КУЗНЕЧНОЕ ПЛАМЯ. Книга первая: Академия Семи Шпилей

Глава первая. Взрывная малышка с твёрдыми кулаками

Городок Айнбрук просыпался неохотно.

Он вообще делал всё неохотно — рос неохотно (последние три столетия население колебалось между тысячей двумястами и тысячей двумястами пятью жителями, если не считать кошек), торговал неохотно (рынок работал по вторникам, но только если не было дождя, а дождь в Айнбруке злорадно шёл каждый вторник с завидным постоянством) и просыпался, соответственно, тоже без особого энтузиазма.

Однако сегодня городок должен был сделать исключение.

Потому что сегодня уезжала Стефани Фламберг-Лютенберг.

Это само по себе было событием — примерно такого же масштаба, как если бы местная ратуша вдруг решила сдвинуться на три метра к северу. Технически возможно. Практически — зачем? Но если уж это происходит, смотреть надо.

Кузница на улице Молота (название настолько очевидное, что даже не пытающееся быть остроумным) пыхтела с раннего утра. Горн гудел, как недовольный дракон с несварением желудка. Молот бил в ритме, который местные жители за семь лет выучили наизусть — три удара быстро, пауза, два удара с оттяжкой, снова пауза, удар финальный, от плеча, с вложением всего веса.

Тум-тум-тум... Тум-тум... ТУММ.

Кузнец Оберт Грюнвальд высунулся из окна своей мастерской и посмотрел на соседнюю кузницу с выражением профессионального уважения, слегка отравленного завистью.

— Опять она, — сообщил он своей кружке с утренним пивом. Кружка согласилась молча.

Малышка работала уже третий час подряд.

«Малышка» — это слово применительно к Стефани Фламберг-Лютенберг требовало определённой смелости. Не потому что она была страшна или опасна. Нет, она была опасна, но это другое. Просто слово «малышка» вызывало у неё реакцию, схожую с той, что вызывает красная тряпка у быка, которого тряпки сами по себе не раздражают, но вот именно эта тряпка, именно сейчас, именно перед этим быком — это уже личное.

Ей было восемнадцать лет.

Рост — сто шестьдесят сантиметров. Ровно. Она измеряла. И сегодня тоже. Дважды. Три раза. Хорошо, семь раз, но это уже между нами.

Сто шестьдесят сантиметров тёмно-каштановых волос, собранных в тугой узел (сегодня — в косу, потому что узел она уже потеряла в горниле на прошлой неделе), серых глаз с крапинками золота, которые в свете горна казались янтарными, и рук. Рук, которые не вязались совершенно ни с остальным обликом, ни с общей концепцией «восемнадцатилетняя девушка из приличной семьи».

Кузнечные руки.

Не грубые, нет — Стефани следила за руками тщательно, почти нежно, как следят за любимым инструментом. Но сильные. Сухожилия под кожей читались, как текст в хорошей книге — чётко, без лишних слов. Мозоли легли правильно: на подушечках пальцев, на внешней стороне ладони, там, где молот встречается с рукой при правильном хвате.

Она опустила молот.

Металл на наковальне слегка светился — не магически, нет. Просто жар. Просто правильно разогретая сталь, которая ещё помнит огонь и не решила окончательно, кем хочет стать.

Стефани взяла щипцами заготовку, повернула, осмотрела с методичностью хирурга и хмыкнула.

— Ещё два удара, — сказала она сама себе. — Левый край чуть выше.

— Стефа-а-ания!

Голос матери долетел из дома, перемахнул через двор с той же лёгкостью, с какой Леонора Лютенберг делала вообще всё — изящно, плавно, с лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли в пространстве как подпись.

— Стефания, завтрак! Ты уезжаешь сегодня, а не через неделю!

— Знаю! — крикнула Стефания в ответ, не отрываясь от работы. — Два удара!

— Ты уже три часа делаешь «два удара»!

Это было несправедливо. Три часа назад удары были другими. Но объяснять это маме, которая считала, что металл — это просто усложнённый вариант воды (потечёт в нужную форму, если правильно попросить), было занятием примерно столь же продуктивным, как объяснять горну, что он слишком горячий.

Стефани сделала два удара.

Осмотрела результат.

Сделала ещё один. (Это был секрет. Технически она сказала «два», но этот третий удар был необходим, и она с ним заранее договорилась мысленно.)

Положила молот. точнее малый молот, для этой работы другой не подошел бы. Сняла кожаный фартук. Вытерла руки тряпкой, которая некогда была полотенцем, но оно давно переквалифицировалось.

На наковальне лежал небольшой медальон — грубоватый, почти не украшенный. Петля для цепочки, округлый щиток, на котором была выбита буква «С» в стиле, который Стефани разработала сама и называла про себя «угловатый, но не злой».

Она возьмёт его с собой.

Не потому что сентиментальна.

(Потому что сентиментальна.)

* * *

Дом Фламберг-Лютенбергов был таким домом, который архитекторы называют «эклектичным», соседи называют «странным», а жильцы называют «наш». Левая половина тяготела к тяжёлым балкам, каменным подоконникам и общей концепции «огонь — это уютно». Правая половина была светлее, прохладнее, с большими окнами и вечно влажными стенами, которые Леонора объясняла «хорошей циркуляцией воздуха», хотя все в городе знали, что это просто аура мага воды, которая оседает на камне.

Посередине, в гостинной, стоял стол.

За столом сидел Леон Фламберг.

Леон Фламберг был тем типом мужчины, которого природа создавала с мыслью «маг огня» и не отступила ни на шаг. Широкие плечи, рыжая борода с проседью, руки в ожогах (не потому что неловкий, а потому что огонь — это разговор, и иногда разговор становится слишком живым). Глаза — янтарные, почти оранжевые в ярком свете. Отцовские глаза. Именно их унаследовала Стефани, смешав с серостью материнских, и получила тот странный крапчатый оттенок, который в зависимости от освещения казался то серым, то золотым, то просто «непонятным, но красивым».

— Явилась, — сказал он, когда Стефани вошла в кухню. — Я уже думал, ты решила отковать весь набор инструментов академии до отъезда.

— Только медальон.

— Только. — Леон взял кружку. — У тебя уже семнадцать медальонов.

— Восемнадцать. Сегодня сделала ещё один.

— Логично. Ты уезжаешь. Конечно, нужен новый медальон.

Стефани села. Леонора поставила перед ней тарелку — омлет, хлеб, варёное яйцо, сыр. Завтрак строгий и питательный, потому что Леонора считала, что большие события требуют большого завтрака, а путешествие в Академию Семи Шпилей было, безусловно, большим событием.

— Ты нервничаешь? — спросила мать, садясь напротив.

Стефани открыла рот.

Закрыла.

Подумала.

— Нет, — сказала она.

— Врёшь, — сказал отец в кружку.

— Немного, — согласилась Стефани. — Но это не нервы. Это... предвкушение.

— Разница?

— Нервы — это когда боишься. Предвкушение — это когда хочешь быстрее.

Леон поставил кружку и посмотрел на дочь с тем выражением, которое у него появлялось, когда он был горд, но считал, что говорить об этом вслух — значит портить момент.

— Артефакт определения — в главном зале, — сказал он вместо этого. — Первый день. Все первокурсники проходят.

— Знаю.

— Что бы ни показало — это не приговор.

— Знаю.

— Я при нулевом определении в семнадцать лет спалил городскую конюшню просто от злости. Магия нашла выход сама.

— Па, — сказала Стефани терпеливо, — ты мне это рассказывал. Несколько раз. Двадцать три раза, если точнее.

— Двадцать четыре, — поправила Леонора.

— Двадцать четыре, — согласилась Стефани. — Я знаю. Магия найдёт выход. Или не найдёт, и тогда я буду лучшим специалистом по немагическому ремеслу в академии. Мне в любом случае есть чем заняться.

Это было сказано спокойно. Слишком спокойно.

Леон снова взял кружку. Что-то в его глазах стало мягче.

— Она там есть, — сказал он негромко. — Твоя магия. Я чувствую ее тепло.

— Ты маг огня, — ответила Стефани. — Ты чувствуешь тепло везде.

— Да. — Он усмехнулся. — И ты всегда была самой тёплой в комнате. Даже в кузнице. Даже когда горн горячий.

Пауза.

Стефани уткнулась в омлет.

(Она не была сентиментальна. Это просто дым от горна. Он раздражает глаза даже спустя несколько часов.)

* * *

Академия Семи Шпилей стояла на холме в двух днях пути от Айнбрука — если ехать почтовым дилижансом, что Стефани и собиралась делать, разделив купе с ещё тремя незнакомыми первокурсниками.

Это выяснилось на станции.

Станция в Айнбруке была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске, которое Стефани изучила ещё месяц назад и выучила наизусть, потому что расписания — это серьёзно. Дилижанс пришёл с опозданием на семь минут (Стефани отметила это с внутренним неодобрением и занесла в мысленный список «вещи, которые в идеальном мире работали бы лучше»).

Провожали её оба родителя.

Мама плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды, у которых даже слёзы текут правильно.

Папа не плакал — стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дочь с видом человека, который принял твёрдое решение не плакать и придерживался его с усилием, заметным даже со стороны.

Стефания обняла обоих.

— Буду писать, — сказала она.

— Каждую неделю, — потребовала мама.

— Каждые две, — согласилась Стефани. — Плюс на каникулах.

— Каждую! — Мама всхлипнула элегантно.

— Не давай себя в обиду, — сказал отец в её волосы. — Но и сама не начинай.

— Естественно.

— Аперкот — это только в крайнем случае.

Стефани слегка отстранилась и посмотрела на отца с выражением, которое означало «ты это серьёзно или это шутка, потому что я не уверена, как реагировать».

— Па.

— Ладно, — вздохнул Леон. — Аперкот — когда посчитаешь нужным. Но только правый. Левый у тебя слишком резкий.

— Леон, — укоризненно сказала Леонора.

— Что? Это профессиональный совет.

Стефани засмеялась.

Это был короткий смех — не тот, что от счастья, а тот, что от облегчения. Тот смех, который говорит «мы всё ещё мы, даже когда я уезжаю».

Она взяла сумку и вошла в дилижанс.

* * *

Попутчики обнаружились незамедлительно — в дилижансе было не так много мест, чтобы они могли скрыться.

Первый сидел у окна — высокий, даже в сидячем положении очевидно высокий, с соломенными волосами и выражением лица человека, который привык, что его рост производит впечатление, и немного скучает по этому впечатлению в данный момент. На вид — года двадцать два, хотя держался моложе. На коленях лежала книга — «Практическое применение ветровой магии в архитектурных расчётах», что само по себе говорило достаточно.

— Эрик Вессен, — представился он, когда Стефани вошла и огляделась. Как будто делал одолжение. — Маг воздуха, третье поколение, Академия Вессенов — это мы основали, кстати. Ну, не я лично, прадед. Но всё равно.

— Стефания Фламберг-Лютенберг, — ответила она, садясь напротив.

— Фламберг-Лютенберг. — Он повторил это с видом человека, проверяющего каталог. — Маг огня и маг воды? Интересная комбинация. Что у вас вышло?

— Пока не знаем, — сказала Стефания.

— Артефакт определения?

— Артефакт определения.

— Хм. — Эрик вернулся к книге с видом потерявшего интерес, хотя Стефани заметила, что страницу он не перевернул ни разу за следующие двадцать минут.

Второй попутчик обнаружился в углу — небольшой, тёмноволосый, с круглыми очками в тонкой оправе и стопкой книг, которую он защищал от тряски с видом человека, охраняющего сокровища. Глаза у него были карие и умные, и он смотрел на всех входящих с одинаковым выражением — «я вас классифицирую, не мешайте».

— Томас Вэй, — сказал он, не отрываясь от книги. — Не спрашивайте, что за магия. Артефакт определения.

— Братья по оружию, — заметила Стефани.

Он поднял взгляд. Слегка улыбнулся.

— Или сестра, — поправил он. — Брат по оружию плюс сестра по артефакту.

— Принято.

Третья попутчица влетела в дилижанс в последнюю секунду перед отправлением — почти буквально влетела, потому что споткнулась о ступеньку, ввалилась внутрь, уронила шляпную коробку, поймала её одной рукой в воздухе, сказала «ой», огляделась, увидела всех, засияла улыбкой, которая, казалось, была слегка больше, чем её лицо, и сказала:

— Привет! Я Дара! Дара Солнечная, это фамилия, не прозвище, хотя все думают прозвище! Я маг света, папа маг света, мама маг света, дедушка маг света, мы вообще все маги света, у нас прямо традиция! Это ваш дилижанс в Семь Шпилей? Я в правильном месте?

— В правильном, — сказала Стефани.

— Отлично! — Дара плюхнулась рядом, прижала шляпную коробку к груди и посмотрела на Стефани с нескрываемым любопытством. — Ой, ты такая маленькая! Прямо как моя младшая сестра!

Воздух в дилижансе на мгновение изменился.

Трудно описать, как именно изменился воздух — это не магия, не видимое явление. Просто что-то в пространстве стало более... плотным. Более внимательным. Как будто сам воздух тоже слышал слово «маленькая» и теперь ждал, чем это кончится.

Томас Вэй поднял взгляд от книги.

Эрик Вессен перестал делать вид, что читает.

Стефания посмотрела на Дару.

Дара смотрела в ответ с улыбкой абсолютно искренней и совершенно невинной — той улыбкой, которая не подозревает ни о каком минном поле, по которому только что прогулялась танцующей походкой.

— Ты сказала «маленькая», — произнесла Стефани.

— Ну да! — Дара кивнула. — В смысле компактная! Изящная! Это комплимент, у нас в семье маленькие всегда самые шустрые и ловкие!

Пауза.

Стефани проанализировала интонацию, мимику, язык тела. Дара была искренна на сто процентов — в ней не было ни тени умысла, ни капли желания задеть. Она просто... сказала то, что видела.

Кулак Стефани разжался.

(Она не помнила, когда сжала.)

— Ладно, — сказала она. — Просто больше не говори «маленькая». Используй «компактная», если нужно.

— Конечно! — Дара кивнула с той же лучистой искренностью. — Компактная! Запомнила!

— Хорошо.

— Ты в кузнице работаешь? — спросила Дара, уставившись на руки Стефани с нескрываемым восхищением. — Вот это мозоли! Моя тётя говорит, что руки нужно беречь, но мне кажется, что красивые руки — это руки, которые что-то умеют делать!

Стефани посмотрела на свои руки.

— Работаю, — подтвердила она.

— Это так круто! — выдохнула Дара. — Я ничего не умею руками. Ну, свет немного, и то только с усилием. А ты прямо вот молотком и всё такое?

— Молотком, — согласилась Стефани. — И всё такое.

Дилижанс тронулся.

