оранжевая нить дёрнулась — Элиас начал тянуть. Мы ускорили шаг, продираясь через мерцающую площадь, через швы в реальности. Элиас ждал у фонарного столба, крепко держа нить. Глаза расширились, когда он увидел папки: — Вы... вы нашли их? Записи? — Все до единой, — я опустил охапку на землю. — Каждый украденный вторник. Каждое событие. Каждый момент. Теперь нам нужно их прочитать. Вслух. Все вместе. И тогда... — ...город вспомнит, — закончила Морриган. — И вторники вернутся.
Элиас открыл первую папку. Пробежал глазами по строчкам. И побледнел: — Я... я помню. Смутно, но помню. Свадьба на Площади Влюблённых. Джейн и Джон. Я был там. Делал им часы в подарок. Как я мог забыть? — Потому что так работает Коллекционер, — я присел рядом. — Но теперь мы прочтём это. Воскресим память. И...
Земля дрогнула.
Где-то вдали раздался треск — звук раскалывающейся реальности. Я обернулся и увидел, как целая улица начала мерцать, исчезая по кусочкам. — Среды, — выдохнула Морриган. — Он начал забирать среды. — Тогда у нас нет времени, — я схватил первую папку. — Читаем. Сейчас. Все вместе. Пока город ещё помнит хоть что-то. Мы сели прямо на мостовой, втроём, окружённые сотнями папок с украденными воспоминаниями. И начали читать. Вслух. Каждое имя. Каждое событие. Каждую секунду украденных вторников. Воскрешая память слово за словом.
Это был важный момент, потому что две недели (или один бесконечный момент, в зависимости от точки зрения) она провела, не имея возможности сделать глоток. Теперь она сидела на скамейке у фонарного столба, обхватив когтистыми лапами чашку, которую Элиас каким-то чудом раздобыл в ближайшей таверне, и пила. Медленно. Смакуя каждый глоток.
Я ждал. Терпение — это то, чему учишься за два столетия работы с книгами.
Наконец она отставила чашку и посмотрела на меня огромными совиными глазами:
— Коллекционер Моментов, — её голос был хриплым, но твёрдым, — не совсем существо. Он... процесс. Паразит, питающийся забвением. Чем больше мы забываем, тем он сильнее. А чем он сильнее, тем больше мы забываем.
— Замкнутый круг, — я записывал в блокнот. — Или спираль вниз, как сказала бы сова из Департамента.
— Именно, — Морриган кивнула. — Я выследила его до Библиотеки Несуществующих Книг. Это место... — она поморщилась, подбирая слова, — ...это не здание. Это концепция. Хранилище всего, что было забыто, утеряно, или никогда не случилось. Несостоявшиеся события, непрожитые жизни, непрочитанные книги.
— И украденные вторники, — добавил я.
— И украденные вторники, — она мрачно кивнула. — Проблема в том, что попасть туда можно, только... — она запнулась.
— Только забыв, куда идёшь, — закончил я. — Мадам Цитата уже просветила. Парадокс: чтобы найти место, нужно перестать его искать.
Элиас, который всё это время что-то яростно записывал, поднял голову:
— Но если мы забудем, куда идём, как мы вообще туда придём?
— Вот именно, — Морриган усмехнулась без радости. — Я почти добралась. Была в трёх шагах от входа. И тут... забыла. Просто забыла, зачем я там. Очнулась уже в Кафе, застрявшая в петле времени.
Я достал карту мадам Цитаты и разложил на коленях. Красная метка в форме ключа находилась в самом центре города. В месте, которое на карте было обозначено просто как "Площадь Того, Что Было".
— Я знаю эту площадь, — Элиас склонился над картой. — Там... там ничего нет. Пустое место. Мы даже не помним, что там раньше стояло. Никто не ходит туда. Не потому, что запрещено, просто... забывают дойти.
— Защитный механизм, — пробормотал я. — Место защищает себя забвением. Классический Коллекционер: сделать так, чтобы тебя не нашли, просто заставив всех забыть искать.
— Тогда как мы туда доберёмся? — спросила Морриган.
Я задумался. В руках у меня был блокнот с записями. Элиас держал свой блокнот. Морриган... Морриган не записывала, но у неё была феноменальная память — совы вообще редко что-то забывают.
