Директор Городского театра Стрижов, его старинный друг, позвонил ему лично.
Это само по себе было красноречиво.
— Он тебя знает? — спросила Варвара, его племянница, пока они поднимались по мраморной лестнице.
— Мы пересекались на одном деле в восемьдесят восьмом году, — сказал он Варваре, которая не отрывалась от телефона. — Украденные билеты, ничего интересного.
— И поэтому он решил, что ты справишься с диадемой примадонны? Несмотря на то, что я официально веду это дело?
— Авторитет, деточка, авторитет. Старый конь борозды не испортит, пусть я и старый сутулый пёс.
— Ой, опять ты на себя наговариваешь, дядя, — буркнула Варвара, тоном человека, который думает совсем другое и убрала телефон. — Ты пришёл как консультант, договорились?
— Разумеется. Куда мне до молодежи со смартфоном, — улыбнулся Аристарх.
* * *
В протоколе значилось, что в антракте из гримёрки Эльвиры Казанцевой исчезла фамильная диадема. Замок цел. Из персонала в коридоре видели тенора Облонского и костюмершу Риту. Директор Стрижов запер гримёрку лично перед вторым актом и с тех пор не отходил от сцены.
Варвара опросила всех троих за двадцать минут. Полковник стоял у стены и молчал, как и было оговорено.
— Облонский, — сказала Варвара, выйдя в коридор. — Был у неё перед антрактом, нервничает, на вопрос о диадеме ответил на полсекунды позже, чем надо.
— Интересно, — сказал полковник.
— Что — интересно?
— Ничего. Продолжай.
Варвара прищурилась.
— Ты уже что-то понял?
— Ты ведёшь дело.
— Дядя.
Полковник вздохнул — медленно, с чувством, как человек, которого вынуждают портить педагогический момент.
— Костюмерша Рита. Что она делала в коридоре?
— Несла костюм для третьего акта.
— В антракте?
Варвара открыла рот. Закрыла.
— Костюмы готовят заранее, — сказала она, но уже без прежней уверенности.
— Обычно — да, — согласился полковник и отвернулся к окну с таким видом, будто его чрезвычайно интересует театральный двор.
* * *
Полковник остановился у порога и несколько секунд просто стоял.
— Ты думаешь это поможет? — Спросила Варвара.
— Почему нет? — ответил он, сделав глубокий вдох.
В нос сразу ударили запахи пудры, мускуса и свежего лака для ногтей. Чуть позже проступили розы — от поклонника, три дня как срезанные. Потом пудра — «Коко», оригинал. Духи — что-то с мускусом, нанесено второпях, поверх другого запаха. Под этим всем был совсем слабый запах табака. Дорогого, трубочного.
Полковник открыл глаза.
— Директор курит трубку?
— Понятия не имею, — сказала Варвара уже листая что-то в телефоне. — Да. Его профиль в соцсети пестрит фотографиями. Он с трубкой на каждом корпоративе.
— Он был здесь не только когда запирал дверь.
— Это ещё ничего не доказывает.
— Разумеется, — согласился полковник и двинулся к гримировальному столику.
Диадема стояла здесь — это было видно по отпечатку в бархатной подставке. Рядом лежала записка от поклонника к розам. Полковник понюхал записку, потом конверт. Варвара наблюдала с видом человека, который дал себе слово не комментировать.
Слово держалось ровно десять секунд.
— И что говорит конверт?
— Что поклонник — тенор Облонский. — Полковник положил конверт на место. — И что он очень старался, чтобы так не казалось.
* * *
Тенор Облонский оказался человеком с чудесным голосом и крайне неудачным выбором одеколона — того самого мускусного, которым за полчаса до этого пропиталась вся гримёрка Казанцевой.
— Вы были у неё перед вторым актом, — сказал полковник.
— Я заходил пожелать удачи, — сказал Облонский с достоинством. — Это наша местная традиция.
— Диадему брали?
Пауза была на пару секунд длиннее, чем нужно.
— Брал, — сказал, вздохнув, Облонский. — Но не крал. Я хотел... — он замолчал, потом всё-таки договорил: — Я хотел её сфотографировать. Для памяти. Эльвира собирается продавать коллекцию. Я думал — один снимок. Потом положил её обратно. Клянусь.
— Куда положили?
— На столик.
— На подставку?
Облонский моргнул.
— Нет. Просто... рядом, поскольку мне пора было идти на сцену.
Варвара посмотрела на дядю. Дядя пошел обратно в сторону гримёрки, где был еще один, совсем слабый запах — запах нафталина.
Полковник посмотрел на бархатную подставку, где должна была лежать диадема.
— Рита давно работает в театре?
— Восемнадцать лет, — сказала Варвара, листая записи.
— Значит, как пользоваться реквизитом знает наизусть.
— К чему ты?
Полковник помолчал.
— В костюмерной, — сказал он наконец, — есть ящик для бижутерии. Для той, что идёт в дело, но не слишком ценной. Насколько я помню, он стоит у задней стены.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Нет, — согласился полковник. — Это подсказка.
Варвара посмотрела на него. Потом — на дверь. Потом снова на него.
Потом быстро пошла по коридору в сторону костюмерной.
* * *
Ящик стоял именно там, где сказал полковник. Деревянный, обитый изнутри потёртым бархатом, полный брошей, цепочек и театральных корон из крашеной жести.
Диадема лежала сверху.
Рита, когда Варвара предъявила находку, не стала отпираться. Она и не выглядела виноватой — только растерянной.
— Я думала, это из реквизита, — сказала она. — Лежала на столике, без подставки, без футляра. Я решила — кто-то забыл убрать после примерки. Убрала сама, чтобы не потерялась.
— Вы не знали, что это фамильная вещь?
— Откуда? Выглядит как обычная корона для «Травиаты». Недавно закупили несколько новых, они даже выглядят похоже.
Варвара обернулась к дяде. Дядя изучал старую афишу на стене.
— Ты знал, — сказала она.
— Я предположил.
— По запаху нафталина?
— По запаху нафталина, старой ткани и анализу привычек, — сказал полковник. — Восемнадцать лет человек убирает костюмы и вещи. Это уже рефлекс, не умысел.
Варвара помолчала.
— Я бы дошла сама.
— Разумеется.
— Через час, может быть.
— Может быть.
Она посмотрела на него с прищуром, который в семье Бульоновых означал одновременно «я тебя вижу насквозь» и «ладно, спасибо».
— Пойдём скажем Стрижову.
— Ты скажешь, — поправил полковник. — Ты вела дело.
* * *
На улице пахло октябрём и несвежим мясом из ближайшего кафетерия. Полковник на секунду остановился.
Варвара не спросила. Она уже знала, что это значит.
— В следующий раз, — сказала она, — предупреждай, что нашел улику. Я бы тоже понюхала.
— Учись, — сказал полковник.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Диадема возвращена. Рита извинилась и была прощена. Облонский обиделся, что его подозревали, и три дня пел хуже обычного. Казанцева диадему не продала — по крайней мере, в тот сезон. Варвара Бульонова вела дело и закрыла его самостоятельно. Полковник с этим не спорил.
Полковник Аристарх Бульонов появился в банке «Золотой Депозит» ровно в десять утра — то есть на двадцать минут позже, чем его ждали, и на сорок минут раньше, чем успела убраться уборщица.
Последнее обстоятельство имело значение.
Управляющий, господин Пфайфер, семенил рядом и нервно теребил галстук.
— Ячейка номер сорок семь, — говорил он, — арендована господином Клюквиным. Вчера вечером он обнаружил пропажу. Триста тысяч наличными. Замок не взломан. Персонал клянётся. Камеры показывают — никто посторонний в хранилище не входил. Полковник, это мистика!
Полковник не ответил. Он стоял у входа в хранилище и медленно, с чувством, вдыхал.
— Простите? — Пфайфер проследил за его взглядом. Взгляда не было — были закрытые глаза и слегка раздутые ноздри.
— Не мешайте, — спокойным голосом ответил полковник.
В хранилище пахло несколькими историями сразу. Стальными стенами — как и должно быть. Господином Клюквиным — дорогой одеколон «Адмирал», сыр бри и тревога. Уборщицей — хлоркой и тайным курением в подсобке. Охранником у двери — казённое сукно, столовая и совершенно невинная совесть.
А ещё — совсем слабо, почти призрачно — ванилью.
Полковник открыл глаза.
— Кто из сотрудников пьёт ванильный латте?
Пфайфер растерялся.
— Ну... Леночка из клиентского отдела, наверное. Она всегда с кофе...
— Леночка имеет доступ в хранилище?
— Разумеется нет! Только я, старший кассир Боровой и охрана.
— Боровой пьёт ванильный латте?
— Борово-о-ой? — Пфайфер как будто ему предложили представить бегемота на велосипеде. — Боровой пьёт чай. Без сахара. Принципиально.
— Пригласите Леночку и принесите отчеты пожарной безопасности и системы сигнализации.
* * *
Леночка оказалась молодой женщиной с лицом человека, которому есть что скрывать, но который наивно полагает, что это незаметно.
Полковник предложил ей сесть. Сам остался стоять, держа папку с бумагами — не из театральности, просто в кресло было неудобным, а спина уже совсем не та.
— Вы вчера вечером задержались на работе?
— Нет, — сказала Леночка. Слишком быстро.
— Хранилище находится рядом с серверной. Серверная рядом с пожарным выходом. Пожарный выход вчера в восемнадцать сорок открывался — в журнале есть отметка датчика. Официально — ложное срабатывание. — Полковник помолчал, разглядывая бумаги. — Ваш кофе пахнет ванилью.