Айнбрук начал уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее, потом просто стал пейзажем. Стефани смотрела, пока кузница на улице Молота не скрылась за поворотом. Потом отвернулась.

Впереди было два дня дороги и Академия Семи Шпилей.

* * *

К концу первого дня путешествия обнаружилось несколько вещей.

Первое: Дара Солнечная разговаривала примерно так же непрерывно, как горн горел — то есть постоянно, с редкими паузами на дыхание и одной большой на сон, и с искренним убеждением, что молчание — это пространство, которое природа не терпит и которое нужно немедленно заполнить. Это было несколько утомительно и при этом совершенно не раздражало, потому что она говорила интересно.

Второе: Томас Вэй читал три книги одновременно, чередуя их с методичностью, которая Стефани показалась бы безумной, если бы не была такой очевидно эффективной. К концу первого дня он успел прочитать, по его собственным словам, «примерно по половине каждой, что даёт общий прогресс полторы книги».

Третье: Эрик Вессен был гораздо менее самодовольным, чем казался вначале. Это выяснилось, когда дилижанс въехал в предгорный туман и он вдруг оживился, достал записную книжку и начал что-то зарисовывать с видом человека, который нашёл то, что искал всё это время.

— Ты рисуешь туман? — спросила Стефани.

— Фиксирую характеристики, — поправил он, не поднимая взгляда. — Воздушная магия — это не просто «махнул рукой, подул ветер». Это физика. Давление, плотность, температурный градиент. Туман — это граница между состояниями. Я собираю границы.

— Зачем?

— Потому что магия живёт на границах, — сказал он просто, и в этом «просто» было столько искреннего убеждения, что Стефани не нашла что возразить.

Четвёртое — и это Стефани обнаружила про себя, что несколько неожиданно: ей нравились эти люди.

Трое незнакомцев в дилижансе, которые через два дня станут однокурсниками, и через неизвестное количество лет — кем-то ещё. Это было странно осознавать. Что вот эти три человека — Дара с её неостановимой болтовнёй, Томас с тремя книгами и Эрик с записной книжкой — были первыми людьми из новой части её жизни.

Она достала медальон, который сделала утром, и повертела в пальцах.

— Это ты сама сделала? — спросил Томас, не отрываясь от книги, хотя Стефания точно знала, что он всё замечал.

— Утром, — сказала она.

— Хороший стиль. — Он наконец поднял взгляд. — Буква «С» — от Стефании?

— От Стефании.

— Красивая работа.

Это был, пожалуй, один из лучших комплиментов, которые Стефани получала. Не «забавно», не «интересная», не «для такой маленькой — неплохо». Просто «красивая работа».

— Спасибо, — сказала она, искренне.

* * *

Академия Семи Шпилей возникла на горизонте на следующий день после полудня.

Сначала это были просто семь тёмных силуэтов на фоне неба — тонких, острых, слегка неправильных пропорций, как будто архитектор начал с правильного чертежа, а потом магия постепенно скорректировала его по своему вкусу.

Потом силуэты обрели детали: серый камень, который, впрочем, был не совсем серым, а скорее «всех цветов одновременно, если смотреть в правильном свете»; узкие окна с витражами, которые с расстояния казались просто цветными пятнами, но наверняка вблизи рассказывали истории; стены, покрытые чем-то, что Стефани сначала приняла за плющ, но потом поняла — рунические вязи, вделанные прямо в камень, живые и медленно пульсирующие.

— Клянусь, — выдохнула Дара, прилипнув к окну, — это самое красивое место, которое я видела в жизни.

— Это самое опасное место, которое ты видела в жизни, — поправил Эрик. — Академия Семи Шпилей основана триста восемьдесят лет назад. За это время было семь крупных магических инцидентов, двадцать три малых происшествия и один раз шпиль номер четыре переместился на три метра к востоку по неустановленной до сих пор причине.

— Это только делает её красивее, — отрезала Дара.

Стефани смотрела на академию молча.

Она думала об артефакте определения.

Об отце, который сказал «твоя магия там есть, я чувствую».

О том, что будет, если артефакт ничего не покажет.

И о том, что будет, если покажет что-то — что-то неожиданное, что-то, с чем непонятно, как работать, что-то непохожее ни на огонь отца, ни на воду матери.

Она сжала медальон в кулаке.

Металл был тёплым.

(Металл всегда был тёплым после кузницы. Это не символ. Это просто физика.)

(Хотя отец бы поспорил.)

* * *

Ворота академии были высотой метров семь и сделаны из чего-то, что выглядело как чёрное дерево, но звенело при прикосновении как металл. Стефани прикоснулась к воротам, когда дилижанс въезжал во двор — просто потому что могла, потому что ворота были рядом и рука сама потянулась — и получила в ответ лёгкое покалывание. Не болезненное. Скорее... узнающее.

Как будто материал сказал: «А, вот ты».

— Магически активные ворота, — сообщил Томас, который тоже прикоснулся — только более методично, всей ладонью. — Фиксируют проходящих. Стандартная охранная система, хотя исполнение нестандартное. Дерево с металлическими вкраплениями, обработанное рунами, — это старая школа, ещё до унификации материалов.

— Ты уже читал об этом? — спросила Дара.

— Третья книга, глава семь, — ответил Томас.

Двор был широким, мощёным плоскими серыми камнями, между которыми что-то росло — не трава, скорее что-то более целенаправленное, тёмно-зелёное и явно знающее своё место. Вокруг двора стояли корпуса — не только семь шпилей, но и более приземлённые строения: мастерские, библиотечный корпус (Стефани узнала его по обилию окон и особой тишине, которая ощущалась даже снаружи), столовая, судя по запаху.

Студентов в первый день было много.

Разных.

Стефани никогда не видела столько молодых людей одновременно — Айнбрук был маленьким городком, и её «много» имело весьма скромные стандарты. Здесь было, наверное, человек двести или триста, и все первокурсники, все с одинаковым выражением «я делаю вид, что мне всё понятно, хотя ничего не понятно».

— Общий сбор в главном зале, — объявил кто-то из преподавателей, высокий человек в тёмном плаще с серебряной отделкой. — Первокурсники! В главный зал! Через десять минут!

— Артефакт определения, — тихо сказал Томас рядом со Стефани.

— Артефакт определения, — подтвердила она.

— Нервничаешь?

— Нет.

Пауза.

— Немного, — поправилась она.

— Я тоже, — сказал Томас спокойно. — Полагаю, это нормально.

Они пошли к главному залу вместе — все четверо, как будто уже договорились, хотя никто ничего не говорил. Дара успевала смотреть во все стороны одновременно и комментировать увиденное. Эрик достал записную книжку и делал пометки на ходу. Томас убрал книги в сумку и теперь наблюдал за окружающим с той же методичной внимательностью, с которой читал.

Стефани шла и держала в кармане медальон.

Металл был тёплым.

И двор академии пах по-особенному — не так, как пахнет кузница, не так, как пахнет дом, а как-то ещё. Как старый камень, которому есть что рассказать. Как тысяча разных магий, которые оседают на стенах за сотни лет. Как начало.

Главный зал оказался высоким и гулким — потолок терялся в полутени, витражи по бокам бросали цветные пятна на каменный пол, и в этих пятнах стояли двести с чем-то первокурсников, немного растерянных и делающих вид, что они не растеряны.

На возвышении в центре стояло что-то, накрытое тканью.

Артефакт определения.

Стефани смотрела на него.

Он не отвечал взаимностью. Ткань не двигалась. Никаких предзнаменований.

— Первокурсники, — начал преподаватель в плаще, — добро пожаловать в Академию Семи Шпилей. Сегодня вы пройдёте артефактное определение. Это не экзамен. Это не соревнование. Это просто способ академии понять, с кем она имеет дело. И способ вам понять — с кем вы имеете дело сами с собой.

Он сделал паузу, как преподаватели делают, когда считают, что сказали что-то важное.

— Подходите по одному. По алфавиту.

Буква «Ф» — далеко от начала, но не в самом конце.

Стефани ждала.

Металл медальона согревал ладонь.

Артефакт под тканью молчал.

Но зал уже начинал открывать свои секреты — один за другим, по алфавиту, и каждое имя, которое называл преподаватель, было ещё одним шагом к моменту, которого Стефани одновременно ждала и не торопила.

Потому что некоторые моменты лучше встречать тёплыми — как металл после кузницы, как руки отца в обнимашке на вокзале, как чай, который ещё не остыл.

Она ждала.

Тум-тум-тум...

Тум-тум...

ТУММ.

Дело Мадам Цитаты. Глава одиннадцатая

В которой герой возвращается домой, обнаруживает пленного духа и вспоминает, кто он на самом деле

Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось...

И я оказался где-то ещё.

В последнем месте.

Там, где всё началось.

Там, где всё закончится.

Я оказался...

Дома.

* * *

Запах ударил первым.

Старая бумага. Кожаные переплёты. Пыль, которая была не грязью, а свидетельством времени. Воск свечей. Дым от камина. Бергамот.

Библиотека.

Моя библиотека.

Я стоял посреди главного зала, между стеллажами, уходящими к потолку, под витражными окнами, сквозь которые лился разноцветный свет (хотя снаружи было... что? день? ночь? в междумирье время не работало так же).

Уши встали торчком, улавливая тишину — не пустую, а наполненную. Тишину, которая дышала страницами, шептала историями, хранила слова.

Нос дёргался, вдыхая знакомое до боли.

Хвост (всё ещё липкий, разноцветный, жалкий) опустился от облегчения.

— Дома, — прошептал я, и голос эхом прокатился между полок. — Я дома.

Ноги подкосились. Я опустился на колени прямо на паркет (старый, скрипучий, родной), уронил маятник-трость, закрыл глаза.

Я дома.

После Ярмарки Абсурда.

После Мира Безупречной Логики.

После Мира Циклического Времени.

После Мира Лис.

После четырёх миров, четырёх разломов, четырёх невозможностей.

Я вернулся.

Слёзы жгли глаза. Я не сдерживал их.

Просто сидел на полу своей библиотеки и плакал от усталости, облегчения, дома.

* * *

— О, Лисёноу-ок, ты ту-ут? Ты доу-ома!

Голос.

Её голос.

С протяжным совиным «у-у», которое я узнал бы из тысячи.

Я вскинул голову так резко, что монокль чуть не слетел.

Морриган.

Она сидела в кресле у камина — моём кресле, в котором я обычно читал по вечерам — с книгой на коленях.

Сова.

Антропоморфная сова, ростом с обычную женщину, но невероятно присутствующая.

Пёстрое оперение — коричневое, белое, бежевое, сложные узоры, которые переливались в свете камина. Перья на голове были аккуратно уложены, несколько длинных торчали как украшение.

Платье тёмно-зелёное, викторианское, с кружевами на манжетах, идеально сидящее на её фигуре. Крылья сложены за спиной, драпировались как плащ.

Руки — не крылья, отдельные — лежали на книге. Тонкие пальцы с когтями на кончиках.

Но главное — глаза.

Огромные. Совиные. Зелёные.

Не обычный зелёный. Изумрудный, яркий, живой. Глаза, которые видели всё, понимали всё, знали всё.

И сейчас они смотрели на меня с теплотой, смехом, радостью.

Клюв — чёрный, короткий, совиный — изогнулся в улыбке.

Да, улыбке. Несмотря на то, что это был клюв, мимика была живой, человеческой, выразительной. Морриган улыбалась всем лицом — глазами, клювом, наклоном головы.

Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу.

— Морриган? — прохрипел я, вскакивая на лапы. — Ты... ты здесь? Как... когда...

— Ну-у, технически я здесь у-уже три дня, — она закрыла книгу, отложила на подлокотник. Голос был человеческим, мелодичным, но каждое «у» тянулось чуть дольше, напоминая совиное уханье. — Или три часа? Время в междумирье такое капризное. Тру-удно сказать.

Я моргнул:

— Три... ты ждала меня три дня?

— Ждала и занималась делами, — она кивнула головой (перья на затылке взъерошились) на что-то за моей спиной. — У-у нас ту-ут гость.

Я медленно обернулся.

И замер.

* * *

У больших напольных часов (викторианских, с маятником, которые стояли в углу зала и всегда показывали полночь, потому что в междумирье полночь (или полдень?) была вечной) сидела... фигура.

Ребёнок.

Маленький мальчик, не больше десяти лет на вид. Белокурые волосы. Бледная кожа. Одет в викторианский костюм — жилет, брюки, рубашка с жабо.

Руки связаны за спиной чем-то светящимся — верёвки из чистого света, мерцающие, живые.

Ноги тоже.

А во рту...

Помадка.

Огромный кусок розовой помадки, засунутый как кляп.

Ребёнок сидел, связанный путами безвременья, с кляпом из сладкого, и смотрел на меня.

Глазами.

Глазами старца.

Древними. Усталыми. Печальными. Полными боли, которой не должно быть в детских глазах.

Я узнал его мгновенно.

Не лицо. Не тело.

Присутствие.

Голод, который я чувствовал в каждом мире.

Пустоту, которая пожирала слова.

Отчаяние, которое разрушало реальность.

— Пожиратель Слов, — прошептал я.

Морриган поправила, перья на голове встали торчком от важности момента:

— Ду-ух Прошлого Рождества. Но да, он же.

Я стоял, уставившись на связанного ребёнка-старца, и мир плыл.

— Как... — начал я. — Ты... поймала его?

Морриган пожала плечами (крылья за спиной шелохнулись), как будто это была самая обычная вещь на свете. Клюв изогнулся в довольной улыбке:

— У-угостила помадкой. Он не смог у-устоять — дети слабы к сладкому-у, это классика. Пока он ел, я связала его пу-утами безвременья. — Она кивнула на светящиеся верёвки. — А помадка оказалась идеальным кляпом. Липкая, вку-усная, не даёт говорить. Практично.

Я открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

— Ты... победила Пожирателя Слов... помадкой.

— И пу-утами безвременья, — уточнила Морриган, большие зелёные глаза моргнули медленно, по-совиному. — Помадка — это просто инстру-умент. Главное — знать слабости противника.

Я опустился в ближайшее кресло (не своё, гостевое), потому что ноги отказывались держать.

— Я спасал четыре мира, — сказал я тихо, глядя на Морриган. — Латал разломы. Чинил часы. Рисовал реальность из ничего. Отдал день своей смерти. Испачкал хвост. — Голос сорвался. — А ты... за три дня... поймала финального босса... помадкой?

Морриган слетела с кресла — именно слетела, крылья раскрылись на мгновение, помогая спрыгнуть — и подошла ближе. Села на подлокотник моего кресла, одно крыло мягко легло мне на плечи.

Она улыбнулась мягко, клюв и глаза излучали тепло:

— Лисёноу-ок, я не победила его. Я просто... обезвредила. Временно-о. — Она посмотрела на Духа с чем-то похожим на жалость, перья на голове опустились. — Победить — значит у-уничтожить. А его нельзя уничтожить. Можно только... исцелить.