— Нам нужен якорь, — сказал я медленно. — Что-то, что будет напоминать нам, куда мы идём, даже когда мы забудем. Что-то физическое. Осязаемое.
Я посмотрел на свой плащ. Оранжевый шёлк, яркий, заметный. Невозможный для забвения.
— Нитка, — выдохнул я. — Нить Ариадны. Буквально.
Я вытащил из кармана перочинный нож и начал осторожно отпарывать шёлковую нить от края плаща. Морриган наблюдала с интересом:
— Ты готов пожертвовать своим драгоценным плащом?
— Это оранжевый шёлк из моего мира, — я аккуратно тянул нить, она была длинной, очень длинной. — Его здесь не существует. А значит, его нельзя забыть — ведь о нём никто не знает, чтобы забыть.
Логика была кривая, но здесь она работала.
Через десять минут у меня был моток оранжевой нити длиной метров в пятьдесят. Я привязал один конец к фонарному столбу, другой — к своему запястью.
— Мы идём, — я поднялся. — Элиас, ты остаёшься здесь. Держи нить. Если мы не вернёмся через час, тяни. Может, это вытащит нас обратно.
— Но... — Элиас посмотрел на блокнот. — Я забуду. Забуду, что нужно тянуть.
Я достал последний кусочек зефира — жалкие крошки, оставшиеся на дне кармана — и протянул ему:
— Держи во рту. Не глотай. Зефир помогает помнить.
Элиас кивнул, положил крошки на язык и крепко сжал в руке оранжевую нить.
Мы с Морриган двинулись по улицам.
Город менялся. Швы становились шире. Некоторые здания уже не стояли, а висели в воздухе, потеряв связь с землёй. Люди бродили с отсутствующими взглядами, натыкаясь на стены и друг на друга.
— Забвение распространяется, — тихо сказала Морриган. — Скоро начнут исчезать не только вторники.
Я посмотрел на свой блокнот. Записи расплывались. Буквы становились нечёткими, словно кто-то стирал их невидимой резинкой. Я быстро обвёл важные слова по несколько раз, вдавливая карандаш в бумагу.
Мы свернули за угол — и я споткнулся.
Под ногами была... трещина. Нет, не трещина. Шов шириной с мою лапу, тянущийся поперёк улицы. Я заглянул вниз и увидел пустоту. Не темноту — пустоту. Ничто, которое было физически осязаемо в своей несущественности.
— Аккуратно, — Морриган взяла меня под локоть. — Если упадёшь туда, тебя не просто не будет. Тебя никогда не было.
Мы перешагнули через шов. С каждым шагом их становилось больше. Улица превращалась в лоскутное одеяло из кусков реальности, соединённых ничем.
Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла был теперь таким сильным, что першило в горле.
— Близко, — прошептала Морриган. — Очень близко.
Мы вышли на площадь.
И её не было.
То есть площадь была — мощённая камнем, с фонтаном в центре (сухим, без воды), с лавочками по краям. Но одновременно её не было. Она мерцала, появлялась и исчезала, словно старая голограмма. А в центре...
В центре был провал.
Не шов. Не трещина. Провал размером с добрый собор, идеально круглый, края которого светились тусклым голубым светом. Смотреть в него было больно — не физически, а... онтологически. Мозг отказывался воспринимать то, что видел глаз.
— Вход, — выдохнула Морриган.
Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Оранжевая нить натянулась за спиной.
С каждым шагом я чувствовал, как что-то ускользает. Мысли становились нечёткими. Я забыл... что-то важное. Что-то...
Зачем я здесь?
Я остановился. Посмотрел на свою лапу. На оранжевую нить, повязанную на запястье. Зачем мне нить?
— Реджинальд, — голос Морриган. Резкий. — Не забывай! Ты здесь ради вторников! Ради Элиаса! Ради города!
Вторники. Да. Что-то про вторники. Я записал это. Где мой блокнот?
Я достал блокнот. Открыл. Страницы были... почти пусты. Слабые контуры букв, едва различимые. Но одно слово было обведено так много раз, что въелось в бумагу:
ВТОРНИКИ.
Память хлынула обратно, как ледяная вода. Я схватился за голову.
— Чуть не потерял, — прохрипел я. — Ещё секунда, и я бы забыл всё.
— Здесь так, — Морриган держалась за моё плечо. — С каждым шагом хуже. Нам нужно действовать быстро.
