-- Мир строится на алгоритмах - пожилой преподаватель стоял у доски и держал мел в руках - алгоритмы они везде, где то они гибкие, где то нет, но алгоритмы есть везде. Аудитория слушала молча, откровенно скучала, весна хорошая погода, а тут речь про алгоритмы. -- Нельзя сварить борщ, не следуя алгоритму, нет конечно вы что то сварите, если сначала бросите например капусту, потом мясо, а потом карточку, которую ещё забудете почистить, но на сколько это будет борщ? Нельзя например доехать до дома, если попытаться сначала повернуть налево, а потом завести автомобиль. И так далее. Не надо думать, что алгоритмы они только в математике или скажем информатике, алгоритмы есть везде, просто надо их видеть и понимать. Именно поэтому математика царица наук, она учит строить и понимать алгоритмы. Прозвенел звонок, аудитория разу зашумела, преподаватель казался потерялся, стоял молча и смотрел в одну точку. -- Ах да- очнулся он- о чём это я? Может вопросы есть? Руку поднял парень, рыжие волосы, веснушки на носу. Аудитория была явно недовольно, но затихла --Да прошу --Вы говорите, что алгоритмы везде, а есть алгоритм счастья? -- Алгоритм счастья - мужчина попробовал на вкус словосочетание - а это очень хороший вопрос. И пожалуй вы на него мне сами и ответите все через неделю. Он рассеяно положил мел, обтёр руки об штаны. Аудитория опустела и только сейчас он понял, что он тут не работает, что это пригласительная лекция для колледжа, значит ответов ждать не стоит. Он собрал свой портфель и вышел из аудитории, немного хмурясь направился в кабинет, где должен был получить соответствующие документы и отправиться домой.
Дома, приготовив чай он уселся и смотрел в окно, не думая ни о чём, просто пил чай и смотрел в окно. Он остался один, уже как три года. Нет, по документам где то там есть дочка, которая конечно любит отца, звонит ему в основном по праздникам, но после смерти жены он остался один. И мир, который был ему понятен и прост, резко стал другим. Таким чужим. Раньше он был уверен, что 2+2 всегда 4. На любом языке мира или вселенной, звучит может быть иначе, но суть она всегда одна. А вот теперь, зуб на это поставить он был не готов, хотя и зубы сейчас далеко не такие как в молодости. Поднёс кружку к губам пытаясь сделать глоток понял, что чай закончился. Глянул в кружку, с некой обидой, встал и сделал ещё одну порцию. Сел обратно и снова уставился в окно. Нет, мир стал ломаться чуть раньше, за год до смерти. Да, за год до смерти. Врать можно многим, но только не себе. Да именно тогда он шёл домой, вмести с ним шёл дождь и срывался снег. Ветер решил устроить ему приключение, а потом сломал дерево. То самое между прочим, которое он просил спилить уже пол года у комунальщиков, но какая уже разница? Так вот, дерево сломалось, падая порвало провод. Провод упал в лужу, где как раз находился он, своей личной персоной. Повезло, что питание почти сразу пропало, но ему хватило. Он упал, ударился головой и почувствовал, как насос именуемый сердце засбоил. Прям в луже сел, он пару раз ударил в область сердце кулаком и вроде как восстановился ритм. Придя домой весь мокрый и злой, он рычал на весь белый свет и даже на ту, кого сейчас так не хватает. Незаметная слеза потекла из уголка глаза, проскользила по небритой щеке, он не особо обращая смахнул её и сделал глоток чая. Да именно в ту ночь, он впервые увидел нити. Нитей было много, они были разные. По толщине, свету, яркости. Именно тогда он увидел клубок фиолетовых ниток в районе живота своей супруге. Он испугался, включил свет, она проснулась не понимая, что случилось. Нити пропали, но привкус остался. Он месяц уговаривал сходить её в больницу, но опоздал, да и если бы сразу послушала вряд ли бы тоже успели. Врач сказал, что рак поджелудочной самый коварный и опасный. С того времени он почти не видел этих нитей, но они вернулись сразу после смерти. И почти всё время теперь были с ним. Сделал глоток чая -- Алгоритм счастья - резко вспомнил он - надо же такое спросить Что то показало, но он не понял что. Посидел и повторил -- Алгоритм счастья и правда одна нить не очень сильно, но отреагировала на его слова. -- Алгоритм Ничего --Счастье Ничего -- Алгоритм счастья И снова мерцание. --Интересно
Сказал он и замолчал --Ладно, почему бы и нет? - спросил он сам себя, оделся и вышел на улицу. Остановился у столба, рядом с которым проходила та самая желтая нить. -- Алгоритм счастья Лёгкая пульсация в ответ. Он хмыкнул и пошёл куда вела нить, периодически тревожа нить своими высказываниями. Шел он долго, устал. Осмотрелся и запомнил место. Поехал домой отдыхать. На следующий день проверил что нить на месте, всё так же отзывается. Прикинул, что он всё время двигался прямо, а потом решил попробовать бинарный поиск ну или его вариацию. Сел на общественный транспорт проехал до конца проспекта, вышел осмотрелся. Пошептал "заклинание", нашел. Выдохнул присмотрелся прикидывая направление. Поехал дальше. И каждый раз неизменно находил её Уже на последней остановке, в самом конце города, потратив больше получаса пытаясь найти нить, он наконец то решил, что проехал её коней, а значит теперь надо вернуться назад. Отметил куда надо вернуться, ощутил усталость и решил отложить это на завтра. Заказа себе такси сел и поехал назад. Во время дороги, он всё шептал слова и смотрел вокруг. Колебание заметил, когда проехал треть пути от конечной точки и точки когда в последний раз видел нить, сделал пометку в голове и задремал.
На следующий день, его поразили сомнения, зачем он идёт и что он там найдет. Боролся с ними до обеда, пообедав простой суп, который он готовил уже долгое время поехал к точке X. Найдя нить, он пошёл за ней и к удивлению через метров сто она резко повернула под прямым углом влево. Он пошёл за ней и упёрся в какое то старое здание. Нить заходила внутрь и не выходила, потянул ручки и дверь открылась. Там стоял человек в спец одежде, что то делал в щитке. -- Отец ты чего тут? Ремонт Но он не шевелился, он видел что нить заходила в тот самый щиток и этот самый мастер держал нить каким то странным инструментов. Мастер проследил взгляд мужчины и выругался -- Да быть не может, ты видишь? -- Да вижу. Алгоритм счастья Нить запульсировала и вырвалась из инструмента мастера. --Да вот же зараза. Вот кто тут мне третий день всё ломает. Мужик ты прекращай мне это. -- Если бы я знал - устало проговорил он -- Так тем более прекращай. -- Не могу - он развёл руками- интересно же -- Интересно ему. Так сейчас подожди чуток. Он схватил нить, быстро к чему то присоединил, закрыл шкаф, направился на улицу и подтолкнул его. -- Сложно объяснить, тем более и сам то до конца не понимаю. Но это как сказать - он обвёл руками пустое пространство, но было понятно, что речь про нити - нить нашего мира. -- Нити нашего мира. Теория струн? -- Не, тут физики ошиблись, но сперва мы были в шоке если честно. А может кто то подобный тебе что то увидел. -- Так и что это за нити мира? -- А что такое нити? -- Ну... -- Вот именно что ну. Держится мир на этих нитях, или нити на мире не знаю, я человек маленький искать вот такие "аварии" и исправлять их, а дальше пусть сами разбираются. ....
Я если честно "сдулся" и не успею ничерта мысли не идут, продолжения истории не знаю, но срок прошли, а потому вот так. может быть когда нибудь потом я вернусь к этому.. Потенциал мне кажется у этого есть.
Ну, строго говоря, не совсем «легла» — скорее «добралась до кровати в жилой части флигеля, не снимая рабочих штанов, и горизонтально продолжила думать о катке». Разница принципиальная. Она не просто ложилась спать — она временно переместила рабочий процесс в горизонтальное положение.
Каток не давал покоя.
Трещина шла по боковой поверхности под углом в двадцать — может, двадцать два — градуса к оси. Это важно, потому что угол определяет, как именно металл будет вести себя при нагреве: неравномерно, с расширением именно там, где меньше всего нужно. Чугун — материал капризный, почти злопамятный. Он помнит каждую трещину, каждый неправильный нагрев, каждую попытку починить его слишком быстро.
С чугуном нельзя торопиться.
Это она усвоила в одиннадцать лет, когда попыталась починить треснувшую чугунную сковородку из кухни — просто потому что было интересно, просто потому что трещина казалась небольшой. Сковородка рассыпалась на три части прямо в руках. Мама тогда сказала что-то про неосторожность. Папа сказал что-то про «ну хоть попробовала». Мастер Грюнвальд, которому она потом рассказала, сказал: «Чугун — это не сталь. Сталь можно уговорить. Чугун нужно обмануть».
Она лежала и думала, как обмануть каток.
За окном было темно — та особая академическая темнота, когда всё большое здание рядом спит, и тишина стоит такая, что слышно, как оседает камень. Изредка что-то шуршало во внутреннем дворе — может, ветер, может, что-то живое, у академий всегда есть своя живность.
Горн остыл. Она потушила его правильно, медленно, как положено. Теперь он тихо тикал, остывая окончательно — металл и кирпич всегда тикают при охлаждении, это нормально, это просто физика, кристаллическая решётка перестраивается.
Стефани прислушивалась к этому тиканью, как слушают колыбельную.
Последнее, что она подумала перед тем, как наконец провалиться в сон — что для первого прогрева чугунного катка нужна температура не выше тёмно-красного каления. Медленно. Терпеливо. Обмануть.
Потом — сон.
Глубокий, тяжёлый, честно заработанный.
* * *
Ту-тууууум.
Стефани подскочила с кровати прежде, чем мозг успел проснуться.
Тело среагировало раньше — рефлекс кузнеца, когда резкий звук в мастерской означает либо что-то упало, либо что-то лопнуло, либо что-то, что не должно гореть, начало гореть. Она уже стояла на ногах, уже оглядывалась — где горн, где металл, что случилось?
Горн стоял спокойно. Металл лежал на месте. Ничего не горело.
Ту-тууууууум.
Звук шёл снаружи.
Она посмотрела в окно.
Внутренний двор академии, который час назад был пустым и тихим, сейчас был… другим. Там стояли люди. Много людей. В разной степени одетости и разной степени готовности к существованию — кто-то стоял ровно, кто-то явно держался за соседа из соображений равновесия, кто-то смотрел в небо с выражением «я не понимаю, почему я здесь и как это остановить».
Посреди двора стоял физрук.
С горном.