Дух Прошлого дёрнулся, глаза вспыхнули.

Морриган встала, подошла к нему, присела на корточки рядом. Крылья сложились за спиной как мантия.

— Ты голоден, да? — спросила она тихо, протяжное "у" стало почти убаюкивающим. — Не физически. Ду-ушевно. Ты пожираешь слова, потому-у что не можешь вынести боль. Пытаешься стереть прошлое, чтобы изменить то, что произошло. Но это не работает. Правда?

Дух не ответил, пытаясь прожевать кляп, но глаза... глаза сказали всё.

Да.

Не работает.

Никогда не работало.

Морриган вздохнула, перья на груди взъерошились:

— Бедный мальчик. Бедный старик. — Она поднялась, посмотрела на меня. Зелёные глаза блеснули. — Ему-у ну-ужно дать запить помадку. Дать говорить. Но я боялась делать это одна. Он очень силён. Если сорвётся...

Она не закончила.

Не нужно было.

Если Дух Прошлого сорвётся — начнёт пожирать слова снова. Здесь. В библиотеке. В междумирье.

Разрушит всё.

Я встал, подошёл ближе.

Посмотрел на ребёнка с глазами старца.

На Духа, который разрушал миры от горя.

— Что мне делать? — спросил я у Морриган.

Она протянула мне стакан с водой (откуда взяла? не заметил):

— Дай ему-у запить. Слу-ушай. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — И вспоминай, кто ты.

Я нахмурился:

— Что?

Морриган посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым она всегда смотрела, когда знала что-то, чего я не знал. Перья вокруг глаз слегка взъерошились:

— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Маг. Строитель междумирья. — Голос стал мягче, протяжные «у» превратились в мелодию. — Ты забыл, Лисёноу-ок. Но пора вспомнить.

Сердце пропустило удар.

— Я... что?

Но Морриган только улыбнулась (клюв изогнулся, глаза прищурились по-совиному) и кивнула на Духа:

— Сначала он. Потом ты. Идёт?

Я стоял, держа стакан воды, чувствуя, как мир качается под лапами.

Маг?

Строитель междумирья?

Забыл?

Но вопросы подождут.

Сейчас — Дух.

Я присел перед ребёнком-старцем, протянул стакан:

— Сейчас я помогу пожевать кляп. Дам запить. Ты не будешь пожирать слова. Договорились?

Дух смотрел на меня древними глазами.

Медленно кивнул.

Я аккуратно вытащил помадку изо рта (липкую, розовую, наполовину съеденную).

Дух сглотнул, облизнул губы.

Я поднёс стакан, дал глоток.

Он пил жадно, благодарно.

Опустошил стакан.

Я отставил его, сел на пол напротив.

— Говори, — сказал я тихо.

Дух Прошлого Рождества открыл рот.

И заговорил голосом, который был одновременно детским и старческим:

— Он убил моего брата.

Тишина.

— Эбенезер Скрудж. В полночь Рождества. Сломал часы. Остановил время. Убил Духа Настоящего Рождества. Моего брата. — Голос дрожал. — Мы были едины. Прошлое, Настоящее, Будущее. Три ипостаси Рождества. Три лика Времени. Без Настоящего... всё рухнуло. Баланс нарушился. Я пытался... я пытался исправить. Стереть прошлое. Переписать. Сделать так, чтобы этого не случилось. Но... — Он закрыл глаза, слёзы потекли по щекам. — Но прошлое нельзя стереть. Можно только... пожрать. Слово за словом. Память за памятью. Реальность за реальностью. И я пожирал. Миры. Истории. Всё. Пытаясь найти момент, когда можно было изменить. Но его нет. Никогда не было. Прошлое... неизменно.

Он открыл глаза, посмотрел на меня:

— Я не злодей. Я просто... не могу остановиться. Боль не уходит. Брат мёртв. И я... я...

Голос сорвался в рыдание.

Ребёнок плакал.

Старик плакал.

Дух Прошлого Рождества плакал от горя, которое не могло исцелиться.

Я сидел, глядя на него, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Он не злодей.

Он просто сломлен.

И тут я услышал звук.

Тик-так.

Тик-так.

Тиканье.

Откуда?

Я нахмурился, лапа машинально полезла в карман.

Нащупала что-то твёрдое, круглое, металлическое.

Вытащила.

Часы.

Карманные часы.

Золотые, потёртые, с гравировкой на крышке. Я открыл её.

Внутри — циферблат. Римские цифры. Две стрелки. Маленький маятник, качающийся туда-сюда.

Тик-так.

Тик-так.

Я не помнил, откуда они.

Не помнил, когда взял.

Но они были здесь. В моём кармане. Тикали.

Тик-так.

Тик-так.

И вдруг...

* * *

Память.

Не постепенно.

Лавиной.

* * *

Я вижу себя молодым. Лет пятьдесят назад? Сто? Двести?

Я иду между мирами. Шагаю сквозь порталы. Собираю книги.

Не ворую. Спасаю.

Книги, которые горят в войнах. Книги, которые запрещают тираны. Книги, которые забывают народы. Книги, которые исчезают.

Я собираю их. Храню. Ношу с собой.

Мешок за спиной. Потом — сундук. Потом — телега. Потом — целый караван книг.

И однажды понимаю: нужно место.

Место, где книги будут в безопасности.

Место между мирами.

Где время не течёт. Где войны не достают. Где тираны не правят.

Междумирье.

Я строю портал. Не маленький. Огромный. Разлом в ткани реальности.

Использую всю свою магию. Всю силу. Всю волю.

Создаю пространство.

Библиотеку.

Зал за залом. Этаж за этажом. Стеллаж за стеллажом.

Место, которое существует нигде и везде одновременно.

Между всеми мирами.

Доступное из любого.

Нейтральная территория.

Вечное хранилище.

Моя библиотека.

Я заполняю её. Книга за книгой. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Путешествую. Собираю. Спасаю.

Маг междумирья.

Хранитель забытого.

Строитель убежищ.

И устаю.

Боже, как я устаю.

От войн. От хаоса. От разрушения. От миров, пожирающих друг друга. От бесконечного бега. От невозможности спасти всё.

И однажды...

Останавливаюсь.

Закрываю двери.

Остаюсь внутри.

Здесь тихо.

Здесь безопасно.

Здесь можно читать.

Магия больше не нужна. Портал построен. Библиотека заполнена.

Можно просто... быть.

Библиотекарем.

Читателем.

Жителем междумирья.

Магия засыпает. Постепенно. Незаметно.

Я не пользуюсь ей. Не нуждаюсь в ней.

Она уходит в глубину. Дремлет. Ждёт.

А я живу.

Двести лет.

В тишине. В покое. В книгах.

Забывая.

Кем я был.

Что я мог.

Зачем построил это место.

Становясь просто...

Библиотекарем.

* * *

Тик-так.

Часы тикали в моей лапе.

Я сидел на полу библиотеки, глядя на них, и помнил.

Всё.

Слёзы текли по морде.

— Я забыл, — прошептал я. — Боже. Я... я забыл, кто я.

Морриган присела рядом, крыло мягко легло на плечо:

— Не забыл. Спрятал. Глу-убоко. Потому что у-устал. — Голос был мягким, протяжные «у» звучали как колыбельная. — Но магия никуда не делась, Лисёноу-ок. Она просто ждала. Пока ты не бу-удешь готов.

Я посмотрел на неё сквозь слёзы. Огромные зелёные глаза смотрели с пониманием, теплом, любовью:

— Ты знала?

— Всегда, — она улыбнулась клювом. — Почему ду-умаешь, я отправила письмо тебе? Не слу-учайному библиотекарю. Тебе. Магу-у между-умирья. Строителю порталов. Хранителю миров. — Пауза. — Тебе просто ну-ужно было... вспомнить.

Я закрыл глаза, сжимая часы в лапе.

Тик-так. Тик-так.

Магия.

Я чувствовал её.

Не снаружи. Внутри.

Спящую. Но просыпающуюся.

Медленно. Постепенно.

С каждым ударом часов.

С каждым воспоминанием.

Она возвращалась.

Я возвращался.

Не библиотекарь, который случайно спас четыре мира.

Маг, который всегда мог это сделать.

Просто забыл.

Я открыл глаза.

Посмотрел на Духа Прошлого, который смотрел на меня древними детскими глазами.

И понял.

Мы одинаковые.

Он бежал от боли, пожирая миры.

Я бежал от усталости, пряча магию.

Оба пытались забыть.

Оба не могли.

Прошлое не исчезает.

Его можно только... принять.

Я встал, держа часы.

Подошёл к Духу.

Присел перед ним.

— Твоего брата нельзя вернуть, — сказал я тихо. — Прошлое нельзя изменить. Ты знаешь это. Всегда знал.

Дух кивнул, слёзы текли.

— Но, — продолжил я, — смерть — не конец. Не для Духов Рождества. — Я сжал часы. — Настоящее можно... возродить. Не то же. Новое. Через искупление. Через жертву. Через того, кто убил.

Дух нахмурился:

— Что ты...

И в этот момент в библиотеке пробила полночь.

* * *

Большие напольные часы за спиной Духа ожили.

Маятник качнулся.

Механизм заскрежетал.

И часы начали бить.

БОМ.

БОМ.

БОМ.

Двенадцать ударов.

Полночь.

Но полночь в междумирье была вечной. Часы никогда не били.

Почему они бьют сейчас?

Дух Прошлого вскинул голову.

Морриган отступила на шаг, крылья слегка раскрылись. Перья на голове встали торчком. Большие зелёные глаза расширились.

Я поднялся, развернулся к часам.

И из них вышла фигура.

Нет, не вышла.

Выкатилась.

Часы.

Живые Часы.

Механизм высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в прозрачной груди-корпусе. Стрелки двигались по окружности головы-циферблата. Маятник качался в центре торса, золотой грузик сверкал при каждом взмахе.

Тик-так. Тик-так.

Эбенезер Скрудж.

Ставший Часами в Мире Циклического Времени.

Он остановился посреди библиотеки, огромный, механический, живой.

Глаза-циферблаты смотрели на нас. Узнавали.

Рот-механизм открылся:

— ТИК, я, ТАК, пришёл, ТИК...

И застыл.

Потому что увидел Духа Прошлого.

Ребёнка со старческими глазами, сидящего у часов.

Брата того, кого он убил.

Часы-Скрудж задрожали. Шестерёнки заскрежетали. Маятник забился быстрее.

ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!!!

И начал меняться.

* * *

Шестерёнки засветились.

Не золотым.

Зелёным.

Ярким, праздничным, рождественским зелёным светом, который разливался из самого сердца механизма.

Металл задрожал, смягчился, потёк как воск.

Бронза стала плотью.

Медь — кожей, тёплой и живой.

Сталь — костями, крепкими и настоящими.

Стрелки-руки округлились, обросли мышцами, пальцы проявились — длинные, сильные. Руки, которые могли обнять. Которые могли дарить.

Ноги-опоры выросли, стали человеческими — мощными, устойчивыми.

Грудь закрылась. Шестерёнки растворились в плоти — широкой, мускулистой, непокрытой. Но маятник остался. Не металлический. Живой. Бьющееся в центре груди сердце.

Тум-тум. Тум-тум.

Голова изменилась последней.

Римские цифры-корона растаяла, превратилась в волосы — тёмно-коричневые кудри, длинные, падающие на плечи.

Циферблаты-глаза моргнули. Стрелки исчезли. Появились зрачки — карие, тёплые, живые.

Черты лица проявились.

И я ахнул.

Потому что это было не лицо старого Скруджа.

Не изможденного узника.

Не скряги с морщинами жадности.

Молодое.

Лицо мужчины лет тридцати пяти. Может, сорока. Не больше.

Сильное. Открытое. С глазами, полными надежды, которую ещё не убили годы.

Скрудж, каким он был до.

До жадности. До одиночества. До разбитого сердца. До того, как потерял Белль. До того, как выбрал деньги вместо любви.

Лицо человека, который ещё мог любить.

Который помнил радость. Тепло. Рождество.

Лицо, которое Дух Прошлого показывал ему в видениях — и которое Скрудж потерял.

Но теперь вернулось.

Тело выросло. Стало огромным — три метра ростом, великан с широкими плечами и мощной грудью.

На плечи легла мантия — зелёная, простая, из грубой ткани, с белой меховой оторочкой по краям.

На голову опустился венок — из остролиста, ягод рябины, еловых веток. Он горел. Светился изнутри тёплым золотым светом, как рождественский светильник.

В правой руке материализовался рог изобилия — огромный, переполненный. Яблоки, апельсины, мандарины, орехи, конфеты, пряники — всё, что означало щедрость, изобилие, праздник.

В левой — факел. Длинный, с пламенем, которое пахло корицей, гвоздикой, ёлкой.

У ног появились тени. Двое детей — мальчик и девочка, худые, оборванные, жалкие.

Нужда и Невежество.

Как у Духа Настоящего в книге Диккенса.

Фигура выпрямилась во весь рост — огромная, сияющая, живая.

Вздохнула глубоко, грудью, в которой бился маятник-сердце.

Тум-тум. Тум-тум.

Открыла глаза — карие, молодые, весёлые.

Посмотрела на нас.

И засмеялась.

Громко. Радостно. Раскатисто. Как смеются в Рождество, когда вся семья за столом, когда камин горит, когда подарки под ёлкой, когда на душе тепло и светло.

«ХО-ХО-ХО!!!»

Смех прокатился по библиотеке, отразился от стеллажей, заставил книги зашелестеть страницами.

Дух Настоящего Рождества.

Не Скрудж.

Но и Скрудж.

Новый. Возрождённый. Искупивший.

Ставший тем, кого убил.

Вернувшийся к себе — к тому себе, которого потерял пятьдесят лет назад.

Молодой. Любящий. Щедрый.

Живой.

* * *

Он опустил взгляд.

Увидел Духа Прошлого у его ног.

Ребёнка со старческими глазами.

Брата.

Смех оборвался.

Лицо Духа Настоящего (лицо молодого Скруджа) исказилось болью, виной, горем.

Он опустился на колени — огромный великан, ставший маленьким перед ребёнком.

Рог изобилия и факел опустились на пол.

Руки — большие, сильные, тёплые — потянулись к Духу Прошлого.

— Брат, — прохрипел Дух Настоящего, и голос был глубоким, но дрожащим. — Мой брат.. Я...

Дух Прошлого смотрел на него.

Детские глаза, полные древней боли.

Старческие глаза, полные детского горя.

Слёзы текли по щекам.

— Настоящее? — прошептал он. — Ты... ты вернулся?