Мы подошли к краю провала. Заглянули внутри.
Там была лестница. Спиральная, уходящая вниз, в голубоватую мглу. Ступени были сделаны из... книг. Тысяч книг, спрессованных вместе, образующих твёрдую поверхность.
— Библиотека Несуществующих, — прошептал я. — Вот он. Вход.
И тут я услышал голос.
Не голос в обычном смысле. Скорее... отголосок голоса. Эхо слов, которые никогда не были произнесены. Он доносился из провала, нашёптывающий, вкрадчивый:
«Зачем искать то, чего нет?»
Я вздрогнул. Морриган сжала моё плечо крепче.
«Зачем помнить то, что должно быть забыто?»
— Коллекционер, — прошипела она. — Он знает, что мы здесь.
«Вторники — это бремя. Самый забытый день недели. Никто не любит вторники. Я лишь... помог им исчезнуть.»
Голос был убедительным. Слишком убедительным. Я чувствовал, как разум пытается согласиться. Действительно, кому нужны вторники? Ненужный день между понедельником и средой...
НЕТ.
Я встряхнул головой. Достал блокнот, вырвал страницу, написал большими буквами: «ВТОРНИКИ НУЖНЫ. ЭЛИАС НУЖДАЕТСЯ В НИХ. ГОРОД УМИРАЕТ БЕЗ НИХ.»
Показал Морриган. Она кивнула.
Мы начали спускаться.
Ступени из книг были твёрдыми под лапами. Я краем глаза читал корешки — названия, которых никогда не было. «Утраченные годы», «Несбывшиеся мечты», «Слова, которые не были сказаны». Целая библиотека несуществования.
Спуск был долгим. Оранжевая нить разматывалась за спиной. Воздух становился плотнее, густым от забвения.
«Вы забудете. Все забывают.»
— Заткнись, — огрызнулась Морриган. — Мы совы. Мы не забываем.
«Но он лис. Лисы хитры, но их память коротка.»
— Этот лис провёл двести лет в библиотеках, — я усмехнулся, хотя руки дрожали. — Моя память — это каталожная система. Попробуй стереть её.
Мы спустились на... пол? Платформу? Было трудно сказать. Вокруг простиралось пространство, одновременно огромное и крошечное. Стеллажи тянулись во всех направлениях, теряясь в мерцающей мгле. На полках — книги, свитки, папки, коробки. Всё аккуратно рассортировано, каталогизировано.
Библиотека.
Но не обычная библиотека. Эта была сделана из того, чего не было.
В центре зала стоял каталог. Огромный картотечный шкаф размером со стену, с тысячами ящичков. Над ним горела надпись призрачными буквами:
«КАТАЛОГ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО»
Секция «У» — Утраченное и Украденное
— Вот оно, — выдохнул я.
Мы подошли к каталогу. Я потянул за ящик с буквой "У".
Внутри были карточки. Тысячи карточек, идеально организованные. Я пролистал:
«Улыбка, недоулыбнутая»
«Умысел, незавершённый»
«Утро, непрожитое»
И вот:
«Утраченные вторники. Города Между-Часами. 13 марта — настоящее время. Местоположение: Секция Т, стеллаж 13, полка В.»
Я вытащил карточку. На обороте была запись мелким почерком:
«Вторники украдены начиная с 13 марта, 13:00. Причина: Элиас Темпус не завёл Городские Часы. Вторники перестали существовать. Коллекционер забрал их в свою коллекцию. Для возвращения требуется: 1) Найти Центральную Башню с Часами. 2) Завести механизм. 3) Вспомнить все украденные вторники одновременно.»
Третий пункт был подчёркнут трижды.
— Вспомнить то, что было стёрто, — пробормотала Морриган. — Как это вообще возможно?
Я посмотрел на карточку. Потом на библиотеку вокруг. Потом на свой блокнот, где буквы едва держались на бумаге.
И тут меня осенило.
— Мадам Цитата, — прошептал я. — Она сделана из чужих слов. Она помнит, потому что слова нельзя забыть полностью. А что, если... — я посмотрел на Морриган. — Что, если мы запишем все украденные вторники? Каждый. По именам, датам, событиям. И прочтём список вслух. Это будет... реконструкция памяти. Воскрешение через слово.