Не с кузнечным, нет — с маленьким охотничьим горном, блестящим, явно любимым, явно используемым именно для этой цели регулярно и с удовольствием. Физрук держал его с видом человека, которому утро приносит искреннюю радость, и эту радость он считал своим профессиональным долгом распространять на окружающих независимо от их желания.
Ту-туууууум.
Стефани посмотрела на маленькое окошко в спальне.
За окошком было серое предрассветное небо. Не утро. Даже не намёк на утро. Просто ночь, которая слегка посветлела и решила, что этого достаточно.
«Который час», — подумала она. — «Это что вообще происходит.»
Это был не вопрос. Это было состояние.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна — и обнаружила на голове нечто.
Мама подарила шапку перед отъездом.
«Для сна», — сказала Леонора Лютенберг, доставая из сумки предмет, который Стефани сначала приняла за маленького зверя. — «Уши мёрзнут ночью, когда холодно. И вообще — для уюта».
Шапка была вязаной. Тёплой. С ушками.
С круглыми медвежьими ушками сверху и маленькой вышитой мордочкой над козырьком — нос-пуговка, глаза-бусины, выражение абсолютного медвежьего спокойствия. Мама явно делала её сама или заказывала у кого-то, кто понимал, что «для уюта» означает «максимально мягко и максимально нелепо, потому что дома можно».
Дома — можно.
Стефани одевала её каждую ночь с тех пор, как получила, потому что шапка была тёплой и пахла домом — слегка лавандой от маминого шкафа, слегка чем-то металлическим, что пропитало все вещи в доме Фламберг-Лютенбергов за годы.
Сейчас шапка сидела на голове набекрень — одно медвежье ушко торчало вверх, другое смялось. Но выражение медвежьей мордочки было невозмутимым.
Ту-туууууум.
— Иду, — мрачно сказала Стефани в пространство.
Взяла куртку. Надела сапоги.
Шапку снимать не стала.
Не потому что забыла — просто в пять утра, после трёх часов сна, после ночи с чугунным катком, решение снимать или не снимать шапку находилось в той категории вещей, которые мозг отказывался обрабатывать. Есть задачи важные. Шапка — не важная задача.
Она вышла во двор.
* * *
Двор был полон народу.
Первокурсники — все, судя по всему, потому что физрук, как выяснилось, ходил по корпусам лично, и его горн был слышен из любой точки академии. Рядом с первокурсниками стояли, что несколько неожиданно, второкурсники. И третьекурсники. И — Стефани потёрла глаза, решив, что не так поняла, — несколько преподавателей.
Не все. Но некоторые.
Общеакадемическая зарядка, как выяснилось чуть позже из разговора рядом стоящих, была традицией. Старой традицией, введённой ещё третьим ректором академии, который считал, что магический дар — это хорошо, но тело должно работать независимо от того, есть у тебя магия или нет. Традиция пережила семь ректоров, двадцать три реформы учебного плана и один инцидент с перемещением шпиля. Физрук с горном был её живым воплощением и раз в год проводил ее минута в минуту.
Его звали, как выяснилось, Бруно Кестер. Но студенты за глаза называли его «Горн» — и не только потому что горн был его неотъемлемым атрибутом.
Дара стояла рядом — в пальто поверх ночной рубашки, в штанах для верховой езды, с волосами, собранными в нечто, что утром казалось достаточным. Увидела Стефани и открыла рот.
Томас стоял с закрытыми глазами — не спал, просто экономил ресурсы.
Эрик выглядел, как ни странно, вполне бодро — маги воздуха, похоже, чувствовали утренний холод иначе, как что-то родное.
— У тебя, — сказала Дара тихо, — на голове…
— Шапка, — сказала Стефани.
— Она с ушками.
— Я знаю.
— С медвежьими ушками.
— Дара.
— Да?
— Сейчас пять утра.
— Да, — согласилась Дара после паузы. — Ты права. Очень милая шапка.
Томас приоткрыл один глаз. Посмотрел на шапку. Закрыл.
— Функционально, — сказал он.
Эрик смотрел в сторону горизонта с записной книжкой наготове — судя по всему, утренний воздух над академией имел какие-то особые характеристики, которые стоило зафиксировать.
Кестер прошёлся вдоль рядов с видом человека, которому нравится то, что он видит, даже если то, что он видит — это двести сонных студентов и несколько не менее сонных преподавателей.
— Доброе утро! — сказал он голосом, в котором «доброе» было абсолютно искренним и оттого особенно несправедливым.
Двор ответил нестройным бормотанием.
— Жалко что нас так мало, но я горжусь, что вы пришли соблюсти традиции академии! А теперь бег! Четыре круга! Начали!
Двор двинулся.
Стефани бежала в шапке с медвежьими ушками, которые при каждом шаге слегка подпрыгивали, как живые. Рядом пыхтела Дара. Томас бежал с закрытыми глазами — не полностью закрытыми, приоткрытыми ровно настолько, чтобы не врезаться в кого-нибудь.
После второго круга Стефани почувствовала, как сон отступает.
Это была одна из неприятных правд о физической нагрузке: она работала. Не хотелось признавать это в пять утра, но кровь начала двигаться, голова начала проясняться, и то угрюмое «зачем я здесь» сменилось более деловым «ладно, раз уже встала, можно и побегать».
После четвёртого круга — упражнения.
После упражнений — Кестер объявил, что все свободны до первого занятия.
Двор начал рассасываться. Медленно, как густой металл, вытекающий из ковша.
* * *
Именно в этот момент появилась она.
Преподавательница по травоведению звалась Мирна Олдт.
Это была женщина, которая вызывает мысль «уютно» — округлая, тёплая, с лицом человека, который любит чай, варенье и долгие разговоры о свойствах растений. Волосы — светло-рыжие с легкой сединой, собранные в объёмный узел, из которого торчало несколько шпилек и одна засохшая веточка чего-то ароматного, что, вероятно, было образцом для урока. Шаль поверх преподавательского плаща. В руках — корзинка.
Она была… По всей видимости, «пышная» — это было слово, которое подходило ей совершенно точно, без обидного подтекста, просто как точное описание: пышная, как хорошо поднявшийся и горячий хлеб, как всё, что сделано с запасом и от этого надёжно.
Примерно девяносто восемь килограммов тепла, уюта и искренней любви к студентам и травоведению.
Она шла через двор, улыбаясь утру с той искренностью, которая бывает у людей, для которых пять утра — нормальное время.
Увидела Стефани.
Остановилась.
Посмотрела на шапку с медвежьими ушками — на невысокую фигуру в куртке, на заспанное лицо, на ушки, которые ещё покачивались после бега.
Лицо преподавательницы сделало то, что делают лица добрых людей при виде чего-то, что они считают очаровательным: оно расплылось в улыбке, глаза потеплели, и она сделала шаг вперёд с интонацией человека, который собирается сказать что-то ласковое.
— Ой, какая милая малы…
Стефани не думала.
Это важно — она снова не думала. Три часа сна, чугунный каток, медвежья шапка, пять утра — все вместе они создали условия, в которых расстояние между словом «малы…» и движением левого кулака снизу-вверх оказалось равным нулю.
Хук правой.
Папа говорил — только правый. Левый слишком резкий.
Правый тоже оказался достаточно резким.
Мирна Олдт весила девяносто восемь килограммов тепла и уюта.
Стефани весила пятьдесят четыре килограмма кузнечной работы.
По всем законам физики удар миниатюрной девушки не должен был произвести такого эффекта на женщину почти вдвое тяжелее. По всем законам физики — правильно. Но физика в данном случае не учитывала семь лет молота и наковальни, не учитывала постановку удара, которая у Стефани была, строго говоря, лучше, чем у большинства профессиональных бойцов, просто потому что молот требует той же механики — вложение от плеча, поворот корпуса, вес через переднюю ногу.
Мирна Олдт описала дугу.
Красивую дугу.
Широкую.
Корзинка полетела отдельно — травы рассыпались в воздухе, как маленький ботанический фейерверк.
Ректор Дариус Холм стоял в трёх метрах позади, разговаривал с деканом Зольтом после всеобщей физкультуры и повернулся именно в тот момент, когда девяносто восемь килограммов уюта и тепла устремились к нему с хорошей начальной скоростью.
Он был высоким человеком с хорошей реакцией, тридцатью годами административного опыта и инстинктами, которые никакой административный опыт не вытравит.
Реакции не хватило.
Холм поймал Мирну Олдт.
Точнее, Мирна Олдт поймала Холма — в том смысле, что её траектория пересеклась с его траекторией, и результирующее движение было направлено вниз, и через секунду ректор Академии Семи Шпилей лежал на мощёном дворе с девяносто восемью килограммами травоведения поверх, окружённый рассыпанными травами, выражением человека, который ещё обрабатывает произошедшее, и шпилькой Мирны Олдт, которая каким-то образом оказалась в его бороде.
Двор застыл.
Тишина была громче горна.
Стефани стояла с опущенной рукой и смотрела на результат.
Мозг начал работать — медленно, как нагревается чугун, неохотно, но неизбежно.
«Это преподаватель,» — сказал мозг.
Пауза.
«Я ударила преподавателя.»
Ещё пауза.
«Преподаватель сидит на ректоре. Я ударила преподавателя, которая теперь сидит на ректоре.
Мне восемнадцать лет. Первый курс. Меньше месяца в академии.»
Медвежьи ушки на шапке покачивались, а медведь смотрел все так же невозмутимо.
— О, — сказала Стефани вслух.
Это было не то слово, которое хотелось сказать. Хотелось сказать что-то более точное, более исчерпывающее, что-то, что правильно описывало бы ситуацию. Но «о» вышло само, и оно было честным.
Мирна Олдт тем временем поднималась — с достоинством, надо признать, которое было несколько затруднено тем, что шпильки из её узла разлетелись в разные стороны и волосы теперь рассыпались по плечам. Холм тоже поднимался — молча, с выражением лица, по которому абсолютно невозможно было понять, что он думает, что само по себе говорило о многолетнем административном опыте.
Стефани шагнула вперёд.
— Прошу прощения, — сказала она. Голос был ровным — не потому что ей было не стыдно, а потому что дрожащий голос делу не поможет, а ровный хотя бы информативен. — Это случайность. Я не… я не хотела. Я не подумала. Это рефлекс, он срабатывает раньше, чем я успеваю…
Она остановилась.
Потому что «рефлекс срабатывает раньше, чем я успеваю его остановить» — это объяснение, которое является одновременно правдой и совершенно неудовлетворительным в контексте «я только что отправила преподавателя в полёт на ректора».
— Это был удар правой? — спросил кто-то тихо из толпы.