— Не я, — Дух Настоящего покачал головой. — Я умер. Скрудж убил меня. Но он... — Голос сорвался. — Он стал мной. Искупил. Стал Часами. Отсчитывал Настоящее. Держал время. Пожертвовал собой. И... воскресил. Не меня. Себя. Того себя, которого ты помнишь. Молодого. Доброго. Любящего.

Он протянул руки:

— Позволь мне освободить тебя, брат. Пожалуйста.

Дух Прошлого смотрел на него долго.

Потом медленно кивнул.

Дух Настоящего коснулся пут безвременья.

Они рассыпались. Просто растаяли под его прикосновением — светом, теплом, прощением.

Ребёнок со старческими глазами поднялся на ноги.

Маленький. Хрупкий.

Перед огромным великаном в зелёной мантии.

Они смотрели друг на друга.

Прошлое и Настоящее.

Брат и брат.

Убитый и убийца, ставший воскресителем.

И Дух Прошлого сделал шаг вперёд.

Обнял Духа Настоящего.

Маленькими детскими руками обхватил огромную шею.

И заплакал.

Не от горя.

От облегчения.

Дух Настоящего обнял его в ответ — осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое и драгоценное.

И тоже заплакал.

Два Духа Рождества.

Воссоединённые.

Исцелённые.

Вернувшиеся домой.

Я стоял, глядя на них, и слёзы жгли глаза.

Морриган подошла, крыло обвило мои плечи, тёплое, мягкое.

Она тихо прошептала, протяжное «у» превратилось в мелодию:

— Ты сделал это, Лисёноу-ок. Ты спас их.

Я покачал головой:

— Не я. Скрудж. Он... он спас сам себя. И брата. Через жертву.

— Но ты дал ему-у шанс, — Морриган коснулась клювом моего уха (я вздрогнул от неожиданности, ухо дёрнулось). — Ты починил часы. Ты закрыл разломы. Ты привёл его сюда. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — Ты вспомнил, кто ты. И это позволило им исцелиться.

Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, сияющие в свете камина, на чёрный клюв, изогнутый в улыбке, на огромные зелёные глаза, полные тепла:

— А что теперь?

Морриган кивнула на Духов:

— Теперь... баланс восстанавливается.

И в этот момент в библиотеке появилась третья фигура.

* * *

Она не материализовалась.

Не вышла из портала.

Просто... была.

Словно всегда стояла в углу, в тени, и мы только сейчас её заметили.

Высокая. Худая. Закутанная в чёрный саван с капюшоном.

Лица не видно.

Только тьма под капюшоном.

И рука.

Костлявая. Бледная. Указывающая.

Дух Будущего Рождества.

Безмолвный Призрак.

Третий брат.

Он стоял неподвижно, указывая на Духов Прошлого и Настоящего, обнимающих друг друга.

И медленно кивнул.

Да.

Баланс восстановлен.

Три ипостаси Рождества воссоединены.

Дух Прошлого поднял голову, увидел Духа Будущего.

Улыбнулся сквозь слёзы:

— Брат. Ты тоже здесь.

Дух Будущего не ответил (он никогда не говорил).

Но протянул руку.

Дух Настоящего отпустил Прошлое, встал, подошёл к Будущему.

Взял его костлявую руку.

Сжал.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За проклятие. За Скруджа. За... возможность.

Дух Будущего кивнул снова.

И три Духа Рождества встали рядом.

Прошлое — ребёнок со старческими глазами.

Настоящее — великан в зелёной мантии с лицом молодого Скруджа.

Будущее — безмолвный Призрак в чёрном саване.

Они стояли в моей библиотеке, в междумирье, где время не течёт.

И мир вокруг них начал светиться.

* * *

Не ярко. Мягко.

Золотым светом, исходящим из самих Духов.

Прошлое светилось серебром — цветом памяти, ностальгии, того, что было.

Настоящее — золотом — цветом радости, жизни, того, что есть.

Будущее — тьмой, но не пугающей. Тьмой возможности, потенциала, того, что может быть.

Три света смешались.

Переплелись.

Стали одним.

Рождество.

И я понял.

Разломы закрыты.

Не потому, что я залатал их.

А потому, что Духи Рождества воссоединились.

Баланс восстановлен.

Прошлое, Настоящее, Будущее — снова едины.

Время исцелено.

Дух Настоящего повернулся ко мне.

Улыбнулся — молодой, тёплой улыбкой Скруджа, который ещё помнил любовь:

— Спасибо, библиотекарь. Маг. Хранитель миров. — Он поклонился. — Мы в долгу.

Я моргнул:

— Я... не...

— В долгу, — повторил Дух Прошлого, подходя. — Ты дал нам шанс. Вспомнил себя. Привёл брата домой.

Дух Будущего просто кивнул.

И протянул мне что-то.

Маленькое. Светящееся.

Я взял.

Это была... песчинка? Звезда? Искра?

Нет.

Момент.

Замороженный момент времени.

Я посмотрел на Духа Будущего вопросительно.

Он указал на моё сердце.

Понял.

Подарок.

Момент времени, который я могу использовать. Когда захочу. Как захочу.

— Спасибо, — прошептал я.

Дух Будущего кивнул в последний раз.

И три Духа Рождества начали растворяться.

Не исчезать. Возвращаться.

Туда, где их место.

К Рождеству.

К балансу.

К вечности.

Последним ушёл Дух Настоящего.

Он посмотрел на меня молодыми глазами Скруджа и подмигнул:

— Счастливого Рождества, Реджинальд Фоксворт Третий.

И исчез, засмеявшись.

Библиотека опустела.

Тишина.

Только дыхание меня и Морриган.

Я стоял посреди зала, держа искру времени в лапе, и чувствовал, как мироздание выдыхает.

Закончилось?

Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 9. Зеленая метка

«Этот и так всё пропьёт. Себе самому пригодятся. Не дам.»

---

Иван покачал головой, спрятал кошелёк поглубже и отвернулся.

Мужик нахмурился, сплюнул.

—Ах ты, жаба зелёная! — буркнул он. — Иди ты… квакай себе в болоте.

Иван встал, свистнул Шарику, и они быстро зашагали прочь, пока пьяный не передумал и не полез в драку.

— Не дал, — сказал Шарик одобрительно. — Правильно. Такой всё равно пропьёт.

---

Отошли подальше, сели на свободную лавочку у края площади. Иван пригорюнился, но делать нечего — надо дальше решать, как быть.

Смотрит он по сторонам. Автобусы один за другим подъезжают, дверями хлопают, людей забирают и привозят. У входа в здание автовокзала стоит стойка, полная ярких бумажек — глянцевые, с картинками. Кто проходит — берёт по одной, листает, кто в сумку кладёт, кто под ноги бросает.

Иван уже хотел отвернуться, да заметил — на соседней лавочке, прямо там, где только что сидел какой-то уехавший пассажир, осталась сложенная вчетверо такая же глянцевая бумажка. Точь-в-точь как те, что раздают у входа.

Он поднял, развернул. Оказалась карта города. Дома, улицы, парки — всё нарисовано мелко, но понятно.

Шарик сунул нос, понюхал и сказал:

— Туристическая, поди. Людям приезжим дают, чтоб не плутали. Видать, из старых запасов, когда ещё курорт тут был.

Пригляделся Иван — а на карте, поверх напечатанного, кто-то рукой чертил. Небрежно, торопливо, а видно — старался. И всего одна отметина: один из заводских цехов закрашен зелёным фломастером. Больше на карте ничего помечено не было — ни улиц, ни домов, только этот цех.

— Шарик, гляди-ка! — позвал он. — Тут кто-то цех этот зелёным закрасил. И больше ничего. Неспроста это.

Пёс наклонил голову, почесал ухо лапой.

— Кто-то из своих, видать, отмечал. А зачем — того не знаем. Может, тот цех и есть, куда нам надо.

Иван карту спрятал за пазуху, рядом с кошельком. Цех тот на карте отмечен — а что там, без языка не разберёшь. Вывески не прочитаешь, людей не расспросишь.

Вздохнул он тяжело.

— Шарик, — сказал Иван. — Тяжело мне с людьми. Не понимают они меня, а я их. Как бы научиться говорить по-человечьи?

Пёс приподнял ухо:

— Так учись, зелёный. Люди вон книжки читают, говорят, это лучший учитель. В книжке всё написано — и как слова говорить, и что они значат.

— Где ж я книжку возьму? — вздохнул Иван. — Деньги есть, да немного.

— Можно на рынок пойти, там всяким старьём торгуют. Книжки тоже бывают. А можно тут недалеко в будку телефонную — люди её для книг приспособили, бесплатно оставляют. Кто прочитал — другому оставляет. Там и даром взять можно.

Задумался Иван-царевич. И правда, книга — лучший учитель. Только где её взять?

Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 8. Кошелек инженера

«Пошли на болото, Шарик. Посмотрим, что там за кошелек валяется. Пошли, пока не спёр никто!»

---

Зашагал Иван-царевич с псом знакомой тропой, где болото у завода начинается. Долго плутал среди кочек да осоки, пока не нашёл то самое место. Лежит кошелёк кожаный, мхом прикрылся, от сырости разбух, а внутри что-то звенит.

Вдруг Шарик замер, прислушался, уши навострил.

— Слышишь, зелёный? Мотор тарахтит. С дороги, поди, сворачивают.

Тарахтит всё ближе, ветки хрустят. Спрятались за корягу, в самую осоку, только глаза наружу выставили.

Выбралась на пригорок машина — весь в грязи вездеход, с эмблемой заводской на дверце. Вылезли из неё четверо: трое в белых халатах поверх спецовок, на лицах респираторы, с ящиками и приборами. Четвертый — в строгом костюме, с планшетом, без маски, видать, начальник.

Прислушался Иван — слова человеческие, да только для него они звучали как бормотание: отдельные звуки выскакивали, а смысл ускользал. Но кое-что он всё же разобрал.

— Так, — сказал начальник, сверившись с бумагой и поморщившись от запаха. — …место… здесь. Давыдов, …вода. Петрова, …осторожно! Петрович… уже тут… лежит.

Засуетились экологи. Один к самой воде спустился, набрал в колбы зелёной жижи. Другой совком в тину тычет, в баночки раскладывает. Иван сидит тихо, боится дыхнуть.

Тот, что воду набирал, глянул на прибор, замахал руками, закричал — видать, опасное что-то нашли. Начальник подошёл, поглядел, помрачнел и махнул рукой — мол, собирайтесь.

Собрали пробы, побросали снаряжение в багажник, сели и уехали. Только пыль столбом.

---

— Шарик! — крикнул Иван, выскакивая из укрытия. — Запах чуешь?

— Ещё бы, — фыркнул пёс. — Эту вонючку я за версту учую. Пошли, зелёный, не отставай!

И они побежали вдоль просёлочной дороги. Шарик то и дело останавливался, нюхал асфальт, крутил хвостом. Город приближался. Дома, заборы, светофоры. И вдруг выскочили на площадь.

Перед ними раскинулся автовокзал. Десятки автобусов — жёлтых, синих, полосатых — стояли на перронах, фыркали дизелем, дымили. Запах выхлопа стоял такой, что у Шарика глаза слезиться начали.

— Всё, зелёный, — чихнул он. — Я тут ничего не разберу. У каждого автобуса вонь одинаковая. Потеряли мы их.

Иван пригорюнился, сел на лавочку у забора. Денег у него теперь много (кошелёк оттягивал карман), а толку — ни к заводу, ни к правде. Тут слышит — рядом кто-то икает и бормочет.

На соседней лавке, свесив ноги, сидел мужик. Не старый, но грязный, в засаленном пальто, с авоськой, из которой торчала пустая бутылка. Глаза мутные, нос красный.

Увидел Ивана, уставился, потом заржал:

— О… зелёненький… Допился, допился… Лягушка пришла! Эй, земноводное, налей, а? Или у тебя денег нет, раз ты такой…

Иван молчит, только глазами хлопает.

Мужик на секунду замолк, потом наклонился, прищурился и протянул, растягивая слова:

— Даааа… Зелёненький… Ну вот, допился. Теперь, видать, черти-лягушки пошли.

Иван опять молчит.

Мужик вдруг оживился:

— А чего это ты, зелёный, по городу шляешься? Квакать разучился? Или денег нет? Эй, лягух, у тебя, поди, лапы короткие — до прилавка не дотянешься. Давай я схожу, а ты давай купюры.

Дело мадам Цитаты. Глава десятая

В которой хвост оказывается кистью, мир оживает, а люди созданы по образу и подобию

Закладка Вечного Чтения лежала в раскрытой книге «Алиса в Стране Чудес», страница 47, глава о Безумном Чаепитии. Она видела всё.

Видела, как библиотекарь-лис опустился на колени, держа в лапе пыль — всё, что осталось от кисти, сделанной из его собственной шерсти. Видела незавершённую фигуру на мольберте — женщину без второй руки, без ног, застывшую между существованием и небытием. Видела, как его хвост — роскошный, пушистый, оранжевый — дёрнулся за спиной, словно пытаясь привлечь внимание.

Видела, как он медленно повернул голову.

Посмотрел на хвост.

Потом на палитру с остатками красок.

Потом на незавершённую фигуру.

И Закладка прошептала слова Алисы, которые знала наизусть:

«Любопытнее и любопытнее!»

Потому что библиотекарь протянул лапу, схватил свой собственный хвост и окунул его в краску.

* * *
Я стоял на коленях посреди контурного мира, держа в правой лапе свой хвост.

Мой хвост.

Роскошный. Пушистый. Оранжевый. Предмет гордости. То, что развевается драматично, когда я вхожу в библиотеку. То, что я расчёсываю каждое утро. То, что делает меня лисом.

И я только что окунул его кончик в персиковую краску.

Шерсть впитала цвет мгновенно. Тёплая, мягкая, живая — она стала кистью. Лучшей кистью, чем та, что я сделал из выдернутой шерсти. Потому что эта кисть была частью меня. Живой. Чувствительной.

Я не отрывал её. Не ломал. Просто использовал.
— Ладно, — прошептал я, глядя на разноцветный кончик хвоста. — Ладно. Я официально сошёл с ума. Но мир не спасают вменяемые.

Уши встали торчком. Усы перестали дрожать.

Я поднялся на лапы, держа хвост как кисть — неудобно, странно, абсурдно, но работает.

Подошёл к мольберту.

Посмотрел на незавершённую фигуру женщины.

Обмакнул кончик хвоста в краску снова — персиковую, для кожи.

И продолжил.

* * *
Рисовать хвостом было... иначе.

Не руками. Не пальцами. Хвостом.

Я чувствовал каждый мазок. Каждое прикосновение к дереву мольберта отдавалось в позвоночнике, в основании хвоста, в самой сути меня.

Это было интимно. Почти неприлично.

Но работало.