Леночка посмотрела на свой стакан так, будто он её предал.
— Я просто... я забыла зарядку от телефона. Вернулась за ней.
— Через пожарный выход?
— Парадный уже закрыли.
— Понятно. — Полковник повернулся к Пфайферу. — Проверьте, нет ли у Леночки доступа к мастер-ключу от пожарного выхода. Такой ключ обычно висит в щитовой. Щитовая, если не ошибаюсь, смежная с хранилищем.
Пфайфер медленно белел.
— Но... но как она вскрыла ячейку?
— Никак. — Полковник опустил голову и рассмотрел свои лапы с видом человека, которому не привыкать к разочарованиям. — Ячейку вскрыл Боровой. Леночка была курьером. Я чувствую его одеколон на её рукаве — «Мужской характер», подделка за семьдесят рублей, можно купить во втором хозяйственном. Они давно знакомы.
В хранилище стало очень тихо.
— А деньги? — прошептал Пфайфер.
— Деньги у Борового. Скорее всего, дома. Или, в другой ячейке — но уже не в вашем банке. У него простая логика: украсть там, где работаешь, и спрятать там, где тебя не знают.
Полковник взял трость и двинулся к выходу. У двери остановился.
— Ах да. Уборщица курит в подсобке номер три. Вы, вероятно, об этом знаете. Но на случай, если нет — она там оставила окурки и сейчас ведёт весьма поучительный разговор по телефону. К делу не относится, но тоже небезынтересно.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Спина болела. На улице пахло осенью, жареными каштанами и чьей-то чужой собакой.
Последнее было несколько оскорбительно.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Дело закрыто. Боровой задержан. Леночка сотрудничала со следствием. Пфайфер сменил замки и уволил уборщицу — по другой статье.
Я устал. Устал вставать в шесть утра и спешить на работу. Устал просиживать штаны в душном офисе, занимаясь никому не нужным перекладыванием бумажек, пусть даже и виртуальных. Устал считать рубли до зарплаты. Устал подглядывать через экран телефона за насыщенной личной жизнью порномоделей, утешая себя мыслью, что когда-нибудь я познакомлюсь с девушкой и тогда...
Сегодня в переходе было на удивление пусто, поэтому мой взгляд невольно зацепился за впереди идущую женщину. Невысокая, среднего возраста, худощавая. Ничего особенного, и, если бы не тот факт, что нас здесь было только двое, я вряд ли бы обратил на неё внимание. В какой-то момент, доставая телефон, она незаметно для себя выронила из сумочки кошелёк.
Первым моим порывом было окликнуть её и указать на потерю. Я даже вскинул руку, но молча её опустил, вспомнив, что у меня в кошельке осталось всего чуть больше тысячи, а до зарплаты ещё целая неделя. Мне стало невыносимо стыдно, и я снова собрался позвать хозяйку кошелька, но снова промолчал, вместо этого подняв кошелёк и быстренько сунув его в задний карман брюк. После чего развернулся и пошёл в другую сторону.
Завернув за угол, я остановился и достал находку. Сердце гулко ухало где-то в районе кадыка. Открыл кошелёк и достал небольшую пачку денег, впрочем скромный размер пачки с лихвой компенсировался содержимым: сорок две тысячи семьсот пятьдесят рублей. В отдельном кармашке лежало несколько пластиковых карт разных банков. Мне стало нехорошо. Я огляделся: вдалеке показался прохожий. Судорожно смяв банкноты, я запихал их в тот же карман, в который до этого прятал кошелёк, а сам кошелёк вместе с кредитками швырнул в сторону урны. Попал.
Придя на работу, я в раздевалке расправил мятые банкноты и уже гораздо аккуратнее сложив их, убрал в свой лопатник. Вечером нужно будет дойти до банкомата. А ещё можно заглянуть в бар и пропустить кружечку другую пива. Сегодня, знаете ли, могу себе позволить. Я нервно хихикнул и повторил, смакуя: "могу себе позволить".
Сидя на рабочем месте, я залез в интернет на предмет поиска девушки лёгкого поведения. Хватит с меня этого рукоприкладства. Могу себе позволить! Однако, увидев расценки, возмущённо присвистнул: "Семь тыщ за час! Да они охренели что ли? Я за день столько не зарабатываю!" Пришлось скручивать настройки фильтра: добавить вес, уменьшить рост, расширить возрастные рамки. После этого удалось найти индивидуалку недалеко от моего дома за вдвое меньшую цену. Сохранил в телефоне как Марселину.
Шёл с работы я в весьма приподнятом настроении. От утренних моральных терзаний не осталось и следа: половина месячной зарплаты — достаточная цена для сделки с совестью.
Решил повременить с зачислением денег на карту, а вместо этого сперва зайти в бар, который находился в подвале соседнего дома. Спустился по ступенькам так легко, словно бы уже принял на грудь. В баре по причине середины рабочей недели было немноголюдно: два мужика играли в бильярд, за столом в углу сидела парочка, да ещё трое посетителей стояли у стойки. Над головой бармена телевизор транслировал какой-то древний футбольный матч. Пахло табаком и алкоголем.
Подойдя к стойке, я поднял руку, привлекая внимание бармена, и спросил: — Крафтовое есть? — Есть стаут "Чёрный принц". Есть лагер "Золото партии". Ещё сливочное есть "Потный Гарри". — Бокал "Чёрного принца" и гренки с чесноком.
Дождавшись заказа, я сел за свободный столик. Пригубив пиво, покатал его на языке, наслаждаясь благородной горечью. Взял с блюда гренку.
— Привет. Угостишь скучающую девушку коктейлем?
Я поднял взгляд. Рядом стояла и улыбалась девушка. Блондинистые волосы забраны в высокий хвост. Лицо круглое, на щеках ямочки. Верхняя губа слегка приподнята, придавая некую "кошачесть" лицу девушки. Клечатая ковбойская рубашка и узкие в облипку джинсы завершали образ. Она стояла, выпятив вперёд грудь, и держа руки за спиной. Выглядело это весьма игриво.
— Почему бы и нет? Могу себе позволить, — утренняя фраза словно бы сама собой сорвалась с языка.
— Отлично! Меня Ира зовут, — собеседница жеманно протянула мне руку для рукопожатия.
Я встал, насколько смог галантно взял протянутую руку и помог девушке усесться.
— Тебе какой коктейль заказать?
— Маргариту. И орешков возьми, пожалуйста, — она улыбнулась, скромно потупив глазки.
Вернулся с напитком я довольно быстро. Поставил бокал на высокой ножке перед Ирой и присел на свой стул.
— Миндаль подойдёт? — рядом с бокалом я поставил орешницу. Девушка восторженно захлопала в ладоши:
— Обожаю миндаль! Спасибо... мммм?
— Иван.
— Спасибо, Ваня! Ты настоящий джентльмен!
Она снова улыбнулась. Она вообще охотно улыбалась. Я отхлебнул пива и отодвинул гренки в сторону. Вдруг Ира из тех девочек, что легко разводятся за пару коктейлей. Не хотелось бы профукать момент из-за запаха чеснока. Вместо этого я взял пару зёрен миндаля.
— Что такая очаровательная девушка забыла в этой забегаловке? С твоей внешностью ты должна быть завсегдатаем в самых дорогих ресторанах, — в ход пошли дежурные комплименты.
— Ой, ну что ты! Какие рестораны? Я просто тут живу неподалёку. Иногда захожу. А тут вижу парень. Красивый. Незнакомый. Совсем один. Ну, думаю, Ирка, не упусти свой шанс.
— Одна?
— Иногда одна, иногда с подругой.
— А парня нет что ли? — я почувствовал приятную тесноту в районе паха. Вероятно, Марселина мне сегодня не понадобится.
— Месяц назад расстались. Ни одной юбки не пропускал, кобелина!
— Имея такую прекрасную девушку, смотреть "налево"? Он или дурак, или круглый дурак. — я положил свою ладонь ей на запястье.
***
Из бара мы вышли во втором часу ночи. Во мне плескалось около полутора литров пива. Ира ещё два раза заказывала Маргариту.
— Вань, пойдём ко мне. Тут недалеко, — она крепко стиснула мою руку и потянула за угол. Я не сопротивлялся. Мы быстрым шагом прошли под фонарём и свернули на тёмную аллею, густо заросшую по обочине кустарником. Я остановился и резко притянул девушку к себе. Нежно обнял и попытался поцеловать...
— Эй, петушок! Деньжатами не поможешь?
Я обернулся на голос. Из кустов вышел здоровый, как шкаф, лысый мужик в тренировочном костюме. Ира вырвалась из моих объятий и поспешила скрыться в темноте. Проходя мимо гопника, она вполголоса сказала:
— Сильно не бей. Думаю, что этот ссыкун сам тебе всё отдаст. Жду у машины, не задерживайся.
Мужик усмехнулся и вновь повернулся ко мне:
— Ну так что? Отдашь сам или повыделываешься?
Я сглотнул.
— Мужик... Это... Нет у меня денег.
— Да, ну? — наигранно удивился шкаф. — А бабу мою ты весь вечер в долг поил, что ли?
— Да там и было-то всего две Маргариты! — голос предательски дал петуха.
— А мне много и не надо, — осклабился мужик. — Отдаёшь всё, что у тебя есть, и уматываешь отсюда на своих двоих. Усёк?