Это был Эрик Вессен. Он смотрел на Стефани с видом исследователя, делающего заметку.
— Правой, — подтвердил кто-то из студентов.
— Интересно, — сказал Эрик и что-то записал.
Дара стояла с рукой у рта — выражение, которое бывает, когда хочется одновременно ужаснуться и засмеяться, и оба импульса равной силы. Томас наконец открыл оба глаза. Полностью. Даже шире, чем обычно.
Мирна Олдт посмотрела на Стефани.
У неё было лицо человека, который прошёл через несколько стадий реакции очень быстро и сейчас находился на стадии «обрабатываю».
— Ты… — начала она.
— Прошу прощения, — повторила Стефани. — Искренне. Вы сказали слово, которое я… на которое я реагирую. Я понимаю, что это не оправдание. Вы имели в виду хорошее. Я это понимаю. Но реакция случается раньше понимания.
Пауза.
— Какое слово? — спросила Мирна Олдт осторожно.
— «Малышка», — сказала Стефани, покраснев. — Или производные.
— Я не успела договорить.
— Я знаю.
Мирна Олдт смотрела на неё секунду. Потом — совершенно неожиданно — вздохнула с выражением человека, который вспомнил что-то своё.
— У меня была тётушка, — сказала она, — которая не переносила слово «пышка», даже если речь сла о выпечке. Она разбила об голову дядюшки Теодора полный кувшин с молоком. — Пауза. — Кувшин был большой, литра на три.
Стефани смотрела на неё.
— Я не разбиваю кувшины, — сказала она.
— Нет, — согласилась Мирна Олдт, потерев подбородок. — Это, пожалуй, хуже, ведь у тебя отлично поставлен удар.
Холм всё это время молчал.
Он стоял, убрал шпильку из бороды, отряхнул плащ, и смотрел на Стефани с тем выражением, которое она уже начинала знать — «быстрый внутренний расчёт».
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он наконец.
— Да, — сказала Стефани.
— Это второй инцидент за этот месяц.
— Да.
— Оба связаны с одним и тем же словом?
— Да.
Пауза.
— Вы понимаете, что рефлекс такой силы и такой скорости — это не просто привычка? — спросил он.
Стефани открыла рот.
Закрыла.
«Не просто привычка», — повторила она мысленно. — «Что он имеет в виду?»
— Это потенциально магическая реакция, — сказал Вэнн, который появился за плечом ректора с видом человека, который не спал, потому что не успел, — не потому что встал рано, а потому что работал всю ночь. — Зачарование материи на третьем уровне включает взаимодействие с физическими свойствами через намерение. Намерение может быть неосознанным. Особенно в состоянии аффекта.
Стефани смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал.
«Намерение может быть неосознанным», — осознала она медленно. — «То есть когда я бью — я не просто бью. Я могу непроизвольно вкладывать что-то ещё. Может быть, поэтому она так далеко полетела?»
Она посмотрела на свой правый кулак.
Потом на Мирну Олдт, которая была явно жива и невредима, только растрёпана.
Потом на Холма, который тоже был жив и невредим, только с травой в складке плаща.
— Это объясняет разницу в результате, — медленно сказал ректор. — Между тем, что должно было быть, и тем, что получилось.
— Именно, — сказал Вэнн.
— Это плохо.
— Это управляемо, — поправил Вэнн. — При наличии контроля.
Холм кашлянул.
— Курсы самоконтроля, — сказал он, сделав вывод. — Они идут у ментальных магов по вторникам и пятницам. Преподаватель — профессор Ленна Крас. Вы будете их посещать. Это не обсуждается, — добавил он, прежде чем Стефани успела что-то сказать. Хотя она не собиралась возражать. Она смотрела на свой кулак и думала о том, что неосознанное намерение — это, по существу, неуправляемый инструмент.
А неуправляемый инструмент — это опасность.
Это она понимала хорошо. Это было первое, чему учил Грюнвальд: инструмент, который ты не контролируешь, опасен прежде всего для тебя.
— Хорошо, — сказала она.
Мирна Олдт собрала свою корзинку — травы частично подобрала, частично решила, что хватит того, что есть. Посмотрела на Стефани напоследок.
— «Компактная», — сказала она. — Вот правильное слово?
Стефани посмотрела на неё.
— Да, — сказала она. — Компактная — правильное слово.
— Запомнила, — сказала Мирна Олдт с достоинством и пошла к корпусу.
Холм последовал за ней, отряхивая плащ.
Зольт шёл рядом с Холмом с видом человека, который хочет что-то сказать и при этом не хочет ничего говорить, потому что непонятно, что именно здесь уместно.
Двор начал медленно оживать — шёпотом, осторожно, как оживает место после чего-то, что все видели, но ещё не решили, как к этому относиться.
Дара взяла Стефани под руку.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала Стефани честно.
— Они оба живы, — сказала Дара. — И невредимы. Это главное.
— Я ударила преподавателя.
— Ты ударила преподавателя, — согласилась Дара. — И у тебя теперь будут дополнительные занятия по вторникам и пятницам.
— И ректор лежал под травоведом.
— Ректор лежал под травоведом, — подтвердила Дара. — Это тоже случилось. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?
— Что?
— Что у тебя была очень сложная ночь, и ты пришла на зарядку в шапке с медвежьими ушками, и у тебя есть неуправляемая магия, и это всё серьёзно и требует работы. — Дара помолчала. — Но ты уже договариваешься с ректором и преподавателями о том, что делать дальше, а не стоишь и не ревёшь. Это тоже что-то.
Стефани посмотрела на неё.
Медвежьи ушки на шапке покачивались.
«Это тоже что-то,» — повторила она мысленно.
Томас подошёл с другой стороны.
— Курсы Ленны Крас, — сказал он. — Я уже занимался с ней. Она хороший преподаватель. Строгий, но хороший. Все, как написано в книге про академию.
— Ты читал о преподавателях? — спросила Стефани.
— Я читал обо всех преподавателях, — сказал Томас. — Перед поступлением. Базовая подготовка.
Эрик закрыл записную книжку.
— Правый удар, — сказал он задумчиво. — Вложение от корпуса. Неосознанное зачарование при аффекте. — Пауза. — Это интересная граница.
— Эрик, — сказала Дара.
— Что?
— Это не граница. Это человек. У которого был сложный день.
— Это не противоречит тому, что это интересная граница, — сказал Эрик с видом человека, которого взаимоисключение несколько удивляет.
Стефани слушала их.
Злость от недосыпа прошла — не вся, но большая часть. Осталось что-то другое: усталость, немного стыда, который она обрабатывала методично, как обрабатывают дефект в металле — осмотреть, понять причину, решить, как исправить, не паниковать.
Неуправляемый инструмент.
Курсы самоконтроля.
Она посмотрела на свой правый кулак последний раз.
— Идём завтракать, — сказала она. — Первое занятие через два часа.
* * *
Первое занятие было математикой.
Стефани пришла с блокнотом, карандашом, и шапкой, которую наконец сняла — уже в коридоре перед аудиторией, убрала в сумку, решив, что для учёбы медвежьи ушки несколько избыточны.
Преподаватель по математике звался Арнт Вейс — сухой, точный человек с указкой, которую он держал как продолжение руки, и манерой писать на доске так, что каждая цифра стояла на своём месте с математической неизбежностью.
Стефани смотрела на доску и чувствовала, как что-то в ней успокаивается.
Цифры были надёжными. Пропорции не менялись в зависимости от того, сколько ты спал. Угол оставался углом. Вес оставался весом.
— Начинаем основы алгебры, — сказал Вейс. — Кто знаком?
Несколько рук поднялись — неуверенно, на половину, из серии — «ну, я слышал о таком».
Стефани подняла руку полностью.
Вейс посмотрел на неё.
— Пропорции? — спросил он.
— Прямая и обратная, — сказала Стефани. — Расчёт веса заготовки через объём и плотность материала, расчёт угла обработки через желаемый профиль.
Вейс посмотрел на неё ещё секунду.
— Кузнечное дело? — спросил он.
— Да.
— Хорошо, — сказал он. Не «удивительно», не «для студентки неплохо». Просто «хорошо» — как математик говорит о правильном ответе. — Тогда вам будет полезно заполнить пробелы в теоретической базе. Практику вы знаете. Язык — нет.
Стефани кивнула.
Это было точно.
Рядом Эрик уже что-то записывал — быстро, своим аккуратным почерком, с пометками на полях. Дара смотрела на доску с видом человека, который видит цифры и надеется, что если смотреть достаточно долго, они сложатся в смысл. Томас решал задачу, которую Вейс ещё не написал — просто предугадал следующий шаг по логике предыдущего.
Занятие шло своим чередом.
Потом — основы магии. Длинный зал, преподаватель в синем плаще, доска с классификацией стихий, история первых зафиксированных магических практик, определения.
Стефани слушала и делала пометки — аккуратно, в том же угловатом стиле. Когда преподаватель дошёл до раздела «зачарование», остановился и посмотрел на аудиторию.
— В этом году у нас есть студент с зачарованием третьего уровня, — сказал он нейтрально. — Это редкость. Теоретический материал по зачарованию я буду давать отдельно, поскольку стандартная программа первого курса его не охватывает в необходимом объёме. Но это будет позже, когда дело дойдет до практики.
Несколько голов повернулось к Стефани.
Она не реагировала. Делала пометку в блокноте.
«Дополнительный теоретический курс по зачарованию,» — записала она. — «Уточнить у куратора Вэнна».
Потом — физика.
Это было лучшее занятие дня.
Преподаватель, немолодой человек по имени Гастон Мирр, начал с простого: что такое сила, что такое масса, что такое ускорение. Базовые вещи. Вещи, которые Стефани знала — но знала руками, знала через молот и металл, знала интуитивно, не зная слов.
Когда Мирр написал на доске формулу и спросил, кто может привести пример из жизни, Стефани подняла руку.
— Молот, — сказала она. — Чем тяжелее молот и чем быстрее его опускаешь, тем сильнее удар по металлу. Но при этом слишком тяжёлый молот замедляет удар, и результат хуже, чем с более лёгким, которым можно ударить быстрее.
Мирр смотрел на неё.
— Именно, — сказал он. — Это баланс между массой молота и скоростью удара для максимального импульса. — Пауза. — Вы это знали?
— Я это делала, — сказала Стефани. — Слов не знала.
— Теперь будете знать, — сказал Мирр — и в его голосе было то же самое, что у Вейса: не восхищение, а удовлетворение точного человека, который нашёл точное место для точной вещи.
* * *
Вечером, уже в кузнице, Стефани сидела у верстака с блокнотом.