«Умный лис,» — прошелестел голос Коллекционера, и теперь в нём звучало... восхищение? — «Но для этого тебе нужны записи. Всё записи украденных дней. А они...»
Из мглы выплыла фигура.
Не человек. Не существо. Фигура, сделанная из отсутствия. Силуэт, вырезанный из реальности. Там, где должна была быть голова, был провал. Там, где руки — протянутые тени.
Коллекционер Моментов.
«...находятся у меня.»
Он поднял руку — или то, что было рукой — и из темноты выплыли сотни карточек, кружась в воздухе, как листья на ветру.
«Хочешь их вернуть? Тогда ответь на вопрос, лис в оранжевом плаще: почему ты помнишь то, что должен забыть?»
Я сглотнул. Морриган прижалась ко мне спиной — защитная позиция.
— Потому что, — я говорил медленно, чётко, — память — это не просто то, что ты хранишь в голове. Это то, что ты записываешь. Организуешь. Каталогизируешь. Я библиотекарь. Моя работа — помнить то, что другие забывают.
Коллекционер застыл. Карточки в воздухе перестали кружиться.
«Библиотекарь,» — он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус. — «Хранитель памяти. Враг забвения.»
— Именно, — я сделал шаг вперёд. — И я требую доступ к твоей коллекции. К Секции Т, стеллажу 13, полке В. По праву профессионального любопытства и чрезвычайной необходимости.
«А если я откажу?»
— Тогда, — я усмехнулся той ехидной усмешкой, которая служила мне два столетия, — я останусь здесь. Буду изучать твою библиотеку. Читать каждую карточку. Запоминать каждое несуществующее событие. И знаешь, что произойдёт?
Коллекционер молчал.
— Если кто-то вспомнит забытое, оно перестанет быть забытым. А если оно перестанет быть забытым... твоя коллекция опустеет. Потому что ты собираешь только то, о чём никто не помнит.
Долгая пауза.
Потом Коллекционер... рассмеялся. Это был звук ветра в пустых комнатах, шелест несуществующих страниц.
«Ты действительно библиотекарь. Упрямый. Педантичный. Готовый уничтожить коллекцию во имя правильной каталогизации.»
Карточки осели на пол, выстроившись в ровные стопки.
«Бери. Секция Т, стеллаж 13, полка В. Но знай: чтобы вернуть украденное, тебе придётся забыть что-то своё. Таков закон. Память за память. Что ты готов отдать, Реджинальд Фоксворт Третий?»
Я замер.
Память за память.
Что я могу забыть? Что я... готов забыть?
Морриган сжала мою лапу.
— Мы найдём способ, — прошептала она. — Всегда есть лазейка. Ты же библиотекарь. Ты знаешь, как обходить правила.
Я посмотрел на неё. Потом на Коллекционера. Потом на карточки.
Департамент Временных Дел располагался в здании, которое выглядело так, словно его строили несколько архитекторов, каждый из которых ненавидел работу предыдущего. Первый этаж был классическим викторианским — красный кирпич, арочные окна, чугунные решётки. Второй этаж внезапно становился в русском стиле — деревянным, с резными наличниками. Третий этаж и вовсе был модернистским бетонным кошмаром с окнами-щелями. А крыша... крыша была японской пагодой.
— Здание перестраивали каждый день недели, — пояснил Элиас, сверяясь с блокнотом. — По вторникам добавляли башню. Теперь башни нет. Мы даже не помним, как она выглядела.
Я обошёл здание по периметру. Действительно, с восточной стороны зиял шов — широкий, как дверной проём, уходящий вверх на два этажа. Словно гигантским ножом вырезали кусок строения.
Мы поднялись по ступеням — они скрипели под лапами, хотя казались каменными — и толкнули тяжёлую дверь.
Внутри пахло пылью, чернилами и отчаянием.
Вестибюль представлял собой высокий зал с потолком, теряющимся где-то в полумраке. Вдоль стен тянулись ряды окошек, за каждым сидел чиновник. Некоторые были людьми, некоторые — антропоморфными животными. Я заметил барсука в пенсне, кролика с усталым выражением морды и что-то, напоминающее ехидну в жилетке.
Перед каждым окошком выстроилась очередь. Длинная. Неподвижная.
Я подошёл ближе и понял почему: люди в очереди стояли застывшие. Не двигались. Не дышали. Просто стояли, уставившись в пространство.