— Помоги... — попытался закричать я, но резкий удар под дых заставил меня задохнуться. Я согнулся пополам, и меня вырвало. Второй удар прилетел в затылок, и я ткнулся лицом в дурно пахнущую лужу. Лёжа, я чувствовал, как бандит неспешно шарит по моим карманам. Вот он нашёл кошелек. Вот телефон. Вот ключи от квартиры.
Телефон он со всей дури шарахнул об асфальт, кошелёк положил в карман своих штанов, а ключи уронил рядом с моим лицом.
— Прощевай, казанова хренов, — он заржал и, не переставая смеяться, скрылся в той же стороне, куда ушла моя несостоявшаяся любовь.
Я с трудом перевернулся на спину и, лёжа в луже пива, вылившегося из меня, судорожно хватал ртом воздух. Внутри всё болело. Этот гад знал, как ударить так, чтобы жертва даже не пыталась сопротивляться. Я лежал, смотрел в небо и думал о том, что из всех сделок, совершённых мной когда-либо, эта оказалась самой невыгодной. Сделка с совестью.
Жил-был король, у которого было всё: королевство, верный друг и красавица-жена. Только однажды он вернулся из похода раньше срока и обнаружил, что друг и жена давно нашли друг друга без него. Была война. Короткая, жестокая, как все войны между близкими людьми. Король победил. Друг ушёл. Жена ушла. Король остался один со своим королевством и своей правотой — а это, надо сказать, очень тяжелое дело.
* * * Но король был упрямый. Он решил, что раз уж остался — надо строить. И он строил. Дороги, мосты, законы, по которым не стыдно жить. Собирал за круглым столом людей, которые умели думать, а не только кивать. Королевство расцветало. Люди были счастливы. Король — почти.
* * * Шли годы. Королевство становилось всё больше, люди — всё требовательнее. Им было мало дорог — давай мосты. Мало мостов — давай дворцы. Мало дворцов — давай счастья, король, немедленно, мы же просили. Король смотрел на это всё и уставал.
* * * Однажды утром он вышел на площадь, воткнул свой меч в камень и повернулся к верховному магу. — Сами разбирайтесь, — сказал он. И ушёл. Куда — никто не знал. Может, искать то самое счастье, которое получил народ, но не досталось самому королю.
Моя бабка, что жила в небольшой деревне где то в Сибире говорила мне. Что мол, вся наша жизнь это дорога по белой ковровой дорожке и чем она будет чище, тем больше счастья ждёт тебя в конце. Мол вот залез ты в грязь, вроде вылез, но делаешь шаг, второй третий. Уже и позабыл может быть, что вступил в грязь, а нет, дорожка вся коричневая за тобой. Нет конечно со временем вся грязь сотрётся и дальше снова начнётся чистота, но когда это случится не знает никто. И не забывай, что через твою дорожку проходят другие, да и ты сам проходишь по чужим. Я конечно этого тогда не понимал, да и сейчас может не до конца понимаю, но вспомнилось как то. Пошевелил руками, да не удобно. Интересно, когда же я вступил не туда? Хотя если конечно, прям думать про следы, то очевидно это случилось неделю назад. Я шёл по своим делам, как часто бывает уткнулся в телефон и не заметил что залили свежий бетон. Ещё зол тогда был, правда я не знал, что вечером меня ждёт более весёлое приключение. Пятница, вечер, бар, молодые красивые девушки. И я с кое как очищенными штанами от бетона, но где он ещё есть конечно. Сижу хмурной, пью водку с лимоном, вспоминая прошлое. Ни с кем не разговариваю и лучше бы молчал дальше. Но она подсела сама, сказала что у неё день рождения, а значит грустить мне запрещено. Я как то нелепо отшутился, но она не отстала. Потом мы с ней разговорились, она была моложе меня, я думаю ей только только исполнилось 21 год, учитывая правила бара, ну а может 22. Но не более того. Черноволосая, среднего роста, но с очень хорошим телосложением. Молодость. Ни капли морщин, ни капли забот. Говорила в основном она, я отвечал на её вопросы. Она конечно заметила мои штаны, засмеялась и назвала меня котом. Потом, спустя час общения, подвинула свой стул ближе, обняла мою руку и назвала уже котиком.. Где то ещё спустя час мы уже у меня, её нисколько не смутила моя холостяцкая квартира, да и нам было не до того. Вернулись в мир, когда ей кто то позвонил, она резко убежала в туалет, поговорила, вернулась быстро собрала вещи и убежала не отвечая на вопросы. Я подумал наверное муж. Что же, бывает такое. Звонок конечно помог и объяснить некоторые моменты нашей близости. Её небольшая скованность я списал на то что для неё было трудно решиться на измену мужу или парню. Да и может быть я всего то второй партнёр был у неё. Все выходные провалялся дома и только вспоминал эту прекрасную деву.
Неделя прошла незаметна, штаны я конечно постирал, а вот обувь забыл очистить как следует видимо, а потому через неделю, то есть сегодня, в том самом баре меня ждали, но не она. О как оказалось её отец, хозяин заведения, а потому его дочка 17 лет, смело находилась в этом самом баре. В этом самом баре, где меня слушать не хотели, а накинули мешок на голову и кажется отбили почки. Очнулся я слова в старом, но не очень добром фильме. Я стою у моря, руки завязаны, а ноги мои в тазике с цементом, который успел схватится. Двое молодцов меня взяли под руки и не особо бережно бросили в вводу, я успел задержать немного дыхания, равно столько что бы хватило пока мысли пробежали в последний раз в моей голове...
Корабль «Голландец» шёл полным ходом, когда вперёдсмотрящий закричал с вороньего гнезда:
— Рифы! Рифы под водой прямо по курсу!
Рулевой закружил штурвал, но было поздно.
Судно содрогнулось. Грохот. Треск. Деревянный корпус вспорол подводный камень, как нож вспарывает брюхо рыбы.
Капитан ван Дер Декен выбежал из каюты.
— Доложить о повреждениях!
Боцман вырвался из трюма, весь мокрый и бледный.
— Пробоина сильная, капитан. Большая. Вода прибывает.
— Чинить!
— Боюсь не сумеем, — боцман покачал головой. — Слишком быстро прибывает вода.
Ван Дер Декен замер.
Тридцать лет в море. Сотни рейсов. И вот — конец.
— Спускать шлюпки на воду, — приказал он. — Всем покинуть судно!
Экипаж не заставил себя просить дважды.
Матросы бежали к шлюпкам, расталкивая друг друга, хватая всё, что попадалось под руку — одежду, бутылки рома, личные вещи, деньги. Боцман крикнул:
— Продукты! Хватайте продукты!
Но никто не слушал. Паника съедала дисциплину.
Через десять минут три шлюпки отчалили от борта «Голландца».
Капитан ван Дер Декен сидел в первой, сжимая борта. Он не оглядывался. Не хотел видеть, как его корабль — его дом — медленно погружается в воду.
Шлюпки гребли прочь.
А «Голландец» оставался. Один. Пустой.
Точнее, не совсем пустой.
* * *
ГЛАВА 1: РЕШЕНИЕ
В трюме, среди бочек и тюков с зерном, сидели крысы.
Много крыс.
Они жили на «Голландце» годами. Поколениями. Корабль был их домом — не меньше, чем для людей.
И когда люди сбежали, крысы остались.
Старый крыс по кличке Грей сидел на бочке и смотрел на воду, медленно прибывающую через пробоину. Вокруг него собрались другие: молодые, старые, толстые, худые. Все молчали.
— Бежим? — наконец спросил молодой крысёнок по имени Пип.
Грей посмотрел на него.
— Куда?
— В шлюпки! За людьми!
— Люди сбежали без нас, — Грей покачал головой. — Мы для них — паразиты. Вредители. Думаешь, они возьмут нас с собой?
Пип замолчал.
Грей спрыгнул с бочки, прошёлся по трюму. Вода уже покрывала пол. Через час — через два — корабль затонет.
— Знаете, кто настоящие крысы? — Грей повернулся к остальным. — Они. Люди. Они сбежали первыми. Бросили корабль. Бросили нас.
Крысы зашуршали, переглядываясь.
— А мы? — продолжил Грей. — Мы прожили здесь всю жизнь. Этот корабль — наш дом. И что, мы его просто так бросим?
— Но он тонет! — пискнул кто-то.
— Тонет, — согласился Грей. — Но ещё не утонул.
Пауза.
— Ты предлагаешь... — Пип уставился на него. — Спасти корабль?
— Да, — Грей кивнул. — Если мы заткнём пробоину, откачаем воду — судно выживет. И мы выживем.
— Но мы крысы! — кто-то возразил. — Мы не умеем чинить корабли!
— Мы умные, — Грей оскалился. — Мы научимся.
Крысы молчали.
Потом одна за другой начали кивать.
— Ладно, — сказал Пип. — Попробуем. Другого варианта нет.
* * *
ГЛАВА 2: СПАСЕНИЕ
Крысы работали.
Они стаскивали всё, что могло заткнуть пробоину: тряпки, доски, куски парусины, промасленную ткань. Грызли канаты, чтобы сделать верёвки. Таскали смолу из бочки в каюте плотника.
Грей руководил.
— Пип, тащите доску! Вот эту! Да, большую!
Десяток крыс волокли доску к пробоине. Другие удерживали её, пока третьи заталкивали тряпки в щели.
Крысы нашли маленькие деревянные черпаки (люди использовали их для вина). Начали вычерпывать воду, передавая черпаки по цепочке — от трюма к палубе, к борту.