Вторая рука женщины. Я водил хвостом по крышке-мольберту, и линия появлялась — плавная, живая, тёплая. Локоть. Предплечье. Запястье. Пальцы.

Рука завершена.

Туловище. Живот, бёдра — мазки ложились один за другим, хвост скользил по дереву как по шёлку.

Ноги. Длинные линии вниз. Колени. Икры. Ступни.

Я рисовал быстро, не думая, позволяя хвосту двигаться инстинктивно. Художник и инструмент — одно целое.

Последние детали. Волосы — коричневая краска, лёгкие штрихи. Глаза — чёрные точки. Рот — тонкая линия улыбки.

Женщина ожила.

Фигура на мольберте стала цельной. Завершённой. Реальной.

Я отступил на шаг, тяжело дыша, хвост всё ещё в лапе, разноцветный от красок.

Мужчина и женщина стояли рядом на картине. Два человека. Венец творения.
— «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею,» — процитировал я, голос дрожал. — «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой.»

Маятник тикнул.

Один раз.

ТАК.

День шестой завершён.

Тишина.

Я стоял, держа испачканный хвост, глядя на картину.

Всё нарисовано. Весь мир. Шесть дней творения. За одну ночь.

Осталось одно.

День седьмой.

Я произнёс слова медленно, торжественно:
— «И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал.»

Почил.

Отдохнул.

Я опустил хвост. Отпустил его. Он упал за спину, тяжёлый, мокрый от красок, липкий.

Опустился на колени снова.

Закрыл глаза.
— «И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал,» — прошептал я.

Покой.

Тишина.

Завершённость.

Семь дней.

Творение окончено.

Я сидел, не двигаясь, не дыша почти, ожидая.

Что будет?

Сработало ли?

Спасён ли мир?

Или...

И тут мир вокруг меня выдохнул.

* * *
Это началось с цвета.

Контурные линии, которые окружали меня — чёрные, тонкие, двухмерные — вспыхнули.

Не постепенно. Мгновенно.

Как будто кто-то включил свет во вселенной.

Линии налились цветом. Дома стали красными, коричневыми, серыми — настоящими. Улицы заасфальтировались под моими лапами. Деревья позеленели, ветви обросли листьями. Небо засинело, облака побелели.

Двухмерный чертёж превратился в трёхмерную реальность.

Я вскочил на лапы, уши встали торчком, хвост (липкий, грязный, но живой) распушился.

Мир оживал.

Цвета вспыхивали один за другим — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий, фиолетовый. Радуга разлилась по реальности, заполняя пустоту, которую оставил Пожиратель Слов.

Дома обрели объём. Окна засверкали стеклом. Двери заскрипели на петлях. Крыши покрылись черепицей.

Деревья выросли из земли, корни ушли вглубь, ветви поднялись к небу. Листья зашелестели на ветру, которого ещё не было, но который вот-вот должен был появиться.

И он появился.

Ветер.

Тёплый, мягкий, пахнущий... чем-то.

Я принюхался, нос задёргался.

Мандарины.

Запах мандаринов разлился по воздуху — сладкий, цитрусовый, праздничный. Запах Рождества, запах зимы, запах детства.

Потом — ель.

Хвоя, смола, лес. Запах ёлки, украшенной игрушками, стоящей в гостиной, окружённой подарками.

Потом — корица.

Пряная, тёплая, уютная. Запах пирогов, глинтвейна, печенья.

Я вдохнул глубоко, и слёзы навернулись на глаза.

Рождество.

Мир пах Рождеством.

Звуки начали появляться.

Тиканье часов — не концептуальное, а настоящее. Где-то вдали пробили куранты.

Смех. Детский смех, звонкий, радостный.

Колокола. Церковные колокола, звонящие в полночь.

Музыка. Рождественская мелодия, тихая, но ясная — «Тихая ночь, святая ночь».

Голоса. Люди разговаривали, пели, звали друг друга.

Мир наполнялся жизнью.

И тут я увидел их.

Духов.

Они появлялись из ниоткуда, материализуясь в воздухе как дым, как свет, как сама магия.

Духи домов — маленькие, светящиеся, с крылышками. Они кружились вокруг зданий, касались стен, и дома светились изнутри тёплым жёлтым светом. Окна загорались. Камины трещали дровами. Двери открывались, выпуская тепло.

Духи деревьев — высокие, тонкие, с корой вместо кожи и листьями вместо волос. Они обнимали стволы, и деревья расцветали. Яблони покрывались плодами. Дубы роняли жёлуди. Берёзы шелестели серёжками. Ненадолго, но в этом мире наступила весна в Рождественскую ночь.

Духи слов — невидимые, но ощутимые. Они шептали, и в воздухе появлялись буквы, складывающиеся в слова, в предложения, в истории. Вывески на магазинах засветились. Книги на полках раскрылись. Газеты взлетели на ветру.

Духи праздника — весёлые, шумные, танцующие. Они носились по улицам, украшая всё гирляндами, мишурой, огоньками. Фонари зажглись. Ёлки выросли на площадях. Снег начал падать — мягкий, белый, волшебный.

Магия вернулась.

Не просто вернулась. Взорвалась.

Мир, который был стёрт до чертежа, до замысла, до ничего — теперь был переполнен магией. Ярче, чем раньше. Живее. Реальнее.

Я стоял посреди всего этого великолепия, и сердце колотилось как бешеное.

Сработало.

Я спас мир.

Я...

И тут я почувствовал холод.

* * *
Он пришёл откуда-то сбоку. Не спереди, где всё сияло и пахло мандаринами. Сбоку. Из тени.

Холод, который не был частью Рождества.

Я повернул голову, уши дрогнули.

В переулке, между двумя ожившими домами, двигалась тень.

Не обычная тень. Не тень от фонаря или дерева.

Живая тень.

Она скользила по стене, извивалась, росла. Из неё высовывались... руки? Когти? Щупальца?

Я сделал шаг назад, хвост прижался к ногам.

И тут понял.

Магия вернулась.

Вся магия.

Не только светлая. Не только добрая. Не только духи домов и праздников.

Тёмная тоже.

Злые духи. Существа, которые жили в тенях, в холоде, в страхе. Они тоже проснулись.

Потому что нельзя вернуть одно без другого.

Свет и тьма.

День и ночь.

Добро и зло.

Баланс.

Тень в переулке зашипела — звук был как царапанье когтей по стеклу — и отступила глубже, в темноту.

Она не нападала. Пока. Просто была.

Напоминая.

Что мир не только свет.

Что магия не только радость.

Что с возвращением жизни вернулась и смерть.

Я проглотил комок в горле, уши прижались.
— Ладно, — прошептал я. — Отмечено. Злые духи тоже здесь. Замечательно. Просто замечательно.

Хвост дёрнулся нервно.

Но я отвернулся от тени. Посмотрел на площадь, залитую светом, наполненную музыкой и смехом.

Мир был спасён.

Даже если он не был идеальным.

Даже если тени вернулись вместе со светом.

Он был жив.

И это того стоило.

Я сделал глубокий вдох, вдыхая запах мандаринов и ели, и улыбнулся.

* * *
Потом я услышал голоса.

Не духов. Не музыки.

Людей.

Я повернулся.

Из домов выходили люди. Ожившие. Материализовавшиеся. Те, кого я нарисовал как концепты, теперь ставшие реальными.

Мужчины, женщины, дети. Они шли по улицам, смеялись, обнимались, праздновали Рождество.

Я улыбнулся, уши встали торчком.

Получилось. Они живы. Они настоящие.

Сделал шаг ближе, чтобы рассмотреть их получше.

И замер.

Потому что они были...

Лисами.

Все.

До единого.

Не люди. Антропоморфные лисы.

Двухметровые, как я. В одежде. Двуногие. Говорящие. Но с мордами, ушами, хвостами.

Рыжие, серые, чёрные, белые — разные окрасы, разные узоры. Но все лисы.

Я стоял, уставившись на толпу лисо-людей, и чувствовал, как мир плывёт.
— Что... — начал я, голос сорвался. — Что я наделал?

Уши прижались к голове. Хвост распушился от паники.

Я нарисовал людей. Людей. Homo sapiens. Венец творения. Не лисов!

Почему они все лисы?!

Я развернулся, побежал обратно к мольберту (который всё ещё стоял посреди площади, крышка сундука с картиной).

Посмотрел на изображение.

Мужчина и женщина, которых я нарисовал.

И увидел.

Их кожа.

Персиковая краска, которой я их раскрасил.

Она была покрыта... шерстью.

Тонкими рыжими волосками.

Моей шерстью.

Из кисти, которую я сделал. Из шерсти, которую выдернул из груди. Шерсть попала в краску, смешалась с ней, стала её частью.

И когда я рисовал людей этой краской...

Я передал им свою суть.

Свою лисность.
— О боже, — прошептал я, опускаясь на колени перед мольбертом. — О боже. Я создал мир, населённый лисами.

Я посмотрел на свой хвост. Испачканный, разноцветный, липкий от красок.

Потом на толпу лисо-людей на площади.

Потом снова на картину.

И засмеялся.

Тихо сначала. Потом громче. Потом истерично.

Я сидел на контурной (теперь настоящей) земле посреди ожившего города, окружённый антропоморфными лисами, и смеялся до слёз.
— Я спас мир, — сказал я сквозь смех, вытирая глаза лапой. — Я спас чёртов мир. Дорисовал его из ничего. По Библии. Строго по инструкции.

Вдох.
— И случайно превратил всех людей в лисов.

Ещё один вдох.
— Потому что рисовал своей шерстью.

Я упал на спину, раскинув лапы, глядя в небо (настоящее, синее, с облаками и звёздами).
— Клянусь всеми библиотеками, — прохрипел я, — если об этом узнает Морриган, она будет смеяться вечность. Буквально. Потому что я теперь бессмертен.

Хвост (грязный, несчастный, героический) вяло шлёпнулся рядом.

Моя гордость.

Моя пушистая, роскошная, оранжевая гордость.

Теперь — радужное месиво из персикового, коричневого, белого, чёрного, розового.

Я посмотрел на него с нежностью и отчаянием.
— Мой хвост, — прошептал я. — Мой прекрасный хвост. Ты был произведением искусства. А теперь ты... палитра.

Хвост не ответил. Он просто лежал, липкий и разноцветный, напоминая о жертве.

Я вздохнул.
— Но ты спас мир. И нас за одно. Так что... спасибо. Я думаю.

Закрыл глаза.

Усталость навалилась разом. Не просто физическая. Душевная. Эмоциональная. Экзистенциальная.

Я не чувствовал себя героем.

Герои не валяются на земле с испачканным хвостом, смеясь как безумные.

Герои не случайно превращают всё человечество в лисов.

Герои не жалеют свою пушистую гордость больше, чем радуются спасению вселенной.

Я был просто библиотекарем.

Который делал, что мог.

С тем, что было.

И как-то справился.

Не элегантно. Не идеально. Но справился.

— Я не герой, — сказал я вслух, глядя в небо. — Я просто лис с грязным хвостом, который очень хочет домой, принять ванну и никогда больше не рисовать.

Но мир был спасён.

Четвёртый мир.

Ещё один разлом залатан.

Ещё один шаг к финалу.

Я лежал ещё минуту, слушая рождественскую музыку, вдыхая запах мандаринов, чувствуя, как магия пульсирует в воздухе (светлая и тёмная, добрая и злая, в балансе).

Потом медленно сел.

Достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.

Четвёртая точка — «Мир-Концепт» — изменилась на «Мир Лис» и светилась ярко-зелёным.

Выполнено.

Пятая точка мигала тревожно: «Последний разлом. Координаты нестабильны. Пожиратель Слов ждёт?»

Под картой новая запись:
«Четыре из пяти разломов залатаны. Один остался. Финальный. Там, где всё началось. Там, где всё закончится. Спеши. Время.»

Я закрыл книгу.

Посмотрел на площадь, полную лисо-людей, празднующих Рождество в мире, который я нарисовал.

Посмотрел на свой хвост — липкий, разноцветный, жалкий.

Посмотрел на мольберт с картиной, на которой был весь мир.
— Один мир остался, — сказал я тихо. — Последний. Финальный.

Встал, опираясь на старый маятник-трость.

И в этот момент портал открылся.

Не спиральный, как раньше.

Не вращающийся.

Разлом.

Настоящий разлом в реальности.

Он появился посреди площади — трещина в воздухе, сквозь которую сочилась тьма и голод.

Я узнал этот голод.

Пожиратель Слов.

Он был там. За порталом. В последнем мире.

Ждал.

Финальная встреча.

Я сжал трость-маятник, уши встали торчком, хвост (несмотря на липкость) выпрямился.
— Ладно, — сказал я, глядя в разлом. — Пятый мир. Последний разлом. Дух Прошлого Рождества.

Сделал шаг к порталу.
— Я иду.

Шагнул в разлом.

Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось —

И я оказался где-то ещё.

В последнем месте.

Там, где всё началось.

Там, где всё закончится.

Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 7. Заводская столовая

«Лучше подождём до утра. Ночью на заводе, может, охрана злее? Да и спать охота».

---

Наступило утро. Иван и Шарик подошли к заводу, когда солнце только-только выползло из-за крыш. Встал Иван за кустами, глядит — огромная территория, заборы высокие, колючка сверху, а ворота железные, будто в крепость. Но не всё так страшно, как издалека казалось.

С виду проходная одна — калитка простая, рядом с кирпичным зданием. Туда и бабы с сумками заходят, и мужик в спецовке с авоськой, и паренёк с собакой (только его быстренько назад выставили). Охранник в окошко глянул, махнул рукой — и пропустил. Видно, своих тут знают, а на чужих не шибко смотрят.

— Ну что, — шепнул Иван Шарику. — Попробуем? Я в спецовке, в каске — может, за своего примут?

— А я? — спросил пёс.

— А ты... — замялся Иван. — Собак на завод, наверное, не пускают. Того паренька с собакой вон выгнали.

Шарик вздохнул, но спорить не стал. Умный пёс, понимал: в такой одежде только одному пройти, и то если повезёт.

— Ладно, — сказал он. — Я тогда вдоль забора пойду, может, дыру где найду. Или подкопаю. Забор старый, глядишь, и есть где пролезть.

Иван кивнул, поправил каску и двинул к калитке. Охранник глянул мельком — спецовка, каска, свой в общем — и махнул рукой: проходи, мол.

И очутился Иван во внутреннем дворе.

А там — вот оно что! Двор большой. Справа — низкое здание, откуда вкусно пахнет и где люди с подносами ходят. Слева — длинный корпус, где все ходят важные, с бумажками. А прямо перед ним — ещё одна калитка, железная, с вертушкой, как лопасти у мельницы, и будка стеклянная, а в ней охранник. И за той калиткой — трубы, дым, грохот. Туда просто так уже не пустят, это и лягушонку понятно.