— Они ждут, — тихо сказал Элиас. — Ждут, когда их вызовут. Некоторые стоят так уже недели.
— И никто не пытался их разбудить?
— Они не спят. Они... ждут. Правила Департамента. «Каждый проситель должен дождаться своей очереди». А очередь не движется, пока не будет обработана предыдущая форма. А предыдущая форма не может быть обработана, пока не будет заполнена следующая.
Классический бюрократический парадокс. Я почувствовал, как мой хвост начинает дёргаться от раздражения.
— Значит, нам нужно обойти систему, — пробормотал я.
Я огляделся. В дальнем конце зала висела табличка: «СПРАВОЧНОЕ БЮРО». За конторкой сидела пожилая сова — не антропоморфная, а самая обычная, только размером с добрую собаку. На голове у неё сидела крошечная шляпка с вуалью, а на клюве держались очки на цепочке.
Я направился к ней, лавируя между застывшими просителями.
— Добрый день, — я поклонился с изяществом. — Мне требуется форма 47-Б для доступа к архивам.
Сова посмотрела на меня немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернула голову на сто восемьдесят градусов и достала из ящика стопку бумаг толщиной с мою лапу.
— Форррма 47-Б, — прогудела она голосом, похожим на скрип старых половиц. — Тррребует заполнения форррмы 46-А. Форррма 46-А тррребует...
— ...заполнения формы 45-Г, которая требует формы 44-В, и так далее, — я закончил за неё. — Позвольте угадать: замкнутый круг?
— Не кррруг. Спиррраль. Вниз, — сова развернула голову обратно. — Всего семьдесят тррри форрмы. Срррок заполнения — от тррёх месяцев до бесконечности.
Я глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом достал из кармана зефирку и положил на конторку.
Сова уставилась на зефирку. Зрачки расширились.
— Это... это же... — она сглотнула, что выглядело странно у существа с клювом. — Откуда?
— Из мира, где вторники ещё существуют, — я придвинул зефирку ближе. — И я готов поделиться. В обмен на... скажем так, творческий подход к правилам.
— Слушайте внимательно. Форррма 47-Б тррребует доказательства события. Но если события не было, то и доказательств нет. Это паррадокс.
— Знаю.
— Но, — она понизила голос до шёпота, — если вы докажете, что события НЕ было, то докажете, что оно было стёрррто. А стёрртое событие — это тоже событие.
Я моргнул. Потом ещё раз. Логика была настолько кривая, что почти замкнулась обратно в круг и стала правильной.
— Гениально, — я усмехнулся. — Если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда он мог залезть? В лучших традициях профессора Чарльза Лютвиджа Доджсона.
— Именно, — сова схватила зефирку когтистой лапой и спрятала под крыло. — Идите в арррхив. Втоооорой коррридор налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которррой нет. Ищите то, чего не должно быть. Это и будет доказательством.
— Лестница, которой нет?
— Она исчезла во вторррник. Но её отсутствие всё ещё можно использовать. Идите туда, где должна быть лестница. И спуститесь по пустоте.
Я хотел уточнить, но сова уже отвернулась и начала что-то записывать в огромный гроссбух.
Элиас, который всё это время стоял рядом и судорожно писал в блокноте, посмотрел на меня:
— Мы правда пойдём вниз по лестнице, которой нет?
— Ты живёшь в мире, где вторники исчезают, а кошки говорят цитатами, — я поправил плащ. — Лестница, которой нет, — это меньшее из безумств, что я видел в вашем мире.
Мы двинулись по коридорам Департамента. Второй коридор налево привёл нас в галерею, увешанную портретами бывших директоров. Некоторые портреты были пусты — рамы висели, а внутри лишь белое полотно. «Директор 1887-1889, вторник», гласила табличка под одной из пустых рам.
Направо — и мы оказались в узком проходе, где стены были сплошь заставлены картотечными шкафами. Ящики выдвигались и задвигались сами по себе, производя мерный металлический лязг, а вылетающие и залетающие в другие ящики документы создавали шелест, словно тысяча бабочек.
В конце прохода был... провал. Просто дыра в полу, размером с люк. Воздух над ней мерцал, как над раскалённым асфальтом.
— Лестница, которой нет, — пробормотал я. — Что ж, посмотрим.
