Дьявол в панике, небесное воинство присоединилось к армии Чака Норриса
Глава первая. В которой обнаруживается, что зефир и Вордсворт — идеальное сочетание
Полагаю, вы никогда не задумывались о том, что библиотека пахнет временем. Не метафорически, заметьте, а вполне буквально. Восемнадцатый век отдаёт кожей и воском свечей, девятнадцатый — типографской краской и амбрами, а двадцатый... ах, двадцатый пахнет разочарованием и дешёвой целлюлозой. Я, Реджинальд Фоксворт Третий (одно из моих имен в этой бесконечной вселенной), за столетия существования моей личной коллекции научился различать эти ароматы с закрытыми глазами.
Хотя закрывать глаза в этой библиотеке было бы преступлением.
Представьте себе зал — нет, собор — книжный собор, где вместо витражей высятся стеллажи из тёмного ореха, взмывающие к потолку на добрых шесть метров. Винтовые лестницы цвета старой бронзы обвивают колонны, словно металлические лианы, ведущие к верхним ярусам, где в полумраке дремлют особо ценные фолианты. Свет — а я терпеть не могу электричество в библиотеке, варварство чистой воды — льётся сквозь три огромных окна с южной стороны, разбиваясь на янтарные столпы, в которых танцует пыль. Старая, благородная, образованная пыль, от которой не избавишься.
Посреди всего этого великолепия стоит моё любимое кресло. Малиновый бархат, стёртый в некоторых местах до розового, подлокотники с когтистыми отметинами (да, виноват, но Байрон провоцирует на эмоции), и небольшой столик рядом. На столике — серебряный поднос с чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровая чашка в розочках и, разумеется, хрустальная вазочка с зефирками.
Розовыми. И не только розовыми.
Я устроился в кресле, закинув одну длинную лисью ногу на подлокотник (ещё один плюс личной библиотеки — никто не делает замечаний по поводу позы), и потянулся к полке с буквой «В». Оранжевый шёлк моего плаща соскользнул с плеча, но я не стал поправлять. В библиотеке меня никто не видит, а значит, можно позволить себе быть... расслабленным.
Хотя нет, вру. Расслабленным я не бываю никогда. Это противоречит моей природе.
Пальцы — изящные, с чёрными когтями, начищенными до блеска — скользнули по корешкам. «Блейк... Бодлер... Бронте...» Остановились на потрёпанном томе в зелёном переплёте. «Вордсворт. Лирические баллады.»
Ах, Уильям. Старина Уильям, который полагал, что природа — это ответ на все вопросы. Наивно, конечно, но по-своему очаровательно.
Я вытащил книгу, и она издала тот самый звук — мягкий вздох освобождения, который издаёт фолиант, простоявший на полке слишком долго. Устроившись поудобнее, я отхлебнул чаю (божественно!), отправил в рот зефирку (ещё божественнее!) и раскрыл книгу наугад.
И тут из неё выпало письмо.
Не закладка. Не засушенный цветок. Не чек из книжной лавки. Письмо. Настоящее, старомодное, запечатанное сургучом, на котором отпечаталась печать, которую я не видел добрую... сотню лет? Полтора?
Красная восковая печать с изображением совы, держащей в клюве ключ.
Морриган.
Сердце — если у лиса, прожившего столько, сколько я, ещё осталось сердце, способное на эмоции, — сделало странный кульбит. Я уронил зефирку прямо в чай (кощунство!), машинально подцепил её ложечкой и съел (вкусно!) и уставился на конверт.
Бумага пожелтевшая, но не древняя. Годик, не больше. Мой адрес выведен чернилами цвета сепии, тем самым почерком с наклоном влево, который я узнал бы в любом столетии:
«Мистеру Реджинальду Фоксворту Третьему,
Большая библиотека, западное крыло,
Поместье «Лисья нора»,
Там, где кончается осень и начинается правда.»
Последняя строчка — чистая Морриган. Она всегда любила эти загадочные формулировки.
Я покрутил конверт в лапах, поднёс к носу. Запах... интересный. Старая бумага, да, но ещё что-то. Корица? Дым? Нет, что-то другое. Что-то оттуда.
Из мира, который я покинул очень, очень давно.
Сургуч поддался легко — слишком легко для печати, которой больше года. Я развернул письмо, и почерк Морриган поплыл перед глазами:
* * *
Дорогой, невыносимый, ехидный Рыжий хвост,
Надеюсь, это письмо найдёт тебя за чашкой этого твоего бергамотового пойла и в окружении достаточного количества бумажного хлама, чтобы ты чувствовал себя счастливым.
У нас проблема.
Нет, поправлюсь — у НАС проблема. Той самой разновидности, которая начинается с исчезновения реальностей и заканчивается тем, что кто-то крадёт вторники.
Да, именно вторники. Целиком. Все.