Это было медленно. Мучительно медленно.
Но работало.
Через три часа вода перестала прибывать.
Через шесть — начала убывать.
Через двенадцать — трюм был почти сухим.
Крысы падали от усталости, некоторые утонули, спасая корабли и свои стаю. Но корабль больше не тонул.
Грей сидел на палубе, глядя на звёзды.
— Мы справились, — прошептал он.
Пип подошёл, устало плюхнулся рядом.
— Что теперь?
Грей посмотрел на него.
— Теперь? — он усмехнулся. — Теперь этот корабль — наш.
* * *
ГЛАВА 3: ОБУЧЕНИЕ
Крысы научились управлять «Голландцем».
Это заняло недели.
Грей изучал всё: как работают паруса, как крутить штурвал, как читать компас (компас был огромный, но крысы нашли способ — вставали на него по несколько штук, следя за стрелкой).
Они научились поднимать паруса, дёргая за канаты всем скопом.
На борту «Голландца», в трюме, крысы, измазанные черной краской и облепленные костями своих сородичей, тащили мешки с зерном и бочонки с солониной которые они сбросили с «Марии» во время абордажа из пробитого ядром борта трюма.
Грей сидел на бочке, жуя кусок сыра.
— Неплохо, — сказал он. — Неплохо поработали.
Пип подошёл, тяжело дыша.
— Они испугались.
— Ещё бы, — Грей усмехнулся. — Корабль без экипажа. Пушки стреляют сами. Паруса двигаются сами. Скелеты крыс бегают по трюму. — Он посмотрел на Пипа. — Пусть думают, что мы — призраки.
* * *
ГЛАВА 5: ЛЕГЕНДА
Капитан Грин рассказал историю в первом же порту.
В таверне. За кружкой рома.
— Корабль-призрак, клянусь! Голландское судно. Ни души на борту. Паруса поднялись сами. Пушки стреляли сами. И тысяча живых скелетов крыс в тоюме.
— Бред, — буркнул кто-то.
— Я видел! — Грин ударил кулаком по столу. — Мой боцман видел! Весь экипаж!
— И что за корабль?
— Не знаю названия. Потрёпанный. Но... — Грин запнулся. — На корме была надпись. «Голландец».
Кто-то в углу таверны вздрогнул.
— «Голландец»? Ван дер Декена?
— Откуда ты знаешь?
Старый моряк, седой и сгорбленный, вышел из тени.
— Слышал историю. Капитан ван дер Декен... его судно затонуло. На рифах. Вся команда спаслась на шлюпках, но шлюпка капитана так и не объявилась нигде на суше. Корабль же пошёл ко дну.
— Значит, это не он.
— Или, — старик прищурился, — это его призрак. Судно, которое не может утонуть. Летучий Голландец.
* * *
Легенда распространилась.
Из порта в порт. От моряка к моряку.
«Летучий Голландец». Корабль-призрак. Судно без экипажа, управляемое проклятием.
Кто его видит — попадает в беду.
Кто с ним сталкивается — никогда не возвращается домой.
(Последнее было неправдой, но легенды редко правдивы.)
Моряки боялись. Торговцы обходили районы, где «Голландца» видели последний раз.
А крысы продолжали грабить.
Не золото. Не специи.
Еду.
Только еду. Ну и забирали с собой других крыс.
Они нападали раз в месяц. Пугали экипаж. Забирали зерно, солонину, сухари, воду и уходили.
Никого не убивали. Не топили суда.
Просто... ели.
* * *
ЭПИЛОГ: ТАВЕРНА
Прошло пять лет.
Капитан ван дер Декен сидел в таверне Амстердама.
Постаревший. Спившийся. Без корабля. Без репутации. Никто его не узнавал.
Пять лет он прятался от кредиторов, пять лет жил как нищий в Африке.
Он потерял всё вместе с кораблем и грузом.
И вот, в этой таверне, он слушал историю.
Молодой матрос рассказывал:
— ...и тогда «Голландец» появился из тумана! Паруса сами поднялись! Пушки сами повернулись! Мы еле ушли!
Ван дер Декен замер.
— «Голландец»? — переспросил он хрипло.
— Да! Летучий Голландец! Проклятое судно!
— Как... как он выглядел?
Матрос описал. Мачты. Паруса. Форму корпуса.
Ван дер Декен побледнел.
«Это мой корабль.»
— Но... но он же утонул... — прошептал он.
— Утонул? — матрос покачал головой. — Да он до сих пор плавает! Грабит суда! Говорят, им управляют мертвецы!
Ван дер Декен встал. Шатаясь, вышел из таверны.
Стоял на пристани, глядя на море.
«Мой корабль. Жив. А я... я его бросил.»
Он засмеялся. Горько. Безумно.
— Крысы, — прошептал он. — Мы оказались крысами бросившими тонущий корабль...
* * *
СОВРЕМЕННОСТЬ
2025 год. Атлантический океан.
Рыболовное судно «Надежда» дрейфовало в тумане.
Капитан Алексей Громов стоял у радара, хмурясь.
— Странно, — пробормотал он. — Тут что-то есть. Большое. Но сигнал... странный. Металла почти нет.
— Деревянный корабль? — предположил помощник. — Кто сейчас на дереве ходит?
Туман начал редеть.
И Громов увидел.
Старый парусник. Потрёпанный. С дырами в парусах.
Дрейфовал в сотне метров.
— Что за... — Громов взял бинокль.
На палубе — пусто.
Штурвал медленно вращался.
Сам.
Громов опустил бинокль.
— Уходим, — сказал он тихо. — Немедленно.
— Но...
— Я сказал уходим!
«Надежда» развернулась, пошла прочь на полном ходу.
* * *
А на «Голландце», в трюме, старый крыс по кличке Серый Третий (прапраправнук Грея) грыз сухарь.
— Опять испугались, — пискнул молодой крысёнок.
— Ага, — Серый Третий кивнул. — Люди всегда боятся того, чего не понимают.
— А мы?
— А мы, — крыс усмехнулся, — просто живём. Как жили триста лет. Надо будет добыть свежей древесины, пора ремонт делать.
Он посмотрел на пробоину в борту (ту самую, заделанную ещё его прапрадедом).
— Этот корабль — наш дом. И пока мы живы — он не утонет.
-- Мир строится на алгоритмах - пожилой преподаватель стоял у доски и держал мел в руках - алгоритмы они везде, где то они гибкие, где то нет, но алгоритмы есть везде. Аудитория слушала молча, откровенно скучала, весна хорошая погода, а тут речь про алгоритмы. -- Нельзя сварить борщ, не следуя алгоритму, нет конечно вы что то сварите, если сначала бросите например капусту, потом мясо, а потом карточку, которую ещё забудете почистить, но на сколько это будет борщ? Нельзя например доехать до дома, если попытаться сначала повернуть налево, а потом завести автомобиль. И так далее. Не надо думать, что алгоритмы они только в математике или скажем информатике, алгоритмы есть везде, просто надо их видеть и понимать. Именно поэтому математика царица наук, она учит строить и понимать алгоритмы. Прозвенел звонок, аудитория разу зашумела, преподаватель казался потерялся, стоял молча и смотрел в одну точку. -- Ах да- очнулся он- о чём это я? Может вопросы есть? Руку поднял парень, рыжие волосы, веснушки на носу. Аудитория была явно недовольно, но затихла --Да прошу --Вы говорите, что алгоритмы везде, а есть алгоритм счастья? -- Алгоритм счастья - мужчина попробовал на вкус словосочетание - а это очень хороший вопрос. И пожалуй вы на него мне сами и ответите все через неделю. Он рассеяно положил мел, обтёр руки об штаны. Аудитория опустела и только сейчас он понял, что он тут не работает, что это пригласительная лекция для колледжа, значит ответов ждать не стоит. Он собрал свой портфель и вышел из аудитории, немного хмурясь направился в кабинет, где должен был получить соответствующие документы и отправиться домой.