Я протянул лапу к краю провала. Коснулся воздуха. Он был... твёрдым. Холодным. Словно ступенька из идеально прозрачного льда.
— Ты видишь это? — спросил я Элиаса.
— Нет, — честно ответил часовщик. — Но я верю, что ты видишь.
Иногда вера важнее зрения.
Я ступил в пустоту.
И моя лапа коснулась чего-то твёрдого. Невидимой ступеньки. Я перенёс вес — держит. Начал спускаться, шаг за шагом, в темноту, нащупывая каждую ступень.
Элиас последовал за мной, одной рукой держась за стену, другой держа блокнот.
Спуск был долгим. Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла усиливался. Где-то внизу мерцал тусклый свет.
Наконец мои лапы коснулись каменного пола. Мы оказались в подвале — нет, не в подвале. В архиве.
Стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие во тьму. На полках — папки, коробки, свитки, книги. Всё покрыто пылью, которая, казалось, была здесь с начала времён.
Но главное — швы. Здесь их было множество. Тонкие трещины в воздухе между стеллажами, словно кто-то вырезал куски пространства.
— Здесь хранятся записи обо всём, что случилось в городе, — прошептал Элиас. — И обо всём, чего не случилось. Департамент педантичен.
Я достал карту, которую дала мне мадам Цитата. В тусклом свете архивных ламп я разглядел метку — красный ключ в центре города.
— Нам нужны записи за 13 марта, — я двинулся вдоль стеллажей, читая таблички. «Январь. Февраль. Март...»
Стеллаж с надписью «МАРТ» был... странным. Половина его отсутствовала. Просто пустота, из которой торчали обрывки полок. Я подошёл ближе.
Папки были пронумерованы по дням: 1 марта, 2 марта, 3 марта... 12 марта, 14 марта, 15 марта...
13 марта не было.
Точнее, место для 13 марта было — пустой промежуток между папками, помеченный швом. Но когда я попытался туда заглянуть, увидел только пустоту.
— То, чего не должно быть, — пробормотал я. — Отсутствие — это тоже доказательство.
Я вытащил блокнот и начал записывать:
13 марта — папка отсутствует. Не утеряна, не изъята — стёрта. В промежутке между 12 и 14 марта обнаружен шов. Первое исчезновение началось именно с записей об этом дне.
— Что-то произошло 13 марта, — я посмотрел на Элиаса. — Что-то настолько важное, что Коллекционер начал именно с этого. Не со зданий, не с улиц, а с записей о дне.
— Но как узнать, что именно? — Элиас листал свой блокнот. — Если записей нет?
Я задумался. Если Коллекционер крадёт воспоминания, но мадам Цитата помнит, потому что состоит из чужих слов... Значит, нужно искать не факты, а их отражения. Цитаты. Упоминания. Косвенные свидетельства.
— Нам нужны газеты, — сказал я. — Газеты за 14 марта. Они должны были упомянуть что-то, произошедшее накануне.
Мы нашли стеллаж с периодикой. «Городской Вестник», «Хроника Между-Часами», «Время и События»... Я вытащил подшивку за 14 марта и развернул хрупкую бумагу.
Первая полоса была... пустой. Точнее, не совсем пустой. Там был заголовок: «ВЧЕРА...», за которым следовала пустота. Статья была вырезана. Нет — стёрта. Буквы исчезли прямо со страницы, оставив только призрачные отпечатки.
Но на третьей полосе, в разделе светской хроники, я нашёл кое-что:
«...и мистер Элиас Темпус, главный часовщик города, вчера...»
Дальше текст обрывался.
Я медленно повернулся к Элиасу.
— Мистер Элиас, — я говорил очень осторожно, — что вы делали 13 марта?
Часовщик нахмурился. Открыл блокнот. Перелистал страницы.
— Я... я не знаю, — он побледнел. — У меня нет записей за этот день. Я всегда записываю. Всегда. Но 13 марта... пусто. Целая страница вырвана.
— Вы главный часовщик города, — я говорил медленно, складывая картину. — 13 марта вы что-то сделали. Что-то, связанное со временем. И после этого начались исчезновения.
— Но я не помню! — Элиас схватился за голову. — Я ничего не помню! Как будто этого дня вообще не было!
Потому что его и не было. Коллекционер стёр его первым. Чтобы никто не узнал, что именно случилось.