Огляделся Иван по сторонам — Шарика не видно, пёс где-то снаружи лаз ищет. Значит, надо самому. И потянуло его туда, где вкусно пахло — к столовой.

---

Дверь тяжёлая, обитая железом, но открылась легко. Внутри — шум, гам, пар от горячего, запах щей и котлет. Рабочие в спецовках сидят за столами, кто с газетой, кто с соседом разговаривает. В очереди у раздачи толпятся, подносы с едой несут.

Иван пристроился в хвост очереди, каску поглубже натянул, голову опустил. Перед ним дядька в промасленной робе стоит, сзади тётка в платке с авоськой. Все свои, никто на чужака не оглядывается.

Подошёл к раздаче. Тётка в колпаке половником машет:

— Тебе чего, малый?

Иван показал пальцем сначала на одно, потом на другое, потом на третье. Тётка кивнула, наложила полную тарелку щей, пюре с котлетой, налила компот в кружку. И денег не спросила — рабочим тут бесплатно полагалось. Иван даже рот открыл от удивления: вот это забота!

Сел Иван за свободный столик у окна. Ест, а сам по сторонам поглядывает, ушами (лягушачьими, чуткими) слушает, о чём говорят. Слова человеческие для него — что лес дремучий: то знакомое мелькнет, то совсем не понять.

Народу много, шумно. За соседним столом — двое в засаленных спецовках. Один — красномордый, широкий в плечах, ест быстро, зло, ложкой стучит. Второй — худой, в очках, близоруко щурится. У красномордого лицо всё ходуном ходит.

Вот он отодвинул тарелку. Резко обернулся к окну, ткнул пальцем куда-то на запад — туда, где болото. Потом сжал кулак и с силой разжал, растопырив пальцы. И руками показал, как что-то течёт — разливается, заливает всё вокруг.

Худой в очках подался вперёд. Красномордый вдруг стукнул кулаком по столу — ложки подскочили. И заговорил громче, замахал руками. Видно было: злится, аж шея покраснела.

Худой полез в карман, достал мятый бумажный клочок. Развернул — а там фотография. Мужик с усами, в очках, лысеющий. Красномордый ткнул в фото пальцем, потом показал на дверь, потом на завод — и развёл руками.

Худой подвинул фотографию ближе к свету. Иван пригляделся и чуть ложку не выронил. Да это ж тот самый мужик, чей кошелёк под кустом на болоте лежит! Точно, он — с усами, в очках.

Красномордый вдруг успокоился, наклонился к самому уху худого и зашептал. Но Иван видел, как он показал четыре пальца, потом сложил ладони лодочкой — и резко перерубил ребром ладони. Потом палец к губам — и оглянулся.

Доел Иван, а сам думает: «Шарику бы поесть». Пёс там, за забором, голодный, наверное. Как бы вынести?

Оглянулся — тётка на раздаче отвернулась, народ кто ест, кто курит в углу. Иван незаметно спрятал котлету в салфетку, сунул за пазуху, в спецовку. Компот, конечно, не вынесешь, но хоть что-то.

Вышел из столовой, отдышался. Во дворе по-прежнему никого, только свет в окнах администрации горит да вторая проходная блестит стеклом.

А из-за кустов знакомое поскуливание:

— Ну что, зелёный, вынес чего?

Шарик! Нашёлся пёс, пролез-таки где-то.

Иван протянул котлету:

— Держи. И знаешь... я, кажется, знаю, куда нам дальше.

Дело Мадам Цитаты. Глава девятая. В которой герой рисует мир из ничего по инструкции и теряет последнюю кисть

Мир закрутился, время сжалось, реальность дёрнулась — и я оказался нигде. Не где-то в другом месте — именно нигде. Пустота — это отсутствие. То, что окружало меня, было присутствием отсутствия. Разница тонкая, но важная. Я стоял посреди мира, который перестал существовать, но не исчез. Мира, который был стёрт.

Уши встали торчком, улавливая то, чего не было. Нос дёргался, принюхиваясь к запахам, которых больше не существовало. Хвост распушился от дезориентации. Передо мной был город — точнее, концепт города. Контурный рисунок города. Линии. Только линии — чёрные, тонкие, точные, как чертёж архитектора, как набросок художника перед началом работы. Дома были не домами, а идеей домов. Улицы — не улицами, а замыслом улиц. Фонари — не фонарями, а линиями, намекающими на форму фонарей. Всё было двухмерным, плоским, нарисованным на невидимом холсте реальности.

Я поднял лапу — и она была единственной настоящей вещью в этом мире. Трёхмерной. Цветной. Материальной. Оранжевая шерсть, чёрные когти, розовые подушечки — всё кричало о существовании в мире, где ничего больше не существовало. Пожиратель Слов был здесь. И он не просто украл слова — он стёр всё. Реальность. Материю. Цвет. Звук. Жизнь. Остался только божественный чертёж. Замысел Творца. То, что неподвластно даже смерти — потому что это было до жизни и после смерти. Суть вещей. Эйдос. Платоновская идея, воплощённая в линиях.

Я сделал шаг вперёд — лапа ступила на контурную мостовую, и под ней ничего не было. Я не проваливался, но и не стоял на твёрдом. Я существовал поверх чертежа, как карандаш художника парит над бумагой.

— Боже мой, — прошептал я, и голос эхом прокатился по нарисованному миру. — Что здесь произошло?

Ответа не было. Только тишина — абсолютная, всепоглощающая, невозможная.

И тут я вспомнил: Остановись. Замри. Прислушайся. Совет Закладки Вечного Чтения. Слова Льюиса Кэрролла. Мудрость путешественника: в незнакомом месте сначала слушай, потом действуй. Я остановился. Замер. Сделал три шага назад (почему три? не знаю, показалось правильным). И прислушался.

Тишина была не пустой. В ней жили звуки. Три звука.

Первый: скрип. Тихий, почти неслышный — как карандаш скользит по бумаге, оставляя линию, как старое дерево скрипит на ветру, которого нет. Линии вокруг меня жили. Дрожали. Изгибались. Они не были застывшими — они были в процессе. Вечный набросок, вечное начертание, вечный замысел, который никогда не заканчивался. Скрип-скрип-скрип. Звук потенциала. Звук того, что может стать реальностью.

Второй: биение. Моё собственное сердце. Тум-тум. Тум-тум. Ритмичное, живое, настоящее — единственная реальность в мире концептов. Я был здесь, существовал, был материален, пока весь мир вокруг был только идеей. И это биение напоминало: ты жив, ты здесь, ты можешь действовать.

Третий: тиканье. Но не обычное, не физическое — концептуальное. Старый маятник в моей лапе не издавал звука, но я слышал его. Не ушами. Душой. Тик. Так. Тик. Так. Время шло — даже здесь, даже в мире, где ничего не осталось. Время продолжало существовать, потому что Время было концептом, идеей, замыслом, который невозможно стереть. И маятник напоминал: у тебя мало времени.

Я открыл глаза (когда успел закрыть?) и понял. Этот мир умирает. Не метафорически — буквально. Пожиратель Слов стёр его до основания, до чертежа, до замысла. И теперь даже замысел разрушается: линии истончаются, контуры блёкнут, мир схлопывается обратно в точку, из которой появился. В начале было Слово. Но Слова больше нет. Значит, будет конец. Большой Взрыв наоборот.

Я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на карте. Четвёртая точка больше не говорила [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] — теперь она пульсировала красным, и надпись менялась: «Мир-концепт. Критическое состояние. Срок: канун Рождества, полночь. Если не восстановлен — схлопнется в точку. Большой Взрыв. Конец времени. Конец всему.»

Я посмотрел на небо — контурное, нарисованное тонкими линиями облаков и набросками звёзд. Небо темнело. Не физически — концептуально. Идея дня сменялась идеей вечера. Скоро будет ночь. Канун Рождества. И если к полуночи я не закончу...

Хвост опустился.

— Ладно, — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на панику. — Значит, нужно восстановить мир. До полуночи. Без проблем. Я всего лишь двухсотлетний библиотекарь, у меня нет магии, нет божественной силы, нет ничего, кроме упрямства и хорошего вкуса в литературе.

Я усмехнулся, усы подёрнулись:

— Чего ещё желать?

Первым делом — понять, как восстановить мир. Пожиратель Слов стёр слова, значит, может, нужно их вернуть? Написать заново? Я достал блокнот, открыл, приготовился писать — и замер. Когда я попытался написать слово «дом», буквы не появились. Чернила стекали со страницы, не оставляя следа. Слова не работали. Мир был стёрт глубже слов, до уровня замысла, до чертежа. Значит, нужно не писать. Нужно рисовать. Заполнить линии цветом, вдохнуть жизнь в чертёж, превратить двухмерный набросок в трёхмерную реальность. Дорисовать мир.

Я почти рассмеялся от абсурдности задачи.

— Отлично. Замечательно. Просто дорисовать мир. Целый мир. До полуночи. — Я покачал головой. — Клянусь всеми библиотеками, если я выживу, я напишу мемуары под названием «Как я провёл отпуск: гид по спасению вселенных для начинающих».

Хвост дёрнулся с раздражением и одновременно решимостью. Ладно. Нужны инструменты. Кисть. Краски. Палитра. Мольберт. Я огляделся: контурный мир был пуст — ни магазинов, ни мастерских, ни художников. Только линии, линии, линии. Придётся создавать самому. Из того, что есть.

Я сел на контурную скамейку (которая не ощущалась, но держала — парадокс) и высыпал содержимое карманов на контурную землю. Мешочек с розовыми и белыми зефирками. Бесконечный чайник с Эрл Греем. Две оставшиеся конфеты Ясности. Блокнот и чернила. Монокль. Оранжевый шёлковый плащ. Старый маятник-трость. Книга Будущих Подвигов. И книги — три книги, взятые из библиотеки перед путешествием.

«Алиса в Стране Чудес» — первое издание, с автографом Кэрролла. Священная. Неприкосновенная. «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса — напоминание, что бывает и хуже. «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса — тысяча семьдесят девять страниц, самая толстая книга, которую я когда-либо носил с собой.

Я посмотрел на «Бесконечную шутку». Потом на контурный мир, который нужно было раскрасить. Потом снова на книгу.

— Прости, Дэвид, — прошептал я, беря книгу в лапы. — Ты писал о бесконечности. Теперь твоя книга спасёт конечность. Это... поэтично, думаю.

Я открыл книгу. Форзац был большим, плотным, идеально подходящим для палитры. Аккуратно, с болью в сердце (это была книга, святыня, сокровище), я вырвал форзац. Звук рвущейся бумаги прозвучал как выстрел в тишине контурного мира. Палитра готова.

Теперь мольберт. Я огляделся в поисках плоской вертикальной поверхности — контурные стены были нематериальны, контурные двери тоже. Взгляд упал на сундук: потрёпанный, старый, верный спутник из мира в мир. Крышка — широкая, плоская, прочная. Я опустошил его, поставил вертикально, опёр о контурную стену. Мольберт готов.

Теперь краски. На земле передо мной лежало: розовые зефирки, белые зефирки, золотисто-коричневый чай, чёрные чернила, оранжевый шёлк плаща, прозрачные конфеты Ясности. Цвета. Я растёр розовую зефирку на форзаце — получилась розовая паста. Белую — белая. Капнул чая — золотисто-коричневый растёкся по бумаге. Чернила дали чёрную кляксу. Оранжевую нить, оторванную от подола плаща, размочил в чае, выжал — и получил оранжевую краску. Смешал розовый с белым — нежный рассветный оттенок. Коричневый с чёрным — тёмный, цвет земли. Оранжевый с белым — персиковый, цвет кожи. Капля конфеты Ясности сделала всё прозрачнее, светлее, живее.

Не полный спектр, но достаточно.

Теперь кисть. Самое сложное — кисти у меня не было. Ни щетины, ни волос, ни перьев. Но была шерсть. Моя шерсть. Я посмотрел на свой хвост, потом на грудь с густой мягкой шерстью, потом снова на контурный мир, который нужно было раскрасить.

Художник вкладывает душу в творение. Буквально.

— Ладно, — пробормотал я. — Это будет больно.

Я схватил пучок шерсти на груди, зажмурился и дёрнул. Боль пронзила острая, жгучая, глаза наполнились слезами, уши прижались к голове. В лапе — пучок моей рыжей шерсти. Я тяжело дышал.

— Никогда. Больше. Не буду. Смеяться. Над депиляцией, — прошипел я сквозь зубы.

Нашёл тонкую палочку — обломок от маятника-трости (отломил кусочек, извинился перед ним). Привязал шерсть к концу нитью из плаща. Кисть получилась странной, неровной, но функциональной. Я обмакнул её в розовую краску, подвёл к мольберту. Коснулся. Розовый мазок появился на дереве.

Кисть работала.

Я встал, держа кисть в правой лапе, палитру-форзац в левой. Старый маятник-трость прислонил к мольберту — он начал тикать громче. Тик. Так. Тик. Так. Метроном. Отсчёт времени. Небо темнело, контурные звёзды начинали проявляться. Канун Рождества. Сколько времени до полуночи?

Я не знал. Но маятник знал. Торопись.

Я взял глубокий вдох и вспомнил самые первые слова. Слова Творения.

«В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.»

Я не Бог. Но сегодня мне придётся им стать — на одну ночь, на семь дней, сжатых в часы. Я педант. Я библиотекарь. Я помню Библию наизусть. И если уж восстанавливать мир, то строго по порядку, по инструкции, дословно.

Хвост выпрямился. Уши встали торчком. Усы перестали дрожать.

Я начал.

— День первый. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.»

Я обмакнул кисть в белую краску, смешанную с каплей конфеты Ясности, и нарисовал на мольберте простой круг — белый, сияющий, чистый. Первое, что создал Бог. Первое, что создаю я. Мазок за мазком круг заполнился цветом, засветился, засиял. Контурные линии вокруг меня вспыхнули: свет разлился по чертежу, заполняя пустоту, тьма отступила, линии стали чётче и живее.

— «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.» — Чёрная краска. Рядом с белым кругом — чёрный полукруг. Тьма. Свет и тьма, день и ночь, первое разделение. Контуры мира разделились: одна половина засияла, другая погрузилась в мягкую темноту. — «И назвал Бог свет днём, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.»

Маятник тикнул громче. ТИК. Один «день» завершён.

— День второй. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды.» — Чёрный, разбавленный белым — серо-голубой. Сойдёт. Я нарисовал над белым кругом дугу. Небо. Твердь. Купол над землёй. Серо-голубая полоса протянулась от горизонта до горизонта. — «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.»

ТАК. Два «дня». Маятник тикал быстрее — или мне казалось?