Горн горел — тихо, на малом огне, просто чтобы было тепло и чтобы мастерская оставалась живой.
Она листала записи за день.
Математика — язык для того, что она считала руками.
Физика — язык для того, что она делала телом.
Основы магии — язык для того, чего она ещё не понимала.
Курсы самоконтроля — инструмент для того, что работало само и неправильно.
«Неуправляемый инструмент опасен прежде всего для того, кто им пользуется», — написала она в блокноте. — «И для тех, кто рядом.»
Подчеркнула.
Потом написала ниже: «Мирна Олдт — спросить на следующей неделе про свойства ольховой коры в закалочных растворах. Вероятно, знает».
Потом добавила: «Извиниться нормально. Не просто «прошу прощения», как в пять утра перед ректором».
Потом закрыла блокнот.
Достала медальон.
Повертела в пальцах.
Металл был тёплым от кармана — не от горна, просто от тепла тела.
За окном академия засыпала — постепенно, по корпусам, огни гасли один за другим. В библиотечном корпусе свет не погас — там, кажется, горел всегда.
Стефани положила медальон на верстак.
Посмотрела на него.
Маленький, грубоватый, с угловатой буквой «С». Восемнадцатый из восемнадцати. Самый новый.
«Нужно сделать девятнадцатый», — подумала она. — «Для Мирны Олдт. В качестве нормального извинения. Что-то с травами — она любит травы. Пустышник или чертополох, красиво смотрятся в металле, если знать, как бить».
Это была конкретная задача.
Конкретные задачи всегда лучше абстрактных переживаний.
Она встала, взяла блокнот снова и начала набрасывать эскиз.
Сегодня мне приснился дом. Не та квартира, которую я на излёте четвёртого десятка оформил в ипотеку, а старый барачного типа, в который мы с семьёй переехали в середине 90-х, спасаясь от ужасов оголтелого национализма одной из бывших союзных республик.
Во сне отец, ещё живой и здоровый, говорит: "Что-то мы давно не готовили пельменей!"
Роли распределены уже давно: отец готовит фарш, а я, как старший сын, замешиваю тесто. Вымешивать приходится долго, тщательно, давая в перерыве "отдохнуть". Рецепт прост, даже ребёнок справится: соль, вода, мука. Иногда, когда есть возможность, яйцо для крепости. В фарше тоже ничего лишнего: мясо (какое есть), жир или сало (при необходимости), лук (много), соль и чёрный перец.
Мама отрезает от настоявшегося теста кусок и раскатывает его в длинную колбаску, которую шинкует на пятачки. Младший брат обваливает эти пятачки в муке и плющит их, подготавливая к формовке. Только так. Исключительно руками. Никаких пельменниц.
Мама, смеясь, рассказывает, как отец в первый же месяц после свадьбы выкинул пельменницу в окно и запретил даже думать о ней. Рассказ этот мы слышим уже не в первый раз, но всё равно улыбаемся.
Параллельно рассказу мама раскатывает получившиеся пятачки пустой стеклянной бутылкой. Скалка потерялась при переезде, а на новую нет денег, зарплату в деревне выдают (когда выдают) молоком, мукой и сахаром.
Опытные руки делают почти идеально круглые блинчики, в которые мы упаковываем фарш. Это работа уже для всех. Лепить нужно тщательно, иначе пельмень при варке распадётся, а виновник получит "леща" от отца. Чей пельмень развалился, угадать несложно: у родителей оказий не случается, а брат лепит такие кривые и несуразные пельмени, что их с лёгкой руки отца иначе как "лизунами" мы не называем.
Незаметно леплю пельмень с кусочком теста вместо начинки. Это "сюрприз". Опытным путём проверено, что этот пельмень всплывёт первым, и без сомнения именно его отец выловит, когда будет проверять партию на готовность. Хихикаю в предвкушении.
Готовые пельмени выкладываются в огромное металлическое блюдо "лаган". Прямо на пол стелится простыня, и мы все садимся вокруг импровизированного "дастархана". Рядом с блюдом стоит пиала с фирменной отцовской примочкой: свежевыдавленный красный перец маленький но очень злой (он всегда растёт у нас на подоконнике), уксус и вода. Без неё пельмени — не пельмени.
Два организованных разнонаправленных потока толпы разделили улицу на две равные части. Служители закона, клерки, студенты и простые работяги, все в одинаковых светло-серых костюмах, с одинаковыми улыбками на, конечно же, разных лицах.
Все они были счастливы! Ведь иначе и быть не могло, директива 13-71 кодекса продуктивного сообщества прямо гласила: «Счастливый гражданин на 30% эффективнее несчастливого и на 75% эффективнее несчастного. Каждый добропорядочный гражданин обязан быть счастливым!». Счастливым был и Никон. Этим светлым солнечным утром он передвигался в общем потоке в сторону редакции газеты «Июльский вестник». Парадоксально, но выходила газета регулярно и в другие месяцы. Просто дирекция решила, что такое название даёт позитивный настрой даже самым неприятным новостям.
Никон прошёл через проходную, посмотрел на большое информационное табло с дежурной надписью «Средний уровень счастья граждан равен 114 единицам». Хороший показатель. Значит и новости сегодня можно писать нейтральные, возможно даже скучноватые, дабы не приедались хорошие. Их редакция приберегала на случаи, когда показатель падал ниже сотни.
Стоило Никону подойти к своему рабочему столу, его наручный монитор взволнованно завибрировал о неприемлемом повышении уровня стресса. Никон даже не сразу понял почему, но потом осознал, что смотрит на жёлтый бумажный ярлычок, приклеенный к центру стола. Вызов «на ковёр». Редко, когда это делалось от хорошей жизни. Никон положил свой кожаный портфель на стул, и сразу направился на управленческий этаж.
– Присаживайтесь, – даже не взглянув на вошедшего Никона бросил старший управляющий. Низкий, толстый, лысеющий и всегда с печальным лицом. По документам его уровень счастья никогда не снижался до критической отметки, хотя, мешки под глазами и полное отсутствие даже намёка на улыбку говорили об обратном.
– Доброе утро, Синеж Евменьевич! – голос Никона слегка дрожал. Он сел на стул перед своим начальником и смиренно сложил руки на колени.
– Доброе. Последнее время ваша эффективность значительно снизилась. Вы принимаете фелицитин?
– Нет, не было необходимости.
– С сегодняшнего дня пропейте курс. И завтра проснитесь в хорошем настроении!
– Слушаюсь!
Никон встал и молча вышел из кабинета управляющего и вернулся к своему рабочему месту. Он вынул из портфеля индивидуальный фелицитаметер. Трясущимися руками извлёк тест полоску, проткнул палец ланцетом и выдавил каплю крови. Десять секунд долгого ожидания, пока прибор проводил свои измерения, и вот, на экране отобразился результат: семьдесят восемь единиц. На десять пунктов ниже критической отметки! Сердце начало колотиться как бешеное, словно испуганный заяц, попавший в капкан, пыталось вырваться из грудной клетки.
Никон срочно достал из портфеля небольшую стеклянную баночку с таблетками и заглотил сразу две. Через минуту сердцебиение выровнялось, нахлынувший адреналин отпустил свою холодную хватку и Никон, сделав несколько глубоких вдохов, снова воспользовался фелицитаметром: восемьдесят девять единиц. «Что же, хорошо. Так лучше», – пробормотал он себе под нос, и принялся, наконец-то, за работу.
Вечером пришлось немного задержаться, чтобы нагнать отставание в планах по статьям, и возвращался Никон уже не в организованном потоке сограждан, а в одиночестве. Накрапывал слабый дождь, приятно охлаждая разогретые щёки.
Никон сунул руку в карман пиджака и наткнулся на флакон с фелицитином. О чём-то задумавшись, он споткнулся о небольшой камень и выронил пузырёк. А тот, с радостным звоном ударился об асфальт и тут же укатился в ливнёвку вместе с потоком дождевой воды.
«Да что ж такое!», – Никон тут же бросился на землю, сунул руку в отверстие слива, но сколько он не шарился в темноте и пустоте, ничего, кроме мусора и грязной воды нащупать так и не смог.
Утро ударило по голове ужасный грохочущим звуком будильника. Синеж Евменьевич дал чёткое и понятное распоряжение: проснуться в хорошем настроении. Задание было провалено. Фелицитаметр показал шестьдесят пять единиц. Руки слегка тряслись, но сделать ничего с этим сейчас было нельзя. Последний пузырёк фелицитина исчез в канализации прошлым вечером. «Зайду в аптеку по дороге на работу», – пробормотал Никон себе под нос и встал с кровати.
Пополнить запасы фелицитина, правда, ему так и не пришлось. Стоило выйти на улицу и повернуться в сторону работы, к нему подошёл мужчина в тумно-сером костюме. Незнакомец молча положил Никону руку на плечо и жестом указал на припаркованную неподалёку машину.
Нерадивого нарушителя показателя счастья увезли в сторону, противоположную от редакции «Июльского вестника».
Информационное табло показывало средний уровень счастья в одну сотню и двадцать пять единиц. Высокий показатель. Значит, все граждане счастливы! Партия на правильном пути!
-- Три года, три чёртовых года потрачено и что бы что? Что бы идиоты, которые не учили в школу физику, всё полетело коту под хвост, то есть в жопу Капитан Абрамов ругался, хотелось большего. Хотелось драться. Хотелось разгромить весь кабинет этих идиотов. Тех, кто спустил всю работу за это время. -- Пошли вон, что бы я вас не видел Он сел, поискал сигареты, вообще то он бросил уже как лет пять, но сегодня повод веский. Нашёл заначку за портретом президента. Сел за стол, открыл ящик, посмотрел на виски и коньяк, закрыл его. Открыл другой, там где стоял чистый спирт. Вылил остатки чая в горшок с каким то растением и налил половину. Выпил залпом. Покраснел, крякнул, поискал чем бы закусить или хотя бы занюхнуть, но была только сигарета. Годится подумал он и вдохнул запах дыма и табака. Откинулся на стул.