Дома, приготовив чай он уселся и смотрел в окно, не думая ни о чём, просто пил чай и смотрел в окно. Он остался один, уже как три года. Нет, по документам где то там есть дочка, которая конечно любит отца, звонит ему в основном по праздникам, но после смерти жены он остался один. И мир, который был ему понятен и прост, резко стал другим. Таким чужим. Раньше он был уверен, что 2+2 всегда 4. На любом языке мира или вселенной, звучит может быть иначе, но суть она всегда одна. А вот теперь, зуб на это поставить он был не готов, хотя и зубы сейчас далеко не такие как в молодости. Поднёс кружку к губам пытаясь сделать глоток понял, что чай закончился. Глянул в кружку, с некой обидой, встал и сделал ещё одну порцию. Сел обратно и снова уставился в окно. Нет, мир стал ломаться чуть раньше, за год до смерти. Да, за год до смерти. Врать можно многим, но только не себе. Да именно тогда он шёл домой, вмести с ним шёл дождь и срывался снег. Ветер решил устроить ему приключение, а потом сломал дерево. То самое между прочим, которое он просил спилить уже пол года у комунальщиков, но какая уже разница? Так вот, дерево сломалось, падая порвало провод. Провод упал в лужу, где как раз находился он, своей личной персоной. Повезло, что питание почти сразу пропало, но ему хватило. Он упал, ударился головой и почувствовал, как насос именуемый сердце засбоил. Прям в луже сел, он пару раз ударил в область сердце кулаком и вроде как восстановился ритм. Придя домой весь мокрый и злой, он рычал на весь белый свет и даже на ту, кого сейчас так не хватает. Незаметная слеза потекла из уголка глаза, проскользила по небритой щеке, он не особо обращая смахнул её и сделал глоток чая. Да именно в ту ночь, он впервые увидел нити. Нитей было много, они были разные. По толщине, свету, яркости. Именно тогда он увидел клубок фиолетовых ниток в районе живота своей супруге. Он испугался, включил свет, она проснулась не понимая, что случилось. Нити пропали, но привкус остался. Он месяц уговаривал сходить её в больницу, но опоздал, да и если бы сразу послушала вряд ли бы тоже успели. Врач сказал, что рак поджелудочной самый коварный и опасный. С того времени он почти не видел этих нитей, но они вернулись сразу после смерти. И почти всё время теперь были с ним. Сделал глоток чая -- Алгоритм счастья - резко вспомнил он - надо же такое спросить Что то показало, но он не понял что. Посидел и повторил -- Алгоритм счастья и правда одна нить не очень сильно, но отреагировала на его слова. -- Алгоритм Ничего --Счастье Ничего -- Алгоритм счастья И снова мерцание. --Интересно
Сказал он и замолчал --Ладно, почему бы и нет? - спросил он сам себя, оделся и вышел на улицу. Остановился у столба, рядом с которым проходила та самая желтая нить. -- Алгоритм счастья Лёгкая пульсация в ответ. Он хмыкнул и пошёл куда вела нить, периодически тревожа нить своими высказываниями. Шел он долго, устал. Осмотрелся и запомнил место. Поехал домой отдыхать. На следующий день проверил что нить на месте, всё так же отзывается. Прикинул, что он всё время двигался прямо, а потом решил попробовать бинарный поиск ну или его вариацию. Сел на общественный транспорт проехал до конца проспекта, вышел осмотрелся. Пошептал "заклинание", нашел. Выдохнул присмотрелся прикидывая направление. Поехал дальше. И каждый раз неизменно находил её Уже на последней остановке, в самом конце города, потратив больше получаса пытаясь найти нить, он наконец то решил, что проехал её коней, а значит теперь надо вернуться назад. Отметил куда надо вернуться, ощутил усталость и решил отложить это на завтра. Заказа себе такси сел и поехал назад. Во время дороги, он всё шептал слова и смотрел вокруг. Колебание заметил, когда проехал треть пути от конечной точки и точки когда в последний раз видел нить, сделал пометку в голове и задремал.
На следующий день, его поразили сомнения, зачем он идёт и что он там найдет. Боролся с ними до обеда, пообедав простой суп, который он готовил уже долгое время поехал к точке X. Найдя нить, он пошёл за ней и к удивлению через метров сто она резко повернула под прямым углом влево. Он пошёл за ней и упёрся в какое то старое здание. Нить заходила внутрь и не выходила, потянул ручки и дверь открылась. Там стоял человек в спец одежде, что то делал в щитке. -- Отец ты чего тут? Ремонт Но он не шевелился, он видел что нить заходила в тот самый щиток и этот самый мастер держал нить каким то странным инструментов. Мастер проследил взгляд мужчины и выругался -- Да быть не может, ты видишь? -- Да вижу. Алгоритм счастья Нить запульсировала и вырвалась из инструмента мастера. --Да вот же зараза. Вот кто тут мне третий день всё ломает. Мужик ты прекращай мне это. -- Если бы я знал - устало проговорил он -- Так тем более прекращай. -- Не могу - он развёл руками- интересно же -- Интересно ему. Так сейчас подожди чуток. Он схватил нить, быстро к чему то присоединил, закрыл шкаф, направился на улицу и подтолкнул его. -- Сложно объяснить, тем более и сам то до конца не понимаю. Но это как сказать - он обвёл руками пустое пространство, но было понятно, что речь про нити - нить нашего мира. -- Нити нашего мира. Теория струн? -- Не, тут физики ошиблись, но сперва мы были в шоке если честно. А может кто то подобный тебе что то увидел. -- Так и что это за нити мира? -- А что такое нити? -- Ну... -- Вот именно что ну. Держится мир на этих нитях, или нити на мире не знаю, я человек маленький искать вот такие "аварии" и исправлять их, а дальше пусть сами разбираются. ....
Я если честно "сдулся" и не успею ничерта мысли не идут, продолжения истории не знаю, но срок прошли, а потому вот так. может быть когда нибудь потом я вернусь к этому.. Потенциал мне кажется у этого есть.
Ну, строго говоря, не совсем «легла» — скорее «добралась до кровати в жилой части флигеля, не снимая рабочих штанов, и горизонтально продолжила думать о катке». Разница принципиальная. Она не просто ложилась спать — она временно переместила рабочий процесс в горизонтальное положение.
Каток не давал покоя.
Трещина шла по боковой поверхности под углом в двадцать — может, двадцать два — градуса к оси. Это важно, потому что угол определяет, как именно металл будет вести себя при нагреве: неравномерно, с расширением именно там, где меньше всего нужно. Чугун — материал капризный, почти злопамятный. Он помнит каждую трещину, каждый неправильный нагрев, каждую попытку починить его слишком быстро.
С чугуном нельзя торопиться.
Это она усвоила в одиннадцать лет, когда попыталась починить треснувшую чугунную сковородку из кухни — просто потому что было интересно, просто потому что трещина казалась небольшой. Сковородка рассыпалась на три части прямо в руках. Мама тогда сказала что-то про неосторожность. Папа сказал что-то про «ну хоть попробовала». Мастер Грюнвальд, которому она потом рассказала, сказал: «Чугун — это не сталь. Сталь можно уговорить. Чугун нужно обмануть».
Она лежала и думала, как обмануть каток.
За окном было темно — та особая академическая темнота, когда всё большое здание рядом спит, и тишина стоит такая, что слышно, как оседает камень. Изредка что-то шуршало во внутреннем дворе — может, ветер, может, что-то живое, у академий всегда есть своя живность.
Горн остыл. Она потушила его правильно, медленно, как положено. Теперь он тихо тикал, остывая окончательно — металл и кирпич всегда тикают при охлаждении, это нормально, это просто физика, кристаллическая решётка перестраивается.
Стефани прислушивалась к этому тиканью, как слушают колыбельную.
Последнее, что она подумала перед тем, как наконец провалиться в сон — что для первого прогрева чугунного катка нужна температура не выше тёмно-красного каления. Медленно. Терпеливо. Обмануть.
Потом — сон.
Глубокий, тяжёлый, честно заработанный.
* * *
Ту-тууууум.
Стефани подскочила с кровати прежде, чем мозг успел проснуться.
Тело среагировало раньше — рефлекс кузнеца, когда резкий звук в мастерской означает либо что-то упало, либо что-то лопнуло, либо что-то, что не должно гореть, начало гореть. Она уже стояла на ногах, уже оглядывалась — где горн, где металл, что случилось?
Горн стоял спокойно. Металл лежал на месте. Ничего не горело.
Ту-тууууууум.
Звук шёл снаружи.
Она посмотрела в окно.
Внутренний двор академии, который час назад был пустым и тихим, сейчас был… другим. Там стояли люди. Много людей. В разной степени одетости и разной степени готовности к существованию — кто-то стоял ровно, кто-то явно держался за соседа из соображений равновесия, кто-то смотрел в небо с выражением «я не понимаю, почему я здесь и как это остановить».
Посреди двора стоял физрук.
С горном.
Не с кузнечным, нет — с маленьким охотничьим горном, блестящим, явно любимым, явно используемым именно для этой цели регулярно и с удовольствием. Физрук держал его с видом человека, которому утро приносит искреннюю радость, и эту радость он считал своим профессиональным долгом распространять на окружающих независимо от их желания.
Ту-туууууум.
Стефани посмотрела на маленькое окошко в спальне.
За окошком было серое предрассветное небо. Не утро. Даже не намёк на утро. Просто ночь, которая слегка посветлела и решила, что этого достаточно.
«Который час», — подумала она. — «Это что вообще происходит.»
Это был не вопрос. Это было состояние.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна — и обнаружила на голове нечто.
Мама подарила шапку перед отъездом.
«Для сна», — сказала Леонора Лютенберг, доставая из сумки предмет, который Стефани сначала приняла за маленького зверя. — «Уши мёрзнут ночью, когда холодно. И вообще — для уюта».
Шапка была вязаной. Тёплой. С ушками.
С круглыми медвежьими ушками сверху и маленькой вышитой мордочкой над козырьком — нос-пуговка, глаза-бусины, выражение абсолютного медвежьего спокойствия. Мама явно делала её сама или заказывала у кого-то, кто понимал, что «для уюта» означает «максимально мягко и максимально нелепо, потому что дома можно».
Дома — можно.
Стефани одевала её каждую ночь с тех пор, как получила, потому что шапка была тёплой и пахла домом — слегка лавандой от маминого шкафа, слегка чем-то металлическим, что пропитало все вещи в доме Фламберг-Лютенбергов за годы.
Сейчас шапка сидела на голове набекрень — одно медвежье ушко торчало вверх, другое смялось. Но выражение медвежьей мордочки было невозмутимым.
Ту-туууууум.
— Иду, — мрачно сказала Стефани в пространство.
Взяла куртку. Надела сапоги.
Шапку снимать не стала.
Не потому что забыла — просто в пять утра, после трёх часов сна, после ночи с чугунным катком, решение снимать или не снимать шапку находилось в той категории вещей, которые мозг отказывался обрабатывать. Есть задачи важные. Шапка — не важная задача.
Она вышла во двор.