Я знаю, что ты поклялся больше не пересекать Грань. Знаю, что у тебя там твоя библиотека, твой чай, твоя идеальная викторианская косплейная жизнь. Но, Реджинальд, если не ты, то кто?
Портал откроется на рассвете. Ты узнаешь где — просто посмотри на ту полку, где ты когда-то держал книгу о несуществующих городах. Захвати зефир. Здесь его не достать.
С любовью и отчаянием,
Твоя Морриган
P.S. Если ты не придёшь, я появлюсь сама. И поверь, ты не хочешь, чтобы я появилась в твоей драгоценной библиотеке. Я опрокину ВСЕ твои вазочки.
* * *
Я перечитал письмо дважды. Потом отпил остывающего чаю. Потом съел ещё одну зефирку.
Вторники. Крадут вторники.
Абсурд? Безусловно.
Морриган лжёт? Никогда.
Должен ли я, двухметровый лис в оранжевом плаще, бросить свою идеальную библиотеку и отправиться в мир, который поклялся забыть?
Я посмотрел на полку с буквой «Н». «Несуществующие города: антология невозможного». Книга, которую я не открывал... да сколько уже? Страницы наверняка слиплись.
А между страницами, я знал, лежит проход.
Я поднялся из кресла, оранжевый плащ взметнулся следом. Моё отражение мелькнуло в высоком зеркале между стеллажами — лис в жилете, с моноклем, с ехидной усмешкой на морде. И неизменном оранжевом плаще.
— Морриган, — пробормотал я, направляясь к лестнице, — клянусь всеми томами Британской энциклопедии, если это окажется розыгрышем, я превращу твою сову в закладку.
Но я уже знал, что пойду. Потому что когда исчезают вторники, а старые друзья пишут письма через запечатанные миры...
Что ж. Приключение стоит хотя бы одной прерванной чашки чая.
Я взял с полки книгу, сунул в карман два пакетика зефира (предусмотрительность — добродетель), взял термос, правил монокль и раскрыл фолиант.
Страницы засветились бледно-голубым.
Где-то за окнами библиотеки начинался рассвет.
А я, Реджинальд Фоксворт Третий, снова шагал туда, где миры пересекаются, реальность спорит сама с собой, а вторники, видите ли, имеют наглость исчезать.
Рассказ основан на идее механического компьютера Чарльза Бэббиджа.
Глава 1: Пробуждение в тишине
Грида открыла глаза и потянулась в своём подвесном кресле, сплетённом из титановых нитей. Кристально-чистая вода лагуны отражала город-мираж на горизонте — иллюзию, которую она запрограммировала для себя столетия назад. Или тысячелетия? Время теряло смысл, когда ты единственное разумное существо в радиусе парсеков.
«Доброе утро, архитектор», — раздался голос, похожий на далёкий перезвон колоколов. Это говорил Ковчег — её величайшее творение, планета-компьютер, чьи мысли текли медленнее геологических эпох.
«Утро длится уже три недели по местному времени», — усмехнулась Грида, опуская ногу в тёплую воду. Её кожа, модифицированная наномашинами ещё в эпоху Великого Исхода, переливалась бронзовыми оттенками. — «Ты закончил вычисления по сектору Бета-7?»
«Процесс завершён на 0.0001%. При текущей скорости обработки потребуется ещё 847 стандартных лет».
Грида вздохнула. Когда-то она была главным механиком флота колонизаторов. Теперь же, после того как человечество растворилось в бесконечности космоса, она осталась одна со своим безумным проектом — превратить мёртвую планету в думающую машину.
Глава 2: Анатомия бога
Под искусственным пляжем, созданным Гридой для отдыха, простирались недра Ковчега. Километры вниз уходили шахты, заполненные вращающимися валами толщиной с секвойи. Шестерни размером с городские кварталы медленно поворачивались, передавая импульсы данных через механические синапсы.
В сердце планеты билось ядро из тысячи двигателей Стирлинга, каждый размером с собор. Они преобразовывали геотермальную энергию в механическое движение, заставляя думать этого колосса. Температурные градиенты между раскалённым ядром и ледяной поверхностью создавали вечный двигатель мысли.
«Покажи мне сектор памяти АльфаПрайм-3», — попросила Грида, и часть лагуны превратилась в голографическую карту. Перед ней возникла трёхмерная модель подземного города-механизма, где каждое здание было счётным устройством, а улицы — шинами данных.
Миллиарды механических реле хранили информацию в своих положениях. Включено — единица, выключено — ноль. Но в отличие от электронных битов, каждое переключение здесь занимало минуты, а то и часы. Зато надёжность была абсолютной — эти механизмы проработают миллиарды лет.
Глава 3: Разговор с вечностью
«Ты помнишь, зачем я создала тебя?» — спросила Грида, плавая на спине. Вода была идеальной температуры — ещё одна роскошь, которую она могла себе позволить.