Три года назад он впервые узнал про дело Аглаи, откуда взялось название ему не рассказали, но как то было связано с отличительными признаком. А именно морковкой в анальном отверстие, то есть в жопе. Все тогда смеялись, но перестали, когда в другом конце города, совершенно другой тип личности был найден с таким же предметом в том же самом месте. Ох, ну и морковки же выбирались.. Оставалось надеяться, что это всё делалось по смертно. Через пол года нашли ещё одного, а потом ещё и ещё. В общем случае за три года нашлось двенадцать бравым ребят. Случаи происходили с разными отрезком времени. Первые три учились вместе, начали искать в этом направление, но всё спутало новое тело, нашли его даже не в городе, в соседней области. Учитывая, что многие детали держались в секрете, вообще удивительно, что они узнали про этот случай. Связать это тело было сложно. Остальные тоже. Всего 12 лет, восемь из области, остальные с разных областей, двое из них померли тоже на вотчине капитана, два других в родных пенатах. Начали сверять их контакты, пусто. Начали сверять авиа и жд пассажиров, пусто. Такая грандиозная работа и всё в пустую. Всё из-за трёх идиотов. Подсказка всплыла случайно, кто то нашёл фото с какого то лагеря, где то у моря. Где были все наши славные парни. Группа была из 13 парней и 8 девушек, трое вожатых. На фото им было лет по 14, вожатым лет по 18.
Установили наблюдение за оставшимся, хотя найти его тоже было не просто. Про вожатым и девушкам информация до сих пор не полная. Прошерстили его соц сети и вот тебе подарок, этот умник рассказал, что "вчера" должно было произойти, что то грандиозное в его жизни и он так благодарен за это вселенной. Потому наблюдение установили ещё больше и именно оно, всё разрушило. Нет, сначала всё шло круто, он приехал на работу, отработал. Поехал в зал, потом домой. Вышел около девяти вечера, заехал в супермаркет и поехал дальше. В какой то мотель. Где его ждали, не понятно кто увы, этот кто то был в костюме динозавра. Динозавра сука. Он сделал последнею затяжку. И вот эти умники, решили что наблюдать через зеркало будет лучшей идей. Зеркало и тайное наблюдение.. Он думал такое бывает только в книгах про полицейских маньяков, а нет... В итоге этот динозавра быстро прирезал этого ухажёра и смысля через задний ход. Морковку вставить не успел правда. Но кому от этого легче. Три года и вот куда это всё привело.
Он посмотрел ещё раз на спирт, закрыл дверь, надо продолжать работу, может быть оставшиеся 11 человек, что то расскажут..
Никто не знал чей дом стоит в доли от деревни, кто мог знать умерли примерно с месяц назад. Потому десятник стоял и с подозрением смотрел на эту хижину. Было жарко, с болота что тут было недалеко летел гнус, злющий как свора одичавших собак. Дверт снял шлем, предполагая, что вряд ли стоит ждать засады тут, но кирасу снимать не спешил, мало ли что случится, шлем то натянул и готово. Его группа с завистью смотрела не главного, им он даже не позволял ослабить ремень. Но никто не бурчал, все понимали что они кулак и им реагировать надо быстрее. -- Значит ты Уэйт пойдёшь первым - он поискал глазами среди своих солдат кого бы послать вторым- а вторым значит пойдёт Он задумался, покрутил ус, как делал всегда при сложном выборе -- А вторым значит пойдёт Сойка Сойка была единственной женщиной в десятке, но было жуть какой прыткой. Она молча кивнула, принимая приказ. Было время, когда над ней смеялись, но когда с прежней десятки остался только Дверт, Уэйт, Геворк и Сойка, смешки прекратились. Да, силы ей не хватало, но компенсировала скорость и мышлением. Потому, Уэйт был рад такой компании, лучше был бы только Геворк ну или сам Дверт, но и то не прям что бы сильно. Уэйт медленно открыл калитку и пошёл по тропинке. Так же он слышал как Сойка движется за ним следом, но это было ели различимые звуки. Встав у двери, он не уверено постучал. Тишина. Постучал ещё раз. Снова тишина. Он повернулся к командиру, что бы узнать какой приказ, увидел что командир хмурится, Сойка ускоряется, почувствовал как щеки коснулся лёгкий ветерок, который принес с собой небольшой смрад, и в следующую мгновение он уже стоит на коленях, кровь бьёт фонтаном. Откуда же столько крови, была его последняя ясная мысль, глаза покрылись беленой и он упал. Дверь снова была закрыта. Сойка остановилась рядом с напарником, не испытывая никаких эмоций, только расчёт. Она не стала близко подходить к двери и уж тем более не собиралась поворачиваться спиной. Мало ли. Она увидела как открывается дверь, в отличии от калитки абсолютно бесшумно, как появилась рука в каких то лохмотьях, держа в руках какой то кривой и видимо очень острый нож. Хозяин дома двигался быстро, почти как Сойка и она этому улыбнулась.
Дверт стоял со своего места и прикидывал, что делать дальше. Было ясно, что в доме кто то есть и кто то кровожадный. Кровожадный, быстрый и опасный. Взял свисток, свистнул три раза. Сойка спиной начала отходить, осматриваясь. Упёрлась в калитку, сделала пол шага вперёд, открыла и вышла. Позволила себе развернуться только когда закрыла калитку и сделала ещё пару шагов. -- Что скажешь? -- А что тут сказать? - равнодушно пожала она плечами - сами же всё видели, быстро открылась дверь, рука, в руке нож, движение и всё. -- Ну вот, увидела больше чем мы - он покрутил свой ус -- Может подожжём? - высказался Геворк, который предпочитал молчать. -- Ага, а потом если что и лес? - ответил ему капитан Геворк в отличии от Сойки испытывал эмоции связанные со смертью своего друга. Потому был бы и не против сжечь весь этот лес, если позволит отомстить. Никто не вызвался идти в лобовое столкновение, в тесном пространстве всё что угодно может случиться, особо когда твой противник так быстр. -- А нам на столько надо туда? - высказался Олаф, самый молодой из девятки. -- А почему нам туда не надо? - Поинтересовался Дверт. -- Ну - Олаф замялся - был приказ проверить деревню, мы пришли в деревни следов крови нет, следы примерно месячной давности. Тут следов деревенских вроде как тоже не видно, а вот что в доме не понятно. -- В том то и дело, что не понятно и оставлять это за спиной не очень бы хотелось Олаф замолчал, надежда многих поскорее вернуться в расположение была мертва как Уэйт. -- Сойка, Бревно первая пара. Олаф и Бруно вторая. Медленно обойти забор, на территорию не заходить. Остерегаться выстрелов и ловушек, прикрывать спину товарища, сделать полный круг потом вернуться. Олаф чуть позавидовал Бревну, Бруно хороший мужик если поиграть в карты или баб пообсуждать, но вот как воин был средним, даже похуже его самого, хотя тот был старше на пару лет. Олаф шёл первым, осматривая забор и дом, света не было видно, участок был ухожен, но ничего примечательного, за ним пыхтел Бруно. Всё шло тихо и спокойно, но примерно на середине он не встретил Сойку и Бревно, это его озадачило и он собрался. Пошёл дальше ещё медленнее. Через пару метров за поворотом они нашли Бревно, в левом глазу у него торчал болт. А вот Сойки не было видно. Но пара не стала искать сойку, приказ был другой и они без происшествий дошли до командира и сообщили ему новости и о двери с обратной стороны. То нахмурился. За не полные десять минут минус два бойца, при чём не самых плохих. И возможно даже три. -- Что же, ребята - он натянул шлем - чёт мы тут мрём как мухи и даже не особо знаем из-за чего. Значица так тройка Олаф, Бруно и Геворк, остальные со мной. Геворк вы с ребята обходите дом, по участку, но обходите аккуратно, особенно там где окна. Как будете готовы подайте сигнал и ждете ответный, потом входите дом. Мы делаем так же, только с этой стороны. Алебарды и копья оставьте тут, взять короткие мечи и арбалеты если есть. Ну с богом. Геворк с тройкой пошёл за ним пошла четвёрка. Дверт встал первым, уперев свой меч в дверь. Через пару минут услышал два коротких свитка. Кивнул и свистнул сам, долго и протяжно. Выплюнул свисток, толкнул дверь. В доме была темно, просторная комната, на полу валялся кривой нож, Дверт кивнул и ребята со спины зашли в комнату, растянулись и пошли, медленно, аккуратно. Увидел какое то движение слева от себя и вот крайний боец, его звали Сито, упал как подкошенный, черная кровь била во все стороны. -- Ко мне, идём кучнее - реагирую на ситуацию отдал приказ командир. Тем временем, Геворк, Олаф и Бруно открыли дверь, которая оказалось не заперта и оказались в комнате где было много стеклянных банок. В банках что то плавало, но не понятно что это было, да и времени рассматривать не было. Они прошли комнату и открыли следующую дверь. Геворк успел увернуться от дыма, что летел в лицо, а вот Бруно нет. Он закричал и упал. Геворк не оборачивался, юркнул в комнату и напоролся на чей то меч. Он не видел лицо, но узнал меч. Хотел что то сказать, выругаться скорее всего, но не успел нож уже коснулся горла. Олаф не понял, что случилось, он смотрел на Бруно когда рядом оказалась какая то фигура, это была женщина очень старая и казалось высохшая, она ему улыбнулась. Он хотел было её проткнуть мечом, но она крепко схватила его запястье и дунула какой то порошок в глаза. Он стал щипать, заслезилось, выронил меч и уже ничего не видел. Только чувствовал, как его ударили по затылку.
Дверт стоя спина к спине с последним из десятки, думал что малый Олаф был прав и надо было уходить, но уже было поздно. Как умер Сизый он не понял, просто их было трое, а вот на ногах уже двое. Винт ещё жив, но правая рука у него висит как бичёвка -- Не уж то в этом мире, есть кто то такой же быстрый как Сойка?- спросил он своего командира, думая что такого не возможно -- А то ты сам не видел, что стало с Уэйтом -- И что будем делать командир? -- Молиться и не отступать, да и отступать некуда - они были уже в третей комнате - может быть тройка ещё жива и скоро встретимся -- Это вряд ли, вы же слышали крики. -- Слышал слышал, но кто кричал не понятно же В этот момент дверь закрылась, весь свет пропал. Движение, бульканье и вот за спиной Дверта пустота, он хотел было обернуться, но тут почувствовал, что к горлу приставили нож. Ему видимо хотели что то сообщить, раз он до сих пор жив. Он устало упустил меч и молчал. Ждал. Открылась дверь, вошла старуха, шла она медленно опираясь на палку. --Ну что внучка, всё? -- Да, это последний Сойка, чертова сойка. Подумал Дверт узнав голос. -- Хорошо. -- Ты чего мне не сказала бабуля, что переехала? -- А ты мне чего не сказала- спросил Дверт не особо понимая что происходит -- Прости Дверт, что так получилось. Если бы я знала, кто тут живёт то отговорила бы идти сюда или предупредила бы бабулю, но уже было поздно. -- Это мало что объясняет. -- А ты и правда хочешь знать? Понимаешь же, что тебе не долго осталось -- Понимаю и удивлён, чего я это до сих пор живой. -- Ну.. это я расскажу потом, а пока всё просто. Моя бабушка скажем так ведьма, жила раньше правда не тут. Научила меня много, ну ты знаешь. Я потом пошла искать по миру свою судьбу и вот попала к вам. Но судьба решила вот так, что наши пути пересеклись с бабулей, а тут сам понимаешь, родная кровь. -- Не понимаю - буркнул Дверт - а что там с моей жизнью -- Тут ты прости, но бабушке порой нужны живые люди, говорит что так вкуснее..