* * *
Двор был полон народу.
Первокурсники — все, судя по всему, потому что физрук, как выяснилось, ходил по корпусам лично, и его горн был слышен из любой точки академии. Рядом с первокурсниками стояли, что несколько неожиданно, второкурсники. И третьекурсники. И — Стефани потёрла глаза, решив, что не так поняла, — несколько преподавателей.
Не все. Но некоторые.
Общеакадемическая зарядка, как выяснилось чуть позже из разговора рядом стоящих, была традицией. Старой традицией, введённой ещё третьим ректором академии, который считал, что магический дар — это хорошо, но тело должно работать независимо от того, есть у тебя магия или нет. Традиция пережила семь ректоров, двадцать три реформы учебного плана и один инцидент с перемещением шпиля. Физрук с горном был её живым воплощением и раз в год проводил ее минута в минуту.
Его звали, как выяснилось, Бруно Кестер. Но студенты за глаза называли его «Горн» — и не только потому что горн был его неотъемлемым атрибутом.
Дара стояла рядом — в пальто поверх ночной рубашки, в штанах для верховой езды, с волосами, собранными в нечто, что утром казалось достаточным. Увидела Стефани и открыла рот.
Томас стоял с закрытыми глазами — не спал, просто экономил ресурсы.
Эрик выглядел, как ни странно, вполне бодро — маги воздуха, похоже, чувствовали утренний холод иначе, как что-то родное.
— У тебя, — сказала Дара тихо, — на голове…
— Шапка, — сказала Стефани.
— Она с ушками.
— Я знаю.
— С медвежьими ушками.
— Дара.
— Да?
— Сейчас пять утра.
— Да, — согласилась Дара после паузы. — Ты права. Очень милая шапка.
Томас приоткрыл один глаз. Посмотрел на шапку. Закрыл.
— Функционально, — сказал он.
Эрик смотрел в сторону горизонта с записной книжкой наготове — судя по всему, утренний воздух над академией имел какие-то особые характеристики, которые стоило зафиксировать.
Кестер прошёлся вдоль рядов с видом человека, которому нравится то, что он видит, даже если то, что он видит — это двести сонных студентов и несколько не менее сонных преподавателей.
— Доброе утро! — сказал он голосом, в котором «доброе» было абсолютно искренним и оттого особенно несправедливым.
Двор ответил нестройным бормотанием.
— Жалко что нас так мало, но я горжусь, что вы пришли соблюсти традиции академии! А теперь бег! Четыре круга! Начали!
Двор двинулся.
Стефани бежала в шапке с медвежьими ушками, которые при каждом шаге слегка подпрыгивали, как живые. Рядом пыхтела Дара. Томас бежал с закрытыми глазами — не полностью закрытыми, приоткрытыми ровно настолько, чтобы не врезаться в кого-нибудь.
После второго круга Стефани почувствовала, как сон отступает.
Это была одна из неприятных правд о физической нагрузке: она работала. Не хотелось признавать это в пять утра, но кровь начала двигаться, голова начала проясняться, и то угрюмое «зачем я здесь» сменилось более деловым «ладно, раз уже встала, можно и побегать».
После четвёртого круга — упражнения.
После упражнений — Кестер объявил, что все свободны до первого занятия.
Двор начал рассасываться. Медленно, как густой металл, вытекающий из ковша.
* * *
Именно в этот момент появилась она.
Преподавательница по травоведению звалась Мирна Олдт.
Это была женщина, которая вызывает мысль «уютно» — округлая, тёплая, с лицом человека, который любит чай, варенье и долгие разговоры о свойствах растений. Волосы — светло-рыжие с легкой сединой, собранные в объёмный узел, из которого торчало несколько шпилек и одна засохшая веточка чего-то ароматного, что, вероятно, было образцом для урока. Шаль поверх преподавательского плаща. В руках — корзинка.
Она была… По всей видимости, «пышная» — это было слово, которое подходило ей совершенно точно, без обидного подтекста, просто как точное описание: пышная, как хорошо поднявшийся и горячий хлеб, как всё, что сделано с запасом и от этого надёжно.
Примерно девяносто восемь килограммов тепла, уюта и искренней любви к студентам и травоведению.
Она шла через двор, улыбаясь утру с той искренностью, которая бывает у людей, для которых пять утра — нормальное время.
Увидела Стефани.
Остановилась.
Посмотрела на шапку с медвежьими ушками — на невысокую фигуру в куртке, на заспанное лицо, на ушки, которые ещё покачивались после бега.
Лицо преподавательницы сделало то, что делают лица добрых людей при виде чего-то, что они считают очаровательным: оно расплылось в улыбке, глаза потеплели, и она сделала шаг вперёд с интонацией человека, который собирается сказать что-то ласковое.
— Ой, какая милая малы…
Стефани не думала.
Это важно — она снова не думала. Три часа сна, чугунный каток, медвежья шапка, пять утра — все вместе они создали условия, в которых расстояние между словом «малы…» и движением левого кулака снизу-вверх оказалось равным нулю.
Хук правой.
Папа говорил — только правый. Левый слишком резкий.
Правый тоже оказался достаточно резким.
Мирна Олдт весила девяносто восемь килограммов тепла и уюта.
Стефани весила пятьдесят четыре килограмма кузнечной работы.
По всем законам физики удар миниатюрной девушки не должен был произвести такого эффекта на женщину почти вдвое тяжелее. По всем законам физики — правильно. Но физика в данном случае не учитывала семь лет молота и наковальни, не учитывала постановку удара, которая у Стефани была, строго говоря, лучше, чем у большинства профессиональных бойцов, просто потому что молот требует той же механики — вложение от плеча, поворот корпуса, вес через переднюю ногу.
Мирна Олдт описала дугу.
Красивую дугу.
Широкую.
Корзинка полетела отдельно — травы рассыпались в воздухе, как маленький ботанический фейерверк.
Ректор Дариус Холм стоял в трёх метрах позади, разговаривал с деканом Зольтом после всеобщей физкультуры и повернулся именно в тот момент, когда девяносто восемь килограммов уюта и тепла устремились к нему с хорошей начальной скоростью.
Он был высоким человеком с хорошей реакцией, тридцатью годами административного опыта и инстинктами, которые никакой административный опыт не вытравит.
Реакции не хватило.
Холм поймал Мирну Олдт.
Точнее, Мирна Олдт поймала Холма — в том смысле, что её траектория пересеклась с его траекторией, и результирующее движение было направлено вниз, и через секунду ректор Академии Семи Шпилей лежал на мощёном дворе с девяносто восемью килограммами травоведения поверх, окружённый рассыпанными травами, выражением человека, который ещё обрабатывает произошедшее, и шпилькой Мирны Олдт, которая каким-то образом оказалась в его бороде.
Двор застыл.
Тишина была громче горна.
Стефани стояла с опущенной рукой и смотрела на результат.
Мозг начал работать — медленно, как нагревается чугун, неохотно, но неизбежно.
«Это преподаватель,» — сказал мозг.
Пауза.
«Я ударила преподавателя.»
Ещё пауза.
«Преподаватель сидит на ректоре. Я ударила преподавателя, которая теперь сидит на ректоре.
Мне восемнадцать лет. Первый курс. Меньше месяца в академии.»
Медвежьи ушки на шапке покачивались, а медведь смотрел все так же невозмутимо.
— О, — сказала Стефани вслух.
Это было не то слово, которое хотелось сказать. Хотелось сказать что-то более точное, более исчерпывающее, что-то, что правильно описывало бы ситуацию. Но «о» вышло само, и оно было честным.
Мирна Олдт тем временем поднималась — с достоинством, надо признать, которое было несколько затруднено тем, что шпильки из её узла разлетелись в разные стороны и волосы теперь рассыпались по плечам. Холм тоже поднимался — молча, с выражением лица, по которому абсолютно невозможно было понять, что он думает, что само по себе говорило о многолетнем административном опыте.
Стефани шагнула вперёд.
— Прошу прощения, — сказала она. Голос был ровным — не потому что ей было не стыдно, а потому что дрожащий голос делу не поможет, а ровный хотя бы информативен. — Это случайность. Я не… я не хотела. Я не подумала. Это рефлекс, он срабатывает раньше, чем я успеваю…
Она остановилась.
Потому что «рефлекс срабатывает раньше, чем я успеваю его остановить» — это объяснение, которое является одновременно правдой и совершенно неудовлетворительным в контексте «я только что отправила преподавателя в полёт на ректора».
— Это был удар правой? — спросил кто-то тихо из толпы.
Это был Эрик Вессен. Он смотрел на Стефани с видом исследователя, делающего заметку.
— Правой, — подтвердил кто-то из студентов.
— Интересно, — сказал Эрик и что-то записал.
Дара стояла с рукой у рта — выражение, которое бывает, когда хочется одновременно ужаснуться и засмеяться, и оба импульса равной силы. Томас наконец открыл оба глаза. Полностью. Даже шире, чем обычно.
Мирна Олдт посмотрела на Стефани.
У неё было лицо человека, который прошёл через несколько стадий реакции очень быстро и сейчас находился на стадии «обрабатываю».
— Ты… — начала она.
— Прошу прощения, — повторила Стефани. — Искренне. Вы сказали слово, которое я… на которое я реагирую. Я понимаю, что это не оправдание. Вы имели в виду хорошее. Я это понимаю. Но реакция случается раньше понимания.
Пауза.
— Какое слово? — спросила Мирна Олдт осторожно.
— «Малышка», — сказала Стефани, покраснев. — Или производные.