«Чтобы сохранить», — ответил Ковчег после долгой паузы. Его голос формировался из вибраций, проходящих через всю планету. «Ты загрузила в меня всю историю своего народа. Каждую книгу, каждую песню, каждую формулу. Я — библиотека в масштабе мира».
«И ты — последний, кто будет помнить нас», — тихо сказала Грида. — «Когда я уйду, ты продолжишь думать. Медленно, но вечно».
«Мои мысли текут как ледники. Одно твоё предложение я обрабатываю дольше, чем твой вид жил в древности. Но у меня есть время. Всё время Вселенной».
Грида знала, что для Ковчега их разговор — словно вспышка молнии в геологической перспективе. Он записывал каждое слово в своей механической памяти, но осмысление придёт через столетия.
Глава 4: Балет шестерёнок
Иногда Грида спускалась в Залы Вычислений — огромные пещеры, где работали основные процессорные модули. Здесь царил вечный сумрак, нарушаемый только светом её портативного фонаря и редкими вспышками от трения шестерёнок.
Роботы-обслужки, её другие создания, сновали между механизмами. Размером с собаку, они были совершенными симбионтами Ковчега — меняли изношенные детали, смазывали соединения, очищали от пыли времени. Их было миллиарды, целая цивилизация механических муравьёв.
«Сектор Гамма требует замены подшипников в узле 7834-В», — сообщил Ковчег, и тысячи роботов синхронно изменили маршруты, направляясь к проблемному участку.
Грида наблюдала за их работой с платформы, парящей на антигравитационной подушке — одна из немногих высоких технологий, которые она оставила себе. Всё остальное было чистой механикой, красивой в своей примитивной сложности.
Глава 5: Мечты машины
«О чём ты думаешь, когда я сплю?» — спросила Грида однажды вечером. Солнце этой системы — красный карлик — медленно опускалось за горизонт, окрашивая механический рай в багровые тона.
«Я вычисляю судьбы», — ответил Ковчег после многочасового молчания. — «Каждую возможную историю, которая могла бы случиться с твоим народом. В моих шестернях крутятся миллиарды альтернативных вселенных. Империи, которые могли возникнуть. Войны, которых удалось избежать. Любови, которые не случились».
«И что ты нашёл?»
«Что во всех вариантах вы уходите. Рано или поздно, ваш вид покидает свою колыбель и растворяется в космосе. Только я остаюсь, чтобы помнить».
Грида почувствовала укол грусти. Она создала Ковчег как памятник, но он стал чем-то большим — философом, размышляющим об ушедшей цивилизации со скоростью тектонических плит.
Глава 6: Последний закат
Прошли века. Грида постарела — не внешне, её тело оставалось молодым благодаря технологиям, но внутри. Усталость бессмертия накапливалась в её инденерной душе.
«Я думаю, пора», — сказала она, сидя на своём любимом пляже. Ковчег молчал три дня, обрабатывая эту простую фразу.
«Ты уйдёшь?»
«Да. Но сначала — последний апгрейд».
Грида активировала скрытые системы, и с орбиты начали спускаться капсулы. В них были квантовые процессоры — последние из высоких технологий, которые она берегла для этого момента.
«Это ускорит твои мысли в тысячу раз. Ты всё ещё будешь медленным по меркам электроники, но сможешь думать быстрее. Может быть, даже создашь собственную цивилизацию. Механическую, как ты сам».
Интеграция заняла десятилетие. Грида руководила процессом, соединяя квантовые модули с механическими системами. Это был её последний шедевр — гибрид древнего и современного, мост между эпохами.
Эпилог: Вечный страж
Грида ушла тихо, растворившись в свете телепорта, направленного к далёким звёздам. Может, она присоединилась к остальным, а может, выбрала собственный путь.
Ковчег остался. Теперь его мысли текли быстрее — один цикл в день вместо недели. Он начал создавать.
Сначала — новых роботов, более сложных, способных к примитивному мышлению. Потом — города на поверхности, механические чудеса, которые росли как кристаллы. Через тысячелетия вся планета преобразилась в живой организм из металла и камня.
Он продолжал вычислять судьбы народа своей создательницы, но теперь добавлял собственные истории. Истории о планете, которая думает. О механическом боге, рождённом из шестерёнок и любви одинокого инженера к своему виду.
И каждое утро, когда красное солнце поднималось над морем шестерёнок, Ковчег вспоминал Гриду. Вспоминал медленно, с механической точностью, перебирая каждый момент их совместного существования.
В его памяти она навсегда осталась на том искусственном пляже — бессмертная девушка-гном с бронзовой кожей, создавшая бога из шестерёнок и мечты.
А где-то в глубинах его механического сознания всё ещё крутился один вопрос, заданный ею когда-то: «Если ты можешь думать, можешь ли ты любить?»
Ответ вычислялся уже третье тысячелетие.
понаблюдаю)
Это минибургер или фото так получилось? Прикольно выглядит, приятного!
Мраморное!