FoxyTale. Тема в заголовке, время на исходе, а потому пора. А так же, что бы два раза не вставать, то и mArt После катастрофы.
Сергею конечно повезло, но повезло как утопленнику. Да, он выжил после того как самолёт потерпел крушение, ну или как там это правильно говорят, не важно. Важно, что он и ещё трое человек, с которыми он раньше не был знаком и видел только в этом самом самолёте, выжили. Видимо не обошлось без божьей помощи, но потом решил вмешаться дьявол. Скорее всего, так думала Аглая, одна из выживших. Она сидела в камере, хотя скорее правильно назвать в яме, и молилась своему Богу. Сергей бы очень хотел присоединиться, но остатки веры были потеряны ещё несколько лет назад, после гибели жены и ребёнка. Если подумать это конечно забавно, они погибли в ДТП, в самом обычно и привычном, ну на сколько они бывают обычные и привычные с летальным исходом. А он выжил, после авиакатастрофа. Выжить то выжил, но его и друзей по счастью или несчастью, нашли вот эти пускай будут аборигены и кинули в яму. Что с ними будет дальше, когда представить сложно и можно ошибиться, но друзей в яму не бросают. Сергей так ни разу не поступал как минимум, возможно боялся что тогда атаман засунет руки в карман и накажет его. Прошло уже трое суток, их кормили раз в день, воду давали два раза в день. Никуда не выпускали, никто ничего им не говорил, как минимум на понятном языке. Между собой квартет тоже чаще молчал, а что тут сказать? "Здравствуйте, Я Сергей тридцать восемь лет, работаю аналитиком, люблю лего и формулу 1, на которую кстати и летел. Не женат, детей нет. Знаю четыре языка". Смысл такое говорить? Да и смысл подобное слушать... Каждый переживал случившиеся сам, кто как мог. Кто то вот читал молитвы, кто то спал, кто то всё время вертел головой и о чём то шептался со спутником. Это же надо, Лиза и Егор были женаты и выжили вместе. Это ли не чудо, так скажем Алилуя. Подумал про себя Сергей и улыбнулся. Егор был самый говорливый, ну не считая молитв Аглаи, скоро голова от них разболится. -- Вы слышали, как тихо по ночам? -- вдруг резко заговорила Лиза Сергей подумал и кивнул -- Да я обратил внимание, что нас не сторожат и не проверяют -- Проверки то ладно, куда важнее, что наши -- Егор помолчал подбирая слово -- Тюремщики -- подсказал ему Сергей -- Ну, пусть будут они да, где то за час до заката уходят куда то и ни издают звуков до самого рассвета. Потому и тихо. -- Дайте угадаю, вы клоните к тому что это лучшее время для побега? -- Ну не прям лучшее, но шансы должны быть выше. -- Нельзя убегать -- резко сказала Аглая -- по ночам тут ходит дьявол и забирает души. Я лично видел его тень, прошлой ночью. -- Да да, хоро -- начал было говорить Сергей, что бы она замолчала -- Прошлой ночь? -- перебила его жена Егора -- Именно так я и сказала. Сам чёрный, тень темнее ночи, а глаза горят адским пламенем. -- И чего же нас оно не съело? -- спросил Сергей -- Бог защитил -- Ну понятно, а нельзя сделать так, что бы ваш бог нас защитил и вне этой выгребной ямы. -- Ты не веришь и смеешься -- заметила она в ответ -- но это и не важно, важна истина и его слово и его воля. Сергею очень хотелось ответить, но сдержался и разговор потух -- Если например мне на плечи вы встанете, то дамы смогут использовать нас как лестницу и выбраться -- спустя время обратился Егор к Сергею. -- Думаешь наша яма не закрыта? -- Уверен что нет. -- Не уж то они такие дураки. -- Вряд ли дураки, просто не делают так. -- И ты это конечно знаешь, так же как и про почему на не съел дьявол ночью? Аглая нахмурила лоб и сжала губы, видимо вступать в глупый спор она тоже не хотела. -- Нет, наблюдение -- спокойно ответил Егор -- когда нам спускают еду или воду, просто открываю решётку, нет никаких лишних звуков. -- Ладно -- согласился Сергей -- предположим что так. А дальше что? -- Надо двигаться на севере, там разбитый самолёт. -- Ну предположим что он и правда на севере, ведь я очнулся уже тут. Но зачем мне туда? -- Вы читали посёлок? -- встряла Елизавета -- Посёлок? -- не сразу понял вопрос Сергей -- а Булычёва? -- Да да, его -- кивнул Егор -- Ну читал когда то - буркнул Сергей. -- Ну вот, они там отправляются к кораблю, что бы найти рацию и отправить сообщение -- Ладно, понял - ответил Сергей - Но как помнится там был инженер, который обучил ученика, куда и что. У нас такой тоже имеется? -- Ну не совсем, но у вас есть я - ответил Егор -- И я у нас кто? -- Любитель радиотехник, вот это всякие журналы юный техник -- Юный техник? Ты вряд ли старше меня -- Да, но отец их хранил и я как то втянулся -- Ладно, хорошо. -- Дьявол вам не позволит - всё таки не выдержала Аглая. -- Это мы посмотрим - улыбнулась вторая девушка. Улыбка была красива и.. тёплая именно так хотелось её описать Сергею. -- Эх ладно, ну допустим дамы вылезут, а дальше? - улыбка тронула его сердце, потому он уже согласился на план, хоть его и не было. -- Ну, тут я могу только надеяться- пожал плечами Егор и зевнул- что рядом с ямой должна быть верёвка. -- Что же, ладно - пожал плечами и Сергей. Замолчали. Кто то дремал, кто то о чём то думал и только Аглая читала свои молитвы. Обед, они постарались сэкономить, оставить к ночи, что бы были силы. Порцию поделили на две части, одну съели, вторую спрятали. Потом принесли им воды. Это значилось что примерно через пол часа наступит тишина. Оба раза Сергей наблюдал за тем как им спускают еду, как открывают решётку и выходило так, что Егор был прав. Аглаю никто особо не спрашивал пойдёт она или нет, да и она сама молчала. Но когда пришла пора выбираться, она отказалась. -- Да ты понимаешь, что они с тобой сделают утром? -- спросил Егор -- Всё что сделают, воля Божья. А там дьявол, туда я не пойду. -- Так может и на то воля божья?- съязвил Сергей -- Не надо пожалуйста - Лиза остановила его - дайте мне пару минут поговорить Мужчины равнодушно пожали плечами и встали у стены. Стена была земляной, очень много глины, она была влажная, а значит можно будет "вцепиться" в неё. Казалось что прошло минут десять, когда к ним подошла Аглая и печальным голосом сказала -- Не соглашается, стоит на своём -- Что же, значит это её выбор и мы должны его уважать. Чего время зря терять? - сказал Сергей Она обожгла его взглядом, но ничего не сказала. -- Давай я буду первый- продолжил он обращаясь к Егору-- я крупнее и больше, мне будет легче. -- Ладно, я сам конечно о том же думал, но предлагать такое.. -- Понимаю - кажется он впервые улыбнулся - ну поехали. Он встал, упёрся руками и чуть присел. Егор аккуратно забрался на плечи, но не особо церемонился. Надо было попросить разуться подумал Сергей.. Лиза явно имела меньше навыков чем её муж, а потому забиралась тяжело и больше, но он молчал. Наконец она сказала что можно вставать и он стал медленно выпрямляться. Спина ныла, ноги были на пределе, но что не сделаешь ради спасения своей жопы? Когда живая башня встала в полный рост, девушка без труда достала до решётки, сдвинула её и вылезла. Сергей вздохнул от облегчения, физического и морального. Но верёвка не спешила спускаться, он уже хотел предложить, что бы Егор слез, ведь понятно что верёвки или нет или Лиза просто их обманула. Но спустя долгих, особо в текущем положение, минут десять верёвка спустилась. Значит она всё таки была, хоть и не рядом. Через секунду он ощутил лёгкость и упал на зад. Устал. Аглая продолжала бормотать что то.. -- Мы это, когда уйдём верёвку тебе оставим, если получится куда то её привязать, вдруг передумаешь Но ему она даже не ответила. Спустя время верёвка спустилась и он поднялся. Егор и Лиза, а может сразу Лиза, привязали верёвку к дереву и длины хватало, что бы подняться. Он им сказал про своё предложение для Аглаи и те молча кивнули. Потом он подвинул решётку, что бы сразу так в глаза не бросалось и заметил рядом не большую куклу из соломы. Повинуясь каким то своим инстинктам он сунул её в карман, его напарники ничего не сказали и правились в лес. Он двинулся за ними, осматривая райский остров, где оказался. Шли молча и быстро, пока солнце ещё позволяло, ещё минут десять, оно полностью скроется и наступит темнота. Ночи безлунные, а значит будет тяжело пробираться. Им повезло, они успели попасть на тропинку и так как она вела в том же направление, что и их путь, пошли по ней. Спустя час времени как стемнело раздался дикий крик за их спиной, крик боли и отчаяния. Никто не мог точно знать, кто кричит. Они остановились и посмотрели в ту сторона, молча. Сергей думал о том что, кричит скорее всего Аглая. А это многое значит. Значит например, что их побег раскрылся и сейчас бегут за ними. Этот вариант он считал маловероятным, так как за эти дни тюремщики ни разу не проверяли их ночью. Да, выборка маленькая, но.. А ещё это могло значит, что Бог её не защитил в яме, а это в свою очередь значит, что дьявол всё таки есть. -- Нам надо поспешить - выразила общую мысль последняя выжившая девушка рейса AF 296Q Они молча развернулись и как можно быстрее поспешили. Никто не знал как долго идти и в каком точно направление. Тропинка вряд ли вела прям к самолёту, но направление не меняла, а потому. Их спасла Лиза, она увидела маленький красный огонёк, который мерцал справа от них, надо было сходить с тропинки, скорость передвижения спала сильно. Сергей не видел, а скорее чувствовал, как впереди промчалась тень, потом ещё раз и вот она поглотила Егора. Раздался крик, дикий сумасшедший, последний. Лиза было дёрнулась к супругу, но Сергей успел поймать её руку. -- Поздно, уже всё -- Отпусти я -- Погибнешь вмести с ним и сразу. Нам надо обойти его и добежать до самолёта, может быть получится закрыться. На удивление она согласилась, только плакала, а потому он пошёл чуть вперёд и ведя её за руку. Она то и дело спотыкалась, всхлипывала и у него даже появилась мысль бросить её. Мысль он прогнал и сжал сильнее её руку. Дьявол всё таки существует, правда поедает он сейчас не душу, а само тело Егора. Надеюсь оно не очень сильно торопится, подумал он спеша к самолёту. Красная точка становилась чуть больше, даря надежду. Он уже видел самолёт, он лежал на полянке, как будто им игрался ребёнок великанов и бросил его тут, когда тот ему надоел, сложно было рассмотреть, лампочка давала не так много света как хотелось бы, но роль противоположную маяку она выполняла хорошо. Он сделал шаг и был уже на границе леса и поляны как перед ним возникла тень. Густая, поглощающая любые крохи света. Она замерла, он замер, Лиза остановилась то ли видя тень, то ли из-за того что остановился Сергей. Тень медленно двинулась к нему, он не знал что делать. Он понимал, что не убежит, а потому видимо просто стоял. Тень остановилась прям перед ним, он учуял запах крови и мяса. В животе заурчало. Они стояли не двигаясь, тень как будто не хотела или не могла поглотить их пару. Сергей боялся говорить, Лиза видимо тоже, только периодически всхлипывала. Ноги уставали, а потому Сергей решил сделать хоть что то и сделал шаг вперёд. На его удивление тварь моментально отступила назад, а не в попытке разорвать его на куски. Набравшись смелости и понимая, что уже терять особо нечего, он стал шагать вперед не видя лампочку. Тварь отступала до самого самолёта, а потом сгинула куда то вбок. Он решил, пока не заморачиваться, но девушку далеко от себя не отпускал. Пробрались в кабину самолёта -- Я в этом ни черта не понимаю - сказал он -- Я тоже -- тихо отозвалась Лиза, которая уже успокоилась Он рассмеялся, от всего этого. Мол не зачем запирать клетку, если где то бродит сторожевой пёс. Рассмеялся от того, что их единственная надежда лежит где то недалеко от них в западном направление. И от того что, всё это было бессмысленно. Руки опустились, надежда рухнула, веры не осталось. Он просто вылез из самолета, облокотился на него и стал смотрел в лес. Девушку вышла и села рядом. Они молчали. Молчали когда пришёл рассвет, такой робкий, что даже не сразу его заметишь. Молчали, когда их тюремщики вышли из леса. Молчали, когда они подняли лук. Молчали, точнее она молчала, когда стрелы пробили грудь, живот, ноги и руки Сергею. Он немного вскрикнул в этот момент, но когда стрела попала в глаз замолчал навсегда. Её не тронули, к ней подошли, подняли, связали и закинули на спину. Стали уносить. Она лениво подняла голову попрощаться с прошлым миром и увидела как аборигены обыскал Сергей и достал ту самую куклу, что он подобрал у ямы.