— День третий. «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так.» — Коричневая краска, золотисто-коричневая, цвет земли. Неровная линия горизонта. Контуры земли заполнились цветом, коричневый разлился по низу мира, образуя почву, камни, сушу. Потом серо-голубая между участками суши — море. — «И назвал Бог сушу землёю, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.»

Зелень. Зелёного у меня нет. Коричневый, капелька чая, немного белого — зеленовато-коричневый. Не идеально, но узнаваемо. Точки, линии, штрихи на суше: трава, деревья, растения. Контуры ожили, покрылись цветом.

— «И была земля, и были деревья, и была трава. И был вечер, и было утро: день третий.»

ТИК. Три «дня». Руки начинали уставать, кисть из собственной шерсти была странной и неудобной — но работала.

— День четвёртый. «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов.» — Оранжевая, разбавленная белым. На небе — большой круг. Солнце. Оно засияло теплее, живее, чем просто белый свет. Рядом — маленький белый круг. Луна. Потом точки — десятки, сотни — звёзды усыпали твердь. — «И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днём, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды. И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвёртый.»

Я рисовал, рисовал, рисовал. Каждая звезда — мазок. Каждая точка — капля краски. Рука дрожала, кисть скользила, но я не останавливался. ТАК. Четыре «дня». Маятник тикал всё громче. Полночь приближалась.

— День пятый. «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной.» — Силуэты рыб в воде: изогнутые линии, плавники, хвосты. Серебристый — белый с каплей чёрного. Силуэты птиц в небе: крылья, клювы. Коричневый. — «И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, и всякую птицу пернатую по роду её. И увидел Бог, что это хорошо.»

Контуры ожили. Рыбы заплавали, птицы полетели. Я не останавливался.

— «И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь. И был вечер, и было утро: день пятый.»

ТИК. Пять «дней». Рука горела. Кисть начала терять шерсть — несколько волосков упали на палитру. Я не обратил внимания.

— День шестой. «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду её, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так.» — Силуэты: четвероногие, рогатые, копытные, клыкастые. Коричневый, чёрный, белый — смешивал, мазал, создавал. Олени. Медведи. Волки. Лисы (конечно, лисы). Животные оживали, бегали по нарисованной земле.

— «И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо.»

Кисть дрожала в лапе. Шерсть осыпалась быстрее — ещё несколько волосков упали на палитру. Маятник бил всё громче. ТИК-ТАК! ТИК-ТАК! Полночь приближалась. Последнее творение. Венец.

Я произнёс слова, голос дрожал от усталости и решимости:

— «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему.»

Самое сложное. Самое важное. Человек. Я обмакнул кисть в персиковую краску — оранжевый с белым, тщательно смешанные. Рука тряслась, но держалась твёрдо. Голова — мазок за мазком, круг, черты лица. Туловище — плечи, грудь, живот. Руки — две линии, раздваивающиеся на пальцы. Ноги — опора, основа, связь с землёй.

— «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его.»

Фигура ожила. Мужчина. Первый человек. Контур заполнился цветом, стал материальным, реальным. Но не всё.

— «Мужчину и женщину сотворил их.»

Краски оставалось мало — почти вся палитра исчерпана. Но достаточно. Для одной фигуры. Последней. Я подвёл кисть к мольберту. Рядом с мужчиной начал рисовать вторую фигуру. Голова — круг, черты лица: нос, глаза, рот...

Кисть дрогнула. Шерсть начала осыпаться быстрее — волосок за волоском, пыль на палитре.

— Нет, — прошептал я, уши прижались. — Не сейчас. Пожалуйста. Ещё немного.

Туловище. Плечи, грудь... Кисть крошилась. Шерсть превращалась в пепел прямо в моей лапе — тёплая, рыжая, моя, она отдавала последнее, что могла дать. Одна рука, линия, пальцы...

Маятник ревел. ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!!!

Полночь. Секунды. Мгновения. Вторая рука. Начал мазок —

Кисть рассыпалась.

Просто рассыпалась. Шерсть превратилась в пыль, осыпалась сквозь пальцы как песок. Палочка выскользнула из лапы, упала на землю с глухим стуком. Кисти больше не было.

А фигура...

Незавершённая фигура. Женщина с одной рукой — без второй, без ног, без завершения. Наполовину нарисованная, наполовину концептуальная. Застыла на мольберте.

Я стоял, глядя на пустую лапу, на пыль, которая была кистью, на незавершённую фигуру, на мир, который был почти спасён. Почти. Но не до конца.

Маятник дал последний удар. ТИК. И остановился.

Тишина. Абсолютная тишина. Полночь наступила. Рождество началось. А мир всё ещё был незавершён. День шестой не окончен. Венец творения не создан. Человечество неполно.

Я опустился на колени, всё ещё держа пустую лапу перед собой, глядя на пыль, которая осыпалась на контурную землю.

— Я не успел, — прошептал я, и голос сорвался. — Я... я не успел.

Хвост безвольно лёг на землю. Уши опустились. Усы поникли. Вокруг меня контурный мир замер — ни звука, ни движения. Ожидание. Схлопнется ли мир в точку? Придёт ли Большой Взрыв? Или...

Я поднял голову и посмотрел на мольберт. На картину, которую создал. Свет и тьма. Небо. Земля и море. Растения. Звёзды. Рыбы и птицы. Животные. Мужчина. И незавершённая женщина. Почти весь мир. Почти всё творение. Почти.

В этой тишине, в этом ожидании, в этой незавершённости...

Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 6. Превращение в работягу

— Спецовка синяя, крепкая, в самый раз, чтобы на завод пойти.

---

Вытащил — старая синяя спецовка, местами вытертая, с чужого плеча, но целая. А следом — каска строительная, тоже видавшая виды, с царапинами и вмятиной на боку.

— Во! — шепнул Иван. — Самое то.

Натянул спецовку прямо тут, за баками, рукава закатал, перепонки спрятал. Каску на голову напялил. Теперь ни лица не видно, ни кожи зеленой.

Подбегает Шарик, запыхавшийся, но довольный:

— Уходим, зелёный, пока не хватились!

И — шмыг в подворотню. А там, переведя дух, пёс оглядел Ивана и присвистнул по-собачьи:

— Ну ты теперь — вылитый работяга! В такой одежке хоть на завод, хоть на стройку. А куда, кстати, пойдём?

Иван поправил каску, пощупал корону под ней и сказал твёрдо:

— На завод. Там все началось, там и ответы.

Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 5. Наряд для царевича

— Ну, ладно, уговорил. Пойдём, Шарик. Только ты уж постарайся, авось не заметят.

---

Подкрались они к магазину под вечер, когда народу поменьше. Стоит ящик железный, на нём дырка, и написано: «Для одежды». Рядом охранник скучает, в телефон глядит. Покупатели входят-выходят.

— Ну, зелёный, не подведи, — шепнул Шарик. — Как только я начну представление, ты — шмыг к ящику. И быстро!

Затаился Иван за углом, а Шарик — на середину площадки. Встал на задние лапы, хвостом завертел, кувырки выделывает, да ещё и гавкать принялся с переливами, словно заправский скоморох. Охранник телефон выронил, покупатели рты разинули, кто-то уже и телефон наводит, снимает диво дивное.

Иван — к ящику. Сунул руку в отверстие, шарит в темноте. Пальцы натыкаются на разное тряпьё. Вот что-то плотное, грубое — похоже на рабочий халат, рядом резина — сапоги. Тут же ткань попрочнее, с чужого плеча, и железка круглая — каска. А в самом углу, под всем хламом, скользит под пальцами что-то гладкое, блестящее, зелёное… Лягушачий костюм, дырявый, но для смеха сойдёт.

Задумался Иван. Халат с сапогами — для чёрной работы, в самый раз куда-нибудь устроиться. Спецовка с каской — хоть на завод, хоть на стройку. А лягушачий наряд — с Шариком на улице выступать, люди за смех деньги платят.

Время не ждёт. Шарик уже третий круг на задних лапах отплясывает.

Дело Мадам Цитаты

Глава восьмая. В которой герой жертвует будущим ради настоящего, а прошлое становится механизмом

Я поднял блокнот, готовый к следующей загадке и преодолению новых неприятностей.

Скрудж поднялся. Вокруг него вспыхнули последние символы — римские цифры, светящиеся круги, стрелки часов, складывающиеся в слова:

«Золотые зубы в ряд,

Крутятся, но не едят.

Время двигают вперёд,

В Судный День конец придёт.»

Я записал, уши встали торчком:

— Шестерёнки. Золотые шестерёнки Судного Дня.

— Да, — Скрудж кивнул. Под загадкой появилось последнее указание:

«Ищи там, где время тикает по кругу.»

Я закрыл блокнот, убирая его в карман. Хвост подёргивался — не от волнения, от чего-то другого. Предчувствия.

— Где время тикает по кругу, — повторил я. — Циклично. По замкнутому пути.

— Да, — Скрудж посмотрел на меня долгим взглядом. — Но будьте осторожны. Это место... другое. Опаснее предыдущих. Время там не просто движется. Оно считает. Отсчитывает. Тикает концу.

Я поправил монокль, нос дёрнулся:

— К какому концу?

— К Судному Дню, — Скрудж произнёс это тихо, почти шёпотом. — К моменту, когда все часы остановятся. Когда время кончится. Шестерёнки названы так неспроста. Они отсчитывают последние мгновения этого мира.

Тишина.

Я сжал трость-маятник (старую) в левой лапе, новый маятник держал в правой. Оба были тёплыми, живыми почти.

— Тогда мне лучше поторопиться, — сказал я. — Чем меньше времени до конца, тем важнее его спасти.

Скрудж почти улыбнулся — первая настоящая улыбка за всё наше знакомство:

— Идите, библиотекарь. И помните — носитель маятников управляет временем. Используйте это.

Я кивнул и направился к двери, опираясь на обе трости (старая и новая работали одинаково хорошо).

Хвост выпрямился. Уши торчком. Усы перестали дрожать.

Последний предмет.

Последнее испытание в этом мире.

И потом — дальше. К другим мирам. К другим разломам.

К финалу.

Я шагнул в ночь (или день, или что там было за дверью — в Мире Циклического Времени это всё ещё было загадкой).

* * *

Я вернулся к берегу Моря Времени.

Волны всё ещё текли — приливы и отливы, ускорение и замедление, туда-сюда, сюда-туда. Но теперь я понимал их ритм. Чувствовал. Два маятника в моих лапах резонировали с морем, настраивались на его частоту.

Я стоял на песке (который мерцал странно, переливаясь оттенками времени) и смотрел вдаль.

Море простиралось до горизонта.

Но теперь, в центре, там, где раньше был пустой горизонт, я видел что-то.

Острова.

Нет, не острова.

Шестерёнки.

Огромные золотые шестерёнки торчали из воды как скалы. Десятки их. Может, сотни. Разного размера — от маленьких (с карету) до гигантских (с дом). Все золотые, все зубчатые, все вращающиеся.

Медленно. Размеренно. Тикая.

Одни вращались по часовой стрелке. Другие — против.

И я понял, как добраться до центра.

Нужно было прыгать. С шестерёнки на шестерёнку. Как по ступенькам. Как по мосту из вращающихся островов.

Я взмахнул новым маятником — море подчинилось, расступилось, образуя путь к первой шестерёнке.

Шагнул в воду.

Время обхватило лапы, но не тянуло, не сопротивлялось. Я управлял им. Носитель маятников. Властелин этого моря.

Дошёл до первой шестерёнки, запрыгнул на неё.

Золотой металл под лапами был тёплым, шершавым, живым почти. Шестерёнка вращалась медленно — по часовой стрелке.

И мир вокруг меня дёрнулся.

* * *

Я стоял на шестерёнке.

Но рядом со мной, на соседней шестерёнке (которая вращалась быстрее), стоял я.

Другой я.

Моложе. Лет на десять моложе, может. Шерсть чуть рыжее, уши чуть острее, хвост чуть пушистее. Глаза — ярче, любопытнее.

Он смотрел на меня и улыбался:

— Ты постарел, — сказал молодой-я. — Но монокль всё ещё носишь. И плащ. Хорошо.

Я моргнул:

— Ты...

— Ты, — он кивнул. — Десять лет назад. Или вперёд. Зависит от направления вращения.

Шестерёнка подо мной сделала полный оборот — 360 градусов.

И я почувствовал, как что-то ушло.

Год. Один год моей жизни. Потерян. Стёрт. Шестерёнка, вращающаяся по часовой, забрала его.

Молодой-я исчез.

Я стоял один, тяжело дыша, уши прижались.

Один оборот — один год.

Скрудж не предупредил. Или предупредил, но я не понял.

Шестерёнки не просто вращались. Они считали. Отсчитывали жизнь.

По часовой — минус год.

Против часовой — плюс год.

Я посмотрел вперёд. Путь к центру лежал через десятки шестерёнок. Одни по часовой, другие против. Нужно было балансировать. Выбирать. Терять годы на одних, получать на других.

Хвост подёргивался от неопределённости.

Но выбора не было.

Я прыгнул на следующую шестерёнку.

* * *

Она вращалась против часовой.

Мир вспыхнул.

Я постарел. Мгновенно. Год добавился к моему возрасту. Спина чуть согнулась. Шерсть чуть поседела. Дыхание стало чуть тяжелее.

И рядом, на другой шестерёнке, стоял я.

Старше. Лет на двадцать старше. Седой. Усталый. Опирающийся на трость сильнее, чем нужно.

Он смотрел на меня с грустью:

— Ты ещё молод, — сказал старый-я. — Наслаждайся. Пока можешь.

— Я... — начал я.

Шестерёнка завершила оборот.

Старый-я исчез.

Я прыгнул дальше.

* * *

Следующая шестерёнка. По часовой. Минус год.

Я стал моложе. Энергичнее. Хвост выше, уши острее.

Молодой-я появился снова:

— Впереди ещё столько времени!

Исчез.

Следующая. Против часовой. Плюс год.

Постарел. Устал. Шерсть поседела чуть больше.

Старый-я:

— Времени так мало...

Исчез.

Ещё шестерёнка. И ещё. И ещё.

Я прыгал с острова на остров, терял годы и получал их обратно, видел себя молодым и старым, полным сил и изможденным.

Туда-сюда. Сюда-туда.

Как маятник. Как волны. Как сама жизнь.

Молодость и старость. Начало и конец. Энергия и усталость.

Всё качается. Всё вращается. Всё тикает.

И с каждым прыжком я видел себя. Разного. Множество версий, множество возрастов.

«Нас всегда было двое,» — вспомнились слова из песни, которую я когда-то где-то слышал.

Но версии исчезали. Одна за другой. Растворялись после каждого оборота.

Молодой я. Старый я. Средний я. Совсем юный я. Древний я.

Все исчезали.

«А теперь только я.»

Я прыгнул на последнюю шестерёнку — огромную, центральную, вращающуюся медленнее всех остальных.