— Я не успела договорить.
— Я знаю.
Мирна Олдт смотрела на неё секунду. Потом — совершенно неожиданно — вздохнула с выражением человека, который вспомнил что-то своё.
— У меня была тётушка, — сказала она, — которая не переносила слово «пышка», даже если речь сла о выпечке. Она разбила об голову дядюшки Теодора полный кувшин с молоком. — Пауза. — Кувшин был большой, литра на три.
Стефани смотрела на неё.
— Я не разбиваю кувшины, — сказала она.
— Нет, — согласилась Мирна Олдт, потерев подбородок. — Это, пожалуй, хуже, ведь у тебя отлично поставлен удар.
Холм всё это время молчал.
Он стоял, убрал шпильку из бороды, отряхнул плащ, и смотрел на Стефани с тем выражением, которое она уже начинала знать — «быстрый внутренний расчёт».
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он наконец.
— Да, — сказала Стефани.
— Это второй инцидент за этот месяц.
— Да.
— Оба связаны с одним и тем же словом?
— Да.
Пауза.
— Вы понимаете, что рефлекс такой силы и такой скорости — это не просто привычка? — спросил он.
Стефани открыла рот.
Закрыла.
«Не просто привычка», — повторила она мысленно. — «Что он имеет в виду?»
— Это потенциально магическая реакция, — сказал Вэнн, который появился за плечом ректора с видом человека, который не спал, потому что не успел, — не потому что встал рано, а потому что работал всю ночь. — Зачарование материи на третьем уровне включает взаимодействие с физическими свойствами через намерение. Намерение может быть неосознанным. Особенно в состоянии аффекта.
Стефани смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал.
«Намерение может быть неосознанным», — осознала она медленно. — «То есть когда я бью — я не просто бью. Я могу непроизвольно вкладывать что-то ещё. Может быть, поэтому она так далеко полетела?»
Она посмотрела на свой правый кулак.
Потом на Мирну Олдт, которая была явно жива и невредима, только растрёпана.
Потом на Холма, который тоже был жив и невредим, только с травой в складке плаща.
— Это объясняет разницу в результате, — медленно сказал ректор. — Между тем, что должно было быть, и тем, что получилось.
— Именно, — сказал Вэнн.
— Это плохо.
— Это управляемо, — поправил Вэнн. — При наличии контроля.
Холм кашлянул.
— Курсы самоконтроля, — сказал он, сделав вывод. — Они идут у ментальных магов по вторникам и пятницам. Преподаватель — профессор Ленна Крас. Вы будете их посещать. Это не обсуждается, — добавил он, прежде чем Стефани успела что-то сказать. Хотя она не собиралась возражать. Она смотрела на свой кулак и думала о том, что неосознанное намерение — это, по существу, неуправляемый инструмент.
А неуправляемый инструмент — это опасность.
Это она понимала хорошо. Это было первое, чему учил Грюнвальд: инструмент, который ты не контролируешь, опасен прежде всего для тебя.
— Хорошо, — сказала она.
Мирна Олдт собрала свою корзинку — травы частично подобрала, частично решила, что хватит того, что есть. Посмотрела на Стефани напоследок.
— «Компактная», — сказала она. — Вот правильное слово?
Стефани посмотрела на неё.
— Да, — сказала она. — Компактная — правильное слово.
— Запомнила, — сказала Мирна Олдт с достоинством и пошла к корпусу.
Холм последовал за ней, отряхивая плащ.
Зольт шёл рядом с Холмом с видом человека, который хочет что-то сказать и при этом не хочет ничего говорить, потому что непонятно, что именно здесь уместно.
Двор начал медленно оживать — шёпотом, осторожно, как оживает место после чего-то, что все видели, но ещё не решили, как к этому относиться.
Дара взяла Стефани под руку.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Стефани честно.
— Они оба живы, — сказала Дара. — И невредимы. Это главное.
— Я ударила преподавателя.
— Ты ударила преподавателя, — согласилась Дара. — И у тебя теперь будут дополнительные занятия по вторникам и пятницам.
— И ректор лежал под травоведом.
— Ректор лежал под травоведом, — подтвердила Дара. — Это тоже случилось. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?
— Что?
— Что у тебя была очень сложная ночь, и ты пришла на зарядку в шапке с медвежьими ушками, и у тебя есть неуправляемая магия, и это всё серьёзно и требует работы. — Дара помолчала. — Но ты уже договариваешься с ректором и преподавателями о том, что делать дальше, а не стоишь и не ревёшь. Это тоже что-то.
Стефани посмотрела на неё.
Медвежьи ушки на шапке покачивались.
«Это тоже что-то,» — повторила она мысленно.
Томас подошёл с другой стороны.
— Курсы Ленны Крас, — сказал он. — Я уже занимался с ней. Она хороший преподаватель. Строгий, но хороший. Все, как написано в книге про академию.
— Ты читал о преподавателях? — спросила Стефани.
— Я читал обо всех преподавателях, — сказал Томас. — Перед поступлением. Базовая подготовка.
Эрик закрыл записную книжку.
— Правый удар, — сказал он задумчиво. — Вложение от корпуса. Неосознанное зачарование при аффекте. — Пауза. — Это интересная граница.
— Эрик, — сказала Дара.
— Что?
— Это не граница. Это человек. У которого был сложный день.
— Это не противоречит тому, что это интересная граница, — сказал Эрик с видом человека, которого взаимоисключение несколько удивляет.
Стефани слушала их.
Злость от недосыпа прошла — не вся, но большая часть. Осталось что-то другое: усталость, немного стыда, который она обрабатывала методично, как обрабатывают дефект в металле — осмотреть, понять причину, решить, как исправить, не паниковать.
Неуправляемый инструмент.
Курсы самоконтроля.
Она посмотрела на свой правый кулак последний раз.
— Идём завтракать, — сказала она. — Первое занятие через два часа.
* * *
Первое занятие было математикой.
Стефани пришла с блокнотом, карандашом, и шапкой, которую наконец сняла — уже в коридоре перед аудиторией, убрала в сумку, решив, что для учёбы медвежьи ушки несколько избыточны.
Преподаватель по математике звался Арнт Вейс — сухой, точный человек с указкой, которую он держал как продолжение руки, и манерой писать на доске так, что каждая цифра стояла на своём месте с математической неизбежностью.
Стефани смотрела на доску и чувствовала, как что-то в ней успокаивается.
Цифры были надёжными. Пропорции не менялись в зависимости от того, сколько ты спал. Угол оставался углом. Вес оставался весом.
— Начинаем основы алгебры, — сказал Вейс. — Кто знаком?
Несколько рук поднялись — неуверенно, на половину, из серии — «ну, я слышал о таком».
Стефани подняла руку полностью.
Вейс посмотрел на неё.
— Пропорции? — спросил он.
— Прямая и обратная, — сказала Стефани. — Расчёт веса заготовки через объём и плотность материала, расчёт угла обработки через желаемый профиль.
Вейс посмотрел на неё ещё секунду.
— Кузнечное дело? — спросил он.
— Да.
— Хорошо, — сказал он. Не «удивительно», не «для студентки неплохо». Просто «хорошо» — как математик говорит о правильном ответе. — Тогда вам будет полезно заполнить пробелы в теоретической базе. Практику вы знаете. Язык — нет.
Стефани кивнула.
Это было точно.
Рядом Эрик уже что-то записывал — быстро, своим аккуратным почерком, с пометками на полях. Дара смотрела на доску с видом человека, который видит цифры и надеется, что если смотреть достаточно долго, они сложатся в смысл. Томас решал задачу, которую Вейс ещё не написал — просто предугадал следующий шаг по логике предыдущего.
Занятие шло своим чередом.
Потом — основы магии. Длинный зал, преподаватель в синем плаще, доска с классификацией стихий, история первых зафиксированных магических практик, определения.
Стефани слушала и делала пометки — аккуратно, в том же угловатом стиле. Когда преподаватель дошёл до раздела «зачарование», остановился и посмотрел на аудиторию.
— В этом году у нас есть студент с зачарованием третьего уровня, — сказал он нейтрально. — Это редкость. Теоретический материал по зачарованию я буду давать отдельно, поскольку стандартная программа первого курса его не охватывает в необходимом объёме. Но это будет позже, когда дело дойдет до практики.
Несколько голов повернулось к Стефани.
Она не реагировала. Делала пометку в блокноте.
«Дополнительный теоретический курс по зачарованию,» — записала она. — «Уточнить у куратора Вэнна».
Потом — физика.
Это было лучшее занятие дня.
Преподаватель, немолодой человек по имени Гастон Мирр, начал с простого: что такое сила, что такое масса, что такое ускорение. Базовые вещи. Вещи, которые Стефани знала — но знала руками, знала через молот и металл, знала интуитивно, не зная слов.
Когда Мирр написал на доске формулу и спросил, кто может привести пример из жизни, Стефани подняла руку.
— Молот, — сказала она. — Чем тяжелее молот и чем быстрее его опускаешь, тем сильнее удар по металлу. Но при этом слишком тяжёлый молот замедляет удар, и результат хуже, чем с более лёгким, которым можно ударить быстрее.
Мирр смотрел на неё.
— Именно, — сказал он. — Это баланс между массой молота и скоростью удара для максимального импульса. — Пауза. — Вы это знали?
— Я это делала, — сказала Стефани. — Слов не знала.
— Теперь будете знать, — сказал Мирр — и в его голосе было то же самое, что у Вейса: не восхищение, а удовлетворение точного человека, который нашёл точное место для точной вещи.