Я достал из кармана зефирку — предпоследнюю — и протянул Элиасу:
— Держите. Не ешьте. Просто держите. Зефир помогает помнить.
Элиас взял зефирку дрожащими руками. Зажмурился. Губы шевелились, словно он пытался что-то вспомнить...
И вдруг его глаза распахнулись:
— Часы! — выдохнул он. — Городские часы! 13 марта в 13:00 я должен был... я должен был завести главные часы города. Те, что на Центральной башне. Они отмеряют дни недели. Без них... без них вторники перестают существовать!
Вот оно.
Город Между-Часами был местом, где время материально. Где дни недели были не абстракцией, а механизмом. И часовщик должен был заводить этот механизм.
Но 13 марта что-то пошло не так.
— Где эта башня? — я схватил Элиаса за плечи. — Где Центральная башня?
— Она... — Элиас посмотрел на меня с ужасом. — Она исчезла. Во второй вторник. Я думал, я забыл, где она стояла, но нет... её просто больше нет.
Коллекционер украл башню. А с ней — саму возможность вторников.
Но если он украл её... значит, она где-то хранится. В его коллекции. В Библиотеке Несуществующих.
— Нам нужно вытаскивать Морриган, — я развернулся к выходу. — Немедленно. Если башня в Библиотеке Несуществующих, нам нужна её помощь, чтобы найти вход.
Мы поднялись по невидимой лестнице — на этот раз быстрее, потому что страх — отличный мотиватор. Выбрались из Департамента, миновали застывшие очереди, вырвались на улицу.
Кафе Незаконченных Разговоров висело на том же месте, зловещее и молчаливое.
Я достал последнюю зефирку. Посмотрел на неё. Потом на дверь кафе.
— Если зефир — это якорь памяти, — пробормотал я, — то, возможно, он может вытащить её из петли.
Дверь открылась легко. Внутри всё было так же — застывшие посетители, тишина, Морриган за столиком у невозможного окна.
Я подошёл. Положил зефирку на стол перед ней.
— Морриган, — я говорил тихо, — я знаю, ты не можешь ответить. Но ты можешь вспомнить. Вспомни запах зефира. Вспомни вкус сахара. Вспомни, зачем ты позвала меня. Вспомни, что ты жива, и время ещё течёт, даже если оно застыло.
Зефирка начала светиться. Слабо, розовым светом.
Морриган моргнула.
Это было крошечное движение — только веки дрогнули. Но это было движение.
— Вспомни, — я придвинул зефирку ближе, — что есть среда, четверг, пятница. Что завтра будет завтра. Что время — это река, а не стоячее болото.
Розовый свет усилился. Морриган вздохнула. Полной грудью, впервые за неизвестно сколько времени.
— Рыжий... идиот, — прохрипела она, и это были самые прекрасные слова, которые я слышал за весь день.
Время в кафе вздрогнуло. Посетители начали медленно, очень медленно двигаться. Завершать свои незаконченные жесты. Договаривать оборванные фразы.
Я протянул Морриган лапу. Она схватилась за неё, как утопающий за соломинку, и я вытащил её из-за столика.
Мы выбежали из кафе секунды до того, как дверь захлопнулась. Снаружи Элиас подхватил Морриган с другой стороны.
Сова тяжело дышала, перья были взъерошены, но глаза... глаза горели яростью.
— Коллекционер, — прохрипела она. — Этот... ворюга... запер меня на две недели... в один... проклятый... момент...
— Я знаю, — я помог ей дойти до скамейки у фонарного столба. — Отдышись. И расскажи мне всё, что знаешь. Потому что мы идём в его Библиотеку. И мы вернём вторники.
Морриган посмотрела на меня. Усмехнулась той самой ехидной улыбкой, которую я помнил:
— Значит, ты всё-таки пришёл. Я знала, что зефир сработает.
— Ты манипулятивная птица.
— Ты только сейчас это понял?
Несмотря на всё — на исчезающие дни, на Коллекционера, на безумие этого мира — я рассмеялся.
Морриган была свободна. У нас была карта. Мы знали, что искать.
Оставалось только одно: найти вход в Библиотеку Несуществующих Книг и украсть обратно украденное время.
Насколько сложно это может быть?
(Очень сложно, подсказывал мне опыт. Невероятно сложно.)