И остался один.

На берегу золотого острова, окружённого морем времени.

Впереди, в центре шестерёнки, стоял человек.

* * *

Высокий, худощавый, в викторианском костюме. Волосы тёмные, зачёсанные назад. Лицо умное, задумчивое, с лёгкой улыбкой. Глаза — серые, глубокие, видящие слишком многое.

В руках он держал книгу. Не простую. «Алиса в Стране Чудес». Первое издание. С иллюстрациями Тенниела.

Он поднял голову, увидел меня, улыбнулся шире:

— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Путешественник между мирами. Носитель двух маятников. — Голос был мягким, но сильным с английский акцентом. — Добро пожаловать.

Я остановился, уши встали торчком. Хвост замер.

— Вы... — начал я, но уже знал. — Льюис Кэрролл.

— Льюис Кэрролл, — он кивнул. — Чарльз Лютвидж Доджсон, если точнее. Математик. Писатель. Фотограф. — Пауза. — И само Время.

Он закрыл книгу, положил на золотую поверхность шестерёнки.

— Точнее, я — Время этого мира. Я пишу истории о времени. О том, как оно течёт неправильно, закручивается, останавливается, ускоряется. О Белом Кролике, который вечно опаздывает. О Безумном Шляпнике, с которым Время поссорилось. О девочке, которая падает в нору и обнаруживает, что время — относительно.

Он сделал шаг ближе:

— Вы прочли мою книгу. Вы и закладка цитировали её. «У нас всегда время пить чай.» Помните?

Я кивнул, нос дёрнулся:

— Помню.

— Хорошо, — Кэрролл улыбнулся. — Тогда вы понимаете, что время — не враг. Время — это возможность. Каждая секунда, каждая минута, каждый час — возможность прожить, прочесть, понять что-то новое.

Он повернулся, и я увидел, что позади него лежит предмет.

Блок золотых шестерёнок.

Размером с большую книгу. Может, чуть больше. Сложный механизм из десятков шестерёнок, сцепленных друг с другом, образующих единое целое. Золото сияло, металл был тёплым, живым. Сердце часов. Механизм Судного Дня.

Я сделал шаг вперёд:

— Мне нужны эти шестерёнки.

— Знаю, — Кэрролл кивнул. — Чтобы починить часы. Чтобы закрыть разлом. Чтобы спасти этот мир от Пожирателя Слов. Благородная цель.

Он присел на корточки, коснулся шестерёнок:

— Но всё имеет цену. Особенно в Мире Циклического Времени, где каждая секунда на счету. Вы прошли через шестерёнки-острова. Потеряли годы, получили их обратно. Балансировали на грани молодости и старости. Видели себя разным.

Он поднял голову, посмотрел на меня:

— Что вы готовы отдать за шестерёнки Судного Дня?

Тишина.

Вокруг тикало. Море шумело. Шестерёнки вращались. Время текло.

Я думал.

Что я могу отдать?

Воспоминание? Нет. Я только что вернул одно, отдавать другое — слишком больно и банально.

Имя? Нет. Реджинальд Фоксворт Третий — это не просто имя. Это личность, история, достоинство.

Годы жизни? Сколько? Десять? Пятьдесят? Столетие?

Монокль? Чайник? Зефирки?

Что достаточно ценно, чтобы купить последнюю часть механизма, который спасёт мир?

И тут меня осенило.

Я усмехнулся. Усы подёрнулись от хитрости, которая была бы достойна самого лиса.

— Один день, — сказал я.

Кэрролл нахмурился:

— Один день? Из всей вашей жизни? Это... мало.

— Не просто день, — я поправил монокль, хвост выпрямился. — Один конкретный день. День, когда я умру.

Тишина стала абсолютной.

Кэрролл смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул:

— Умно. Очень умно. — Он встал. — Вы отдаёте последний день своей жизни. День смерти. День, когда ваша история должна закончиться.

— Да, — подтвердил я.

— Вы понимаете последствия?

— Да, — я сделал глубокий вдох. — Без последнего дня... я никогда не умру. Буду жить вечно. Без конца. Без финала. Без покоя.

Кэрролл подошёл ближе, заглянул мне в глаза:

— Вечность, мистер Фоксворт. Не метафора. Не преувеличение. Вечность. Вы будете жить, пока существует время. А время существует, пока существует вселенная. Вы видели Эбенезера Скруджа. Видели, что делает с человеком невозможность умереть. Вы уверены?

Я думал о Скрудже.О его проклятье. О его изможденности. О голоде без еды. О жажде без воды. Об усталости без сна.

Но я думал и о другом.

О книгах, которые ещё не прочитаны. О мирах, которые ещё не спасены. О словах, которые ещё не написаны.

«Больше времени для чтения,» — подумал я с усмешкой.

А еще я думал о друзьях. О тех, кто верил в меня. О… Морриган.

— Уверен, — сказал я твёрдо.

Кэрролл молчал. Потом протянул руку:

— Тогда отдайте. День смерти. Последнюю страницу вашей истории. Финал, который никогда не будет написан.

Я взял его руку.

И почувствовал, как что-то ушло.

Не больно. Не страшно. Просто... пусто. Словно кто-то вырезал последнюю главу из книги моей жизни. Оставил обрыв. Незаконченность.

Я отпустил руку Кэрролла, почувствовав, как тяжесть лет уходит из моего, отныне, вечно молодого организма.

Он кивнул:

— Сделано. Вы больше никогда не умрёте, Реджинальд Фоксворт Третий. Поздравляю. Или соболезную. Не уверен, что правильнее.

Он наклонился, поднял блок золотых шестерёнок, протянул мне:

— Ваша плата принята. Шестерёнки Судного Дня — ваши. Чините часы. Закрывайте разлом. Спасайте мир.

Я взял блок. Тяжёлый, тёплый, живой. Шестерёнки тихо тикали в моих лапах, отсчитывая время, которое теперь было бесконечным для меня.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодарите, — Кэрролл покачал головой. — Вы заплатили. Честно. Хитро, но честно. — Он усмехнулся. — Вы и правда лис. В лучшем смысле этого слова.

Он поднял книгу — «Алису» — раскрыл на случайной странице, прочёл вслух:

«— Не могу поверить! — сказала Алиса.

— Не можешь? — переспросила Королева с жалостью. — Попробуй ещё раз: сделай глубокий вдох и закрой глаза.

— Нет, это бесполезно, — сказала Алиса. — Нельзя поверить в невозможное.

— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоём возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! Иногда я успевала поверить в шесть невозможных вещей до завтрака!»

Он закрыл книгу, посмотрел на меня:

— Вы только что сделали невозможное, мистер Фоксворт. Отдали смерть, чтобы спасти жизнь. Купили вечность, чтобы починить время. — Он кивнул с уважением. — Идите. Часы ждут. Скрудж ждёт. Мир ждёт. Пожиратель Слов не ждёт.

Я кивнул, хвост выпрямился.

Повернулся, держа блок шестерёнок в одной лапе, оба маятника в другой.

И пошёл обратно.

По шестерёнкам-островам. Прыгая, балансируя, теряя и получая годы (которые теперь были бесконечны).

Молодой-я и старый-я больше не появлялись.

Я был один.

«А теперь только я.»

Навсегда.

* * *

Я вернулся в башню с последней частью.

Скрудж стоял у сломанных часов, в той же позе, застывший во времени.

Он поднял голову, когда я вошёл. Увидел блок шестерёнок. Увидел моё лицо.

— Нашли, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Нашёл, — я положил блок на пол рядом с другими частями. Стрелки. Маятник. Шестерёнки. Всё собрано.

Скрудж посмотрел на меня долго:

— Что вы отдали?

Я усмехнулся устало, уши опустились:

— День. Последний день. День, когда должен был умереть.

Скрудж побледнел (ещё больше, что казалось невозможным):

— Вы... вы отдали смерть?

— Да.

— Значит, теперь вы...

— Буду жить вечно, — закончил я. — Как вы. Но по другой причине. Вы прокляты. Заперты в одной точке, без возможности что-то делать. Я просто... заплатил, но я свободен во всём.

Скрудж молчал. Потом тихо произнёс:

— Прости.

— Не надо, — я покачал головой. — Я выбрал. Осознанно. — Хвост подёргивался. — Больше времени для книг, приключений. Единственное проклятье моего бессмертия — я не буду стареть, пока стареют мои близкие и друзья. Но я и так живу дольше, чем большинство посетителей моей библиотеки.

Скрудж грустно улыбнулся.

Он посмотрел на три части, лежащие на полу. Потом на сломанные часы над нами.

— Пора, — сказал он.

— Пора, — согласился я. — Чиним?

— Не вы, — Скрудж покачал головой. — Я.

Я нахмурился, усы подёрнулись:

— Что?

Скрудж шагнул к центру зала. Встал под часами, там, где когда-то был маятник, там, где зиял разлом.

— Я сломал эти часы, — сказал он тихо. — Я убил Настоящее. Я разрушил время этого мира. Моя вина. Моя ошибка. Моё... преступление.

Он поднял руки, раскинул их в стороны:

— И теперь я исправлю. Единственным способом, который у меня есть.

Символы вспыхнули вокруг него — ярче, чем когда-либо. Римские цифры, стрелки часов, шестерёнки, пружины — всё закружилось, завертелось, образуя вихрь света.

— Я стану часами, — произнёс Скрудж, и голос его зазвучал эхом. — Я буду механизмом. Я буду Настоящим, которое убил. Я отсчитаю время, которое сломал. Пусть и на время, пока вы победите Пожирателя Слов, но сколько времени вам на это понадобится?

И началась трансформация.

* * *

Тело Скруджа изменилось.

Кожа затвердела, потемнела, стала металлической. Бронза, медь, сталь — разные оттенки, разные текстуры. Руки вытянулись, пальцы срослись, превратились в стрелки — длинные, острые, безжалостно точные.

Ноги погрузились в пол, стали опорами, колоннами, держащими весь механизм.

Грудь раскрылась, обнажая внутренности — не органы, а шестерёнки. Десятки, сотни шестерёнок, вращающихся, сцепленных, тикающих. Сердце стало осью, центром, от которого всё зависело.

Голова откинулась назад, волосы превратились в римские цифры, вырастающие из черепа как корона. Глаза стали циферблатами, показывающими время — разное время, множество времён одновременно.

Рот открылся, и из него вырвался звук:

ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.

Скрудж стал Часами.

Живыми Часами. Огромными, сложными, бьющимися.

И три части на полу ожили.

Стрелки взлетели, притянутые невидимой силой. Впились в руки-стрелки Скруджа, слились с ними, стали одним целым. Бронзовая и медная стрелки заняли свои места.

Маятник взлетел следом. Подвесился к оси-сердцу, начал качаться. Туда-сюда, сюда-туда. Медленно, размеренно. Золотой грузик сверкал при каждом взмахе.

Блок шестерёнок Судного Дня поднялся последним. Развернулся в воздухе, засветился. И встроился в грудь Скруджа-Часов. Золотые зубья сцепились с бронзовыми и медными, образуя единый, сложный, невероятный механизм.

ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.

Часы пошли. Время вернулось.

* * *

Я стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на трансформацию.

Скрудж больше не был человеком. Он был Часами. Механизмом высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в его груди. Стрелки двигались по окружности головы. Маятник качался в центре торса.

И он был живым.

Глаза-циферблаты смотрели на меня. Узнавали.

Рот-механизм открылся, и голос прозвучал — эхом, многослойно, словно говорило само Время:

— Идите, ТИК, библиотекарь, ТАК, спасайте, ТИК, другие миры, ТАК, я, ТИК, буду здесь, ТАК, отсчитывать, ТИК, держать, ТАК, Настоящее, ТИК, пока, ТАК, вы не вернётесь…

ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.

— Сколько? — прошептал я, хвост опустился. — Сколько вам держать?

— Пока, ТИК, не, ТАК, кончится, ТИК, — голос стал тише. — Пока, ТАК, все миры, ТИК, не спасены, ТАК, пока, ТИК, Пожиратель, ТАК, не остановлен…

ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.

— Это может быть вечность, — сказал я.

— Я, ТИК, заслужил, ТАК, — ответил Скрудж-Часы. — За, ТИК, то, ТАК, что, ТИК, сделал...

Я смотрел на него. На сломанного человека, ставшего механизмом. На убийцу Рождества, ставшего Временем. На узника, ставшего спасителем.

— Спасибо, — сказал я тихо. — Эбенезер Скрудж. Спасибо за жертву.

Глаза-циферблаты моргнули. Может, это была улыбка. Трудно сказать.

— Идите... — прошептали Часы.

ТИК.

ТАК.

И разлом начал закрываться.

* * *

Дыра в центре механизма, сквозь которую сочилась пустота, начала затягиваться.

Края сползались. Пустота отступала. Тишина заменялась звуком — тик-так, тик-так — ритмичным, живым, настоящим.

Время возвращалось.

Я вышел из башни, чувствуя изменения.

Город снаружи выдохнул.

Хаос прекратился. Люди перестали мчаться или застывать. Они просто шли. Нормально. Линейно. Время текло правильно — вперёд, секунда за секундой, минута за минутой.

Здания перестали мерцать. Фонтан на площади бил водой, которая падала вниз, как и должна. Птицы летали с обычной скоростью.

Небо стало одним цветом — вечерним, золотисто-синим, красивым.

Мир Циклического Времени исцелился, становясь обычным миром.

Разлом закрыт.

Третий мир спасён.

Я стоял на площади, глядя на Спиральную Башню. Изнутри доносилось тиканье. Мерное, спокойное. Скрудж-Часы работали.

Отсчитывали Настоящее.

Держали время.

Пока я буду спасать остальные миры.

Хвост подёргивался от усталости и облегчения одновременно.

Я достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.

Третья точка — «Мир Циклического Времени» — светилась ярко-зелёным.

Выполнено.

Четвёртая точка пульсировала красным: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

Пятая точка мигала тревожно, надпись менялась: «Координаты недоступны. Критическое истончение.»

Под картой появилась новая запись:

«Три из пяти разломов залатаны. Два остались. Пожиратель Слов усиливается. Время на исходе. Спеши.»

Я закрыл книгу.

Усы подёрнулись от решимости. Уши встали торчком.

Впереди — ещё два мира. Ещё два разлома. И где-то там, в конце пути — Дух Прошлого Рождества. Существо, которое крадёт слова, чтобы спасти брата.

Трагедия, которую нужно остановить. Или исцелить. Или понять.

Портал открылся передо мной — спиральный, вращающийся, ведущий в неизвестность.

Я шагнул вперёд, держа старый маятник как посох.

Библиотекарь, который отдал смерть.

Лис, который будет жить вечно.

Герой, который спасает слова.

Мир закрутился, время сжалось, реальность дёрнулась — и я оказался где-то ещё.