* * *
Вечером, уже в кузнице, Стефани сидела у верстака с блокнотом.
Горн горел — тихо, на малом огне, просто чтобы было тепло и чтобы мастерская оставалась живой.
Она листала записи за день.
Математика — язык для того, что она считала руками.
Физика — язык для того, что она делала телом.
Основы магии — язык для того, чего она ещё не понимала.
Курсы самоконтроля — инструмент для того, что работало само и неправильно.
«Неуправляемый инструмент опасен прежде всего для того, кто им пользуется», — написала она в блокноте. — «И для тех, кто рядом.»
Подчеркнула.
Потом написала ниже: «Мирна Олдт — спросить на следующей неделе про свойства ольховой коры в закалочных растворах. Вероятно, знает».
Потом добавила: «Извиниться нормально. Не просто «прошу прощения», как в пять утра перед ректором».
Потом закрыла блокнот.
Достала медальон.
Повертела в пальцах.
Металл был тёплым от кармана — не от горна, просто от тепла тела.
За окном академия засыпала — постепенно, по корпусам, огни гасли один за другим. В библиотечном корпусе свет не погас — там, кажется, горел всегда.
Стефани положила медальон на верстак.
Посмотрела на него.
Маленький, грубоватый, с угловатой буквой «С». Восемнадцатый из восемнадцати. Самый новый.
«Нужно сделать девятнадцатый», — подумала она. — «Для Мирны Олдт. В качестве нормального извинения. Что-то с травами — она любит травы. Пустышник или чертополох, красиво смотрятся в металле, если знать, как бить».
Это была конкретная задача.
Конкретные задачи всегда лучше абстрактных переживаний.
Она встала, взяла блокнот снова и начала набрасывать эскиз.
Сегодня мне приснился дом. Не та квартира, которую я на излёте четвёртого десятка оформил в ипотеку, а старый барачного типа, в который мы с семьёй переехали в середине 90-х, спасаясь от ужасов оголтелого национализма одной из бывших союзных республик.
Во сне отец, ещё живой и здоровый, говорит: "Что-то мы давно не готовили пельменей!"
Роли распределены уже давно: отец готовит фарш, а я, как старший сын, замешиваю тесто. Вымешивать приходится долго, тщательно, давая в перерыве "отдохнуть". Рецепт прост, даже ребёнок справится: соль, вода, мука. Иногда, когда есть возможность, яйцо для крепости. В фарше тоже ничего лишнего: мясо (какое есть), жир или сало (при необходимости), лук (много), соль и чёрный перец.
Мама отрезает от настоявшегося теста кусок и раскатывает его в длинную колбаску, которую шинкует на пятачки. Младший брат обваливает эти пятачки в муке и плющит их, подготавливая к формовке. Только так. Исключительно руками. Никаких пельменниц.
Мама, смеясь, рассказывает, как отец в первый же месяц после свадьбы выкинул пельменницу в окно и запретил даже думать о ней. Рассказ этот мы слышим уже не в первый раз, но всё равно улыбаемся.
Параллельно рассказу мама раскатывает получившиеся пятачки пустой стеклянной бутылкой. Скалка потерялась при переезде, а на новую нет денег, зарплату в деревне выдают (когда выдают) молоком, мукой и сахаром.
Опытные руки делают почти идеально круглые блинчики, в которые мы упаковываем фарш. Это работа уже для всех. Лепить нужно тщательно, иначе пельмень при варке распадётся, а виновник получит "леща" от отца. Чей пельмень развалился, угадать несложно: у родителей оказий не случается, а брат лепит такие кривые и несуразные пельмени, что их с лёгкой руки отца иначе как "лизунами" мы не называем.
Незаметно леплю пельмень с кусочком теста вместо начинки. Это "сюрприз". Опытным путём проверено, что этот пельмень всплывёт первым, и без сомнения именно его отец выловит, когда будет проверять партию на готовность. Хихикаю в предвкушении.
Готовые пельмени выкладываются в огромное металлическое блюдо "лаган". Прямо на пол стелится простыня, и мы все садимся вокруг импровизированного "дастархана". Рядом с блюдом стоит пиала с фирменной отцовской примочкой: свежевыдавленный красный перец маленький но очень злой (он всегда растёт у нас на подоконнике), уксус и вода. Без неё пельмени — не пельмени.
Два организованных разнонаправленных потока толпы разделили улицу на две равные части. Служители закона, клерки, студенты и простые работяги, все в одинаковых светло-серых костюмах, с одинаковыми улыбками на, конечно же, разных лицах.
Все они были счастливы! Ведь иначе и быть не могло, директива 13-71 кодекса продуктивного сообщества прямо гласила: «Счастливый гражданин на 30% эффективнее несчастливого и на 75% эффективнее несчастного. Каждый добропорядочный гражданин обязан быть счастливым!». Счастливым был и Никон. Этим светлым солнечным утром он передвигался в общем потоке в сторону редакции газеты «Июльский вестник». Парадоксально, но выходила газета регулярно и в другие месяцы. Просто дирекция решила, что такое название даёт позитивный настрой даже самым неприятным новостям.
Никон прошёл через проходную, посмотрел на большое информационное табло с дежурной надписью «Средний уровень счастья граждан равен 114 единицам». Хороший показатель. Значит и новости сегодня можно писать нейтральные, возможно даже скучноватые, дабы не приедались хорошие. Их редакция приберегала на случаи, когда показатель падал ниже сотни.
Стоило Никону подойти к своему рабочему столу, его наручный монитор взволнованно завибрировал о неприемлемом повышении уровня стресса. Никон даже не сразу понял почему, но потом осознал, что смотрит на жёлтый бумажный ярлычок, приклеенный к центру стола. Вызов «на ковёр». Редко, когда это делалось от хорошей жизни. Никон положил свой кожаный портфель на стул, и сразу направился на управленческий этаж.
– Присаживайтесь, – даже не взглянув на вошедшего Никона бросил старший управляющий. Низкий, толстый, лысеющий и всегда с печальным лицом. По документам его уровень счастья никогда не снижался до критической отметки, хотя, мешки под глазами и полное отсутствие даже намёка на улыбку говорили об обратном.
– Доброе утро, Синеж Евменьевич! – голос Никона слегка дрожал. Он сел на стул перед своим начальником и смиренно сложил руки на колени.
– Доброе. Последнее время ваша эффективность значительно снизилась. Вы принимаете фелицитин?
– Нет, не было необходимости.
– С сегодняшнего дня пропейте курс. И завтра проснитесь в хорошем настроении!
– Слушаюсь!
Никон встал и молча вышел из кабинета управляющего и вернулся к своему рабочему месту. Он вынул из портфеля индивидуальный фелицитаметер. Трясущимися руками извлёк тест полоску, проткнул палец ланцетом и выдавил каплю крови. Десять секунд долгого ожидания, пока прибор проводил свои измерения, и вот, на экране отобразился результат: семьдесят восемь единиц. На десять пунктов ниже критической отметки! Сердце начало колотиться как бешеное, словно испуганный заяц, попавший в капкан, пыталось вырваться из грудной клетки.
Никон срочно достал из портфеля небольшую стеклянную баночку с таблетками и заглотил сразу две. Через минуту сердцебиение выровнялось, нахлынувший адреналин отпустил свою холодную хватку и Никон, сделав несколько глубоких вдохов, снова воспользовался фелицитаметром: восемьдесят девять единиц. «Что же, хорошо. Так лучше», – пробормотал он себе под нос, и принялся, наконец-то, за работу.
Вечером пришлось немного задержаться, чтобы нагнать отставание в планах по статьям, и возвращался Никон уже не в организованном потоке сограждан, а в одиночестве. Накрапывал слабый дождь, приятно охлаждая разогретые щёки.
Никон сунул руку в карман пиджака и наткнулся на флакон с фелицитином. О чём-то задумавшись, он споткнулся о небольшой камень и выронил пузырёк. А тот, с радостным звоном ударился об асфальт и тут же укатился в ливнёвку вместе с потоком дождевой воды.
«Да что ж такое!», – Никон тут же бросился на землю, сунул руку в отверстие слива, но сколько он не шарился в темноте и пустоте, ничего, кроме мусора и грязной воды нащупать так и не смог.
Утро ударило по голове ужасный грохочущим звуком будильника. Синеж Евменьевич дал чёткое и понятное распоряжение: проснуться в хорошем настроении. Задание было провалено. Фелицитаметр показал шестьдесят пять единиц. Руки слегка тряслись, но сделать ничего с этим сейчас было нельзя. Последний пузырёк фелицитина исчез в канализации прошлым вечером. «Зайду в аптеку по дороге на работу», – пробормотал Никон себе под нос и встал с кровати.
Пополнить запасы фелицитина, правда, ему так и не пришлось. Стоило выйти на улицу и повернуться в сторону работы, к нему подошёл мужчина в тумно-сером костюме. Незнакомец молча положил Никону руку на плечо и жестом указал на припаркованную неподалёку машину.
Нерадивого нарушителя показателя счастья увезли в сторону, противоположную от редакции «Июльского вестника».
Информационное табло показывало средний уровень счастья в одну сотню и двадцать пять единиц. Высокий показатель. Значит, все граждане счастливы! Партия на правильном пути!
Попробовала бы - да. А вот дальше смотря по результатам пробы :). Но тут сам процесс приготовления наверное больше впечатлений дал, чем результат
Присоединяйся) готова выслать тебе хуевые ингредиенты 😁