Дело Мадам Цитаты. Глава девятая. В которой герой рисует мир из ничего по инструкции и теряет последнюю кисть
Мир закрутился, время сжалось, реальность дёрнулась — и я оказался нигде. Не где-то в другом месте — именно нигде. Пустота — это отсутствие. То, что окружало меня, было присутствием отсутствия. Разница тонкая, но важная. Я стоял посреди мира, который перестал существовать, но не исчез. Мира, который был стёрт.
Уши встали торчком, улавливая то, чего не было. Нос дёргался, принюхиваясь к запахам, которых больше не существовало. Хвост распушился от дезориентации. Передо мной был город — точнее, концепт города. Контурный рисунок города. Линии. Только линии — чёрные, тонкие, точные, как чертёж архитектора, как набросок художника перед началом работы. Дома были не домами, а идеей домов. Улицы — не улицами, а замыслом улиц. Фонари — не фонарями, а линиями, намекающими на форму фонарей. Всё было двухмерным, плоским, нарисованным на невидимом холсте реальности.
Я поднял лапу — и она была единственной настоящей вещью в этом мире. Трёхмерной. Цветной. Материальной. Оранжевая шерсть, чёрные когти, розовые подушечки — всё кричало о существовании в мире, где ничего больше не существовало. Пожиратель Слов был здесь. И он не просто украл слова — он стёр всё. Реальность. Материю. Цвет. Звук. Жизнь. Остался только божественный чертёж. Замысел Творца. То, что неподвластно даже смерти — потому что это было до жизни и после смерти. Суть вещей. Эйдос. Платоновская идея, воплощённая в линиях.
Я сделал шаг вперёд — лапа ступила на контурную мостовую, и под ней ничего не было. Я не проваливался, но и не стоял на твёрдом. Я существовал поверх чертежа, как карандаш художника парит над бумагой.
— Боже мой, — прошептал я, и голос эхом прокатился по нарисованному миру. — Что здесь произошло?
Ответа не было. Только тишина — абсолютная, всепоглощающая, невозможная.
И тут я вспомнил: Остановись. Замри. Прислушайся. Совет Закладки Вечного Чтения. Слова Льюиса Кэрролла. Мудрость путешественника: в незнакомом месте сначала слушай, потом действуй. Я остановился. Замер. Сделал три шага назад (почему три? не знаю, показалось правильным). И прислушался.
Тишина была не пустой. В ней жили звуки. Три звука.
Первый: скрип. Тихий, почти неслышный — как карандаш скользит по бумаге, оставляя линию, как старое дерево скрипит на ветру, которого нет. Линии вокруг меня жили. Дрожали. Изгибались. Они не были застывшими — они были в процессе. Вечный набросок, вечное начертание, вечный замысел, который никогда не заканчивался. Скрип-скрип-скрип. Звук потенциала. Звук того, что может стать реальностью.
Второй: биение. Моё собственное сердце. Тум-тум. Тум-тум. Ритмичное, живое, настоящее — единственная реальность в мире концептов. Я был здесь, существовал, был материален, пока весь мир вокруг был только идеей. И это биение напоминало: ты жив, ты здесь, ты можешь действовать.
Третий: тиканье. Но не обычное, не физическое — концептуальное. Старый маятник в моей лапе не издавал звука, но я слышал его. Не ушами. Душой. Тик. Так. Тик. Так. Время шло — даже здесь, даже в мире, где ничего не осталось. Время продолжало существовать, потому что Время было концептом, идеей, замыслом, который невозможно стереть. И маятник напоминал: у тебя мало времени.
Я открыл глаза (когда успел закрыть?) и понял. Этот мир умирает. Не метафорически — буквально. Пожиратель Слов стёр его до основания, до чертежа, до замысла. И теперь даже замысел разрушается: линии истончаются, контуры блёкнут, мир схлопывается обратно в точку, из которой появился. В начале было Слово. Но Слова больше нет. Значит, будет конец. Большой Взрыв наоборот.
Я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на карте. Четвёртая точка больше не говорила [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] — теперь она пульсировала красным, и надпись менялась: «Мир-концепт. Критическое состояние. Срок: канун Рождества, полночь. Если не восстановлен — схлопнется в точку. Большой Взрыв. Конец времени. Конец всему.»
Я посмотрел на небо — контурное, нарисованное тонкими линиями облаков и набросками звёзд. Небо темнело. Не физически — концептуально. Идея дня сменялась идеей вечера. Скоро будет ночь. Канун Рождества. И если к полуночи я не закончу...
Хвост опустился.
— Ладно, — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на панику. — Значит, нужно восстановить мир. До полуночи. Без проблем. Я всего лишь двухсотлетний библиотекарь, у меня нет магии, нет божественной силы, нет ничего, кроме упрямства и хорошего вкуса в литературе.
Я усмехнулся, усы подёрнулись:
— Чего ещё желать?
Первым делом — понять, как восстановить мир. Пожиратель Слов стёр слова, значит, может, нужно их вернуть? Написать заново? Я достал блокнот, открыл, приготовился писать — и замер. Когда я попытался написать слово «дом», буквы не появились. Чернила стекали со страницы, не оставляя следа. Слова не работали. Мир был стёрт глубже слов, до уровня замысла, до чертежа. Значит, нужно не писать. Нужно рисовать. Заполнить линии цветом, вдохнуть жизнь в чертёж, превратить двухмерный набросок в трёхмерную реальность. Дорисовать мир.
Я почти рассмеялся от абсурдности задачи.
— Отлично. Замечательно. Просто дорисовать мир. Целый мир. До полуночи. — Я покачал головой. — Клянусь всеми библиотеками, если я выживу, я напишу мемуары под названием «Как я провёл отпуск: гид по спасению вселенных для начинающих».
Хвост дёрнулся с раздражением и одновременно решимостью. Ладно. Нужны инструменты. Кисть. Краски. Палитра. Мольберт. Я огляделся: контурный мир был пуст — ни магазинов, ни мастерских, ни художников. Только линии, линии, линии. Придётся создавать самому. Из того, что есть.
Я сел на контурную скамейку (которая не ощущалась, но держала — парадокс) и высыпал содержимое карманов на контурную землю. Мешочек с розовыми и белыми зефирками. Бесконечный чайник с Эрл Греем. Две оставшиеся конфеты Ясности. Блокнот и чернила. Монокль. Оранжевый шёлковый плащ. Старый маятник-трость. Книга Будущих Подвигов. И книги — три книги, взятые из библиотеки перед путешествием.
«Алиса в Стране Чудес» — первое издание, с автографом Кэрролла. Священная. Неприкосновенная. «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса — напоминание, что бывает и хуже. «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса — тысяча семьдесят девять страниц, самая толстая книга, которую я когда-либо носил с собой.
Я посмотрел на «Бесконечную шутку». Потом на контурный мир, который нужно было раскрасить. Потом снова на книгу.
— Прости, Дэвид, — прошептал я, беря книгу в лапы. — Ты писал о бесконечности. Теперь твоя книга спасёт конечность. Это... поэтично, думаю.
Я открыл книгу. Форзац был большим, плотным, идеально подходящим для палитры. Аккуратно, с болью в сердце (это была книга, святыня, сокровище), я вырвал форзац. Звук рвущейся бумаги прозвучал как выстрел в тишине контурного мира. Палитра готова.
Теперь мольберт. Я огляделся в поисках плоской вертикальной поверхности — контурные стены были нематериальны, контурные двери тоже. Взгляд упал на сундук: потрёпанный, старый, верный спутник из мира в мир. Крышка — широкая, плоская, прочная. Я опустошил его, поставил вертикально, опёр о контурную стену. Мольберт готов.
Теперь краски. На земле передо мной лежало: розовые зефирки, белые зефирки, золотисто-коричневый чай, чёрные чернила, оранжевый шёлк плаща, прозрачные конфеты Ясности. Цвета. Я растёр розовую зефирку на форзаце — получилась розовая паста. Белую — белая. Капнул чая — золотисто-коричневый растёкся по бумаге. Чернила дали чёрную кляксу. Оранжевую нить, оторванную от подола плаща, размочил в чае, выжал — и получил оранжевую краску. Смешал розовый с белым — нежный рассветный оттенок. Коричневый с чёрным — тёмный, цвет земли. Оранжевый с белым — персиковый, цвет кожи. Капля конфеты Ясности сделала всё прозрачнее, светлее, живее.
Не полный спектр, но достаточно.
Теперь кисть. Самое сложное — кисти у меня не было. Ни щетины, ни волос, ни перьев. Но была шерсть. Моя шерсть. Я посмотрел на свой хвост, потом на грудь с густой мягкой шерстью, потом снова на контурный мир, который нужно было раскрасить.
Художник вкладывает душу в творение. Буквально.
— Ладно, — пробормотал я. — Это будет больно.
Я схватил пучок шерсти на груди, зажмурился и дёрнул. Боль пронзила острая, жгучая, глаза наполнились слезами, уши прижались к голове. В лапе — пучок моей рыжей шерсти. Я тяжело дышал.
— Никогда. Больше. Не буду. Смеяться. Над депиляцией, — прошипел я сквозь зубы.
Нашёл тонкую палочку — обломок от маятника-трости (отломил кусочек, извинился перед ним). Привязал шерсть к концу нитью из плаща. Кисть получилась странной, неровной, но функциональной. Я обмакнул её в розовую краску, подвёл к мольберту. Коснулся. Розовый мазок появился на дереве.
Кисть работала.
Я встал, держа кисть в правой лапе, палитру-форзац в левой. Старый маятник-трость прислонил к мольберту — он начал тикать громче. Тик. Так. Тик. Так. Метроном. Отсчёт времени. Небо темнело, контурные звёзды начинали проявляться. Канун Рождества. Сколько времени до полуночи?
Я не знал. Но маятник знал. Торопись.
Я взял глубокий вдох и вспомнил самые первые слова. Слова Творения.
«В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.»
Я не Бог. Но сегодня мне придётся им стать — на одну ночь, на семь дней, сжатых в часы. Я педант. Я библиотекарь. Я помню Библию наизусть. И если уж восстанавливать мир, то строго по порядку, по инструкции, дословно.
— День первый. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.»
Я обмакнул кисть в белую краску, смешанную с каплей конфеты Ясности, и нарисовал на мольберте простой круг — белый, сияющий, чистый. Первое, что создал Бог. Первое, что создаю я. Мазок за мазком круг заполнился цветом, засветился, засиял. Контурные линии вокруг меня вспыхнули: свет разлился по чертежу, заполняя пустоту, тьма отступила, линии стали чётче и живее.
— «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.» — Чёрная краска. Рядом с белым кругом — чёрный полукруг. Тьма. Свет и тьма, день и ночь, первое разделение. Контуры мира разделились: одна половина засияла, другая погрузилась в мягкую темноту. — «И назвал Бог свет днём, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.»
Маятник тикнул громче. ТИК. Один «день» завершён.
— День второй. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды.» — Чёрный, разбавленный белым — серо-голубой. Сойдёт. Я нарисовал над белым кругом дугу. Небо. Твердь. Купол над землёй. Серо-голубая полоса протянулась от горизонта до горизонта. — «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.»
ТАК. Два «дня». Маятник тикал быстрее — или мне казалось?
— День третий. «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так.» — Коричневая краска, золотисто-коричневая, цвет земли. Неровная линия горизонта. Контуры земли заполнились цветом, коричневый разлился по низу мира, образуя почву, камни, сушу. Потом серо-голубая между участками суши — море. — «И назвал Бог сушу землёю, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.»
Зелень. Зелёного у меня нет. Коричневый, капелька чая, немного белого — зеленовато-коричневый. Не идеально, но узнаваемо. Точки, линии, штрихи на суше: трава, деревья, растения. Контуры ожили, покрылись цветом.
— «И была земля, и были деревья, и была трава. И был вечер, и было утро: день третий.»
ТИК. Три «дня». Руки начинали уставать, кисть из собственной шерсти была странной и неудобной — но работала.
— День четвёртый. «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов.» — Оранжевая, разбавленная белым. На небе — большой круг. Солнце. Оно засияло теплее, живее, чем просто белый свет. Рядом — маленький белый круг. Луна. Потом точки — десятки, сотни — звёзды усыпали твердь. — «И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днём, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды. И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвёртый.»
Я рисовал, рисовал, рисовал. Каждая звезда — мазок. Каждая точка — капля краски. Рука дрожала, кисть скользила, но я не останавливался. ТАК. Четыре «дня». Маятник тикал всё громче. Полночь приближалась.
— День пятый. «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной.» — Силуэты рыб в воде: изогнутые линии, плавники, хвосты. Серебристый — белый с каплей чёрного. Силуэты птиц в небе: крылья, клювы. Коричневый. — «И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, и всякую птицу пернатую по роду её. И увидел Бог, что это хорошо.»
Контуры ожили. Рыбы заплавали, птицы полетели. Я не останавливался.
— «И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь. И был вечер, и было утро: день пятый.»
ТИК. Пять «дней». Рука горела. Кисть начала терять шерсть — несколько волосков упали на палитру. Я не обратил внимания.
— День шестой. «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду её, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так.» — Силуэты: четвероногие, рогатые, копытные, клыкастые. Коричневый, чёрный, белый — смешивал, мазал, создавал. Олени. Медведи. Волки. Лисы (конечно, лисы). Животные оживали, бегали по нарисованной земле.
— «И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо.»
Кисть дрожала в лапе. Шерсть осыпалась быстрее — ещё несколько волосков упали на палитру. Маятник бил всё громче. ТИК-ТАК! ТИК-ТАК! Полночь приближалась. Последнее творение. Венец.
Я произнёс слова, голос дрожал от усталости и решимости:
— «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему.»
Самое сложное. Самое важное. Человек. Я обмакнул кисть в персиковую краску — оранжевый с белым, тщательно смешанные. Рука тряслась, но держалась твёрдо. Голова — мазок за мазком, круг, черты лица. Туловище — плечи, грудь, живот. Руки — две линии, раздваивающиеся на пальцы. Ноги — опора, основа, связь с землёй.
— «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его.»
Фигура ожила. Мужчина. Первый человек. Контур заполнился цветом, стал материальным, реальным. Но не всё.
— «Мужчину и женщину сотворил их.»
Краски оставалось мало — почти вся палитра исчерпана. Но достаточно. Для одной фигуры. Последней. Я подвёл кисть к мольберту. Рядом с мужчиной начал рисовать вторую фигуру. Голова — круг, черты лица: нос, глаза, рот...
Кисть дрогнула. Шерсть начала осыпаться быстрее — волосок за волоском, пыль на палитре.
— Нет, — прошептал я, уши прижались. — Не сейчас. Пожалуйста. Ещё немного.
Туловище. Плечи, грудь... Кисть крошилась. Шерсть превращалась в пепел прямо в моей лапе — тёплая, рыжая, моя, она отдавала последнее, что могла дать. Одна рука, линия, пальцы...
Маятник ревел. ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!!!
Полночь. Секунды. Мгновения. Вторая рука. Начал мазок —
Кисть рассыпалась.
Просто рассыпалась. Шерсть превратилась в пыль, осыпалась сквозь пальцы как песок. Палочка выскользнула из лапы, упала на землю с глухим стуком. Кисти больше не было.
А фигура...
Незавершённая фигура. Женщина с одной рукой — без второй, без ног, без завершения. Наполовину нарисованная, наполовину концептуальная. Застыла на мольберте.
Я стоял, глядя на пустую лапу, на пыль, которая была кистью, на незавершённую фигуру, на мир, который был почти спасён. Почти. Но не до конца.
Маятник дал последний удар. ТИК. И остановился.
Тишина. Абсолютная тишина. Полночь наступила. Рождество началось. А мир всё ещё был незавершён. День шестой не окончен. Венец творения не создан. Человечество неполно.
Я опустился на колени, всё ещё держа пустую лапу перед собой, глядя на пыль, которая осыпалась на контурную землю.
— Я не успел, — прошептал я, и голос сорвался. — Я... я не успел.
Хвост безвольно лёг на землю. Уши опустились. Усы поникли. Вокруг меня контурный мир замер — ни звука, ни движения. Ожидание. Схлопнется ли мир в точку? Придёт ли Большой Взрыв? Или...
Я поднял голову и посмотрел на мольберт. На картину, которую создал. Свет и тьма. Небо. Земля и море. Растения. Звёзды. Рыбы и птицы. Животные. Мужчина. И незавершённая женщина. Почти весь мир. Почти всё творение. Почти.
В этой тишине, в этом ожидании, в этой незавершённости...
Антон ещё раз проверил вещи: фонарик, один налобный два ручных, запасные батарейки, нож, скотч, одежда сменная, на всякий случай, фотоаппарат, немного еды. Так, вроде больше ничего и не надо.. Или надо.. Антон не любил это ужасное чувство, когда что то забыл, но не может понять что. Потом раз за разом прогоняешь список и кажется, что всё ок, успокаиваешься. Приходишь на место и такой "А вот что".. Но выбора не было, пора было выходить, маршрутки и так ходят не часто, да и ехать далеко. Включив музыку в наушниках, он вышел за дверь, закрыл дверь и уже спустившись на первый этаж, понял, что забыл поцеловать дверь. Это была маленькая традиция. Посмотрел на время, понял что не успеет на маршрутку, если придётся подниматься. -- А да пофиг, это же всё равно не работает. Он накинул капюшон и пошёл дальше. --Вот чёрт Маршрутка подъезжала, пришлось немного пробежать, успел. Оплатил и сел на свободное место. Погрузился в мир музыке, ехать до конечной. Задремал. Проснулся. Осмотрелся, остался он почти один и уже почти приехал. Через пять минут, он стоял на улике, вдыхал гарь промышленного комплекса, что распологался рядом. но направился в другую сторону. В старое заброшенное здание с огромной историей. Там была и церковь, в 19 веке, потом при советах её сделали пансионатом. Где то в середине 20 века, после того как здание было почти полностью разрушено, его восстановили и построили небольшой завод, что конечно сильно шло в разрез с предыдущими назначениями. Правда от первоначальной церкви ничего не осталось, так что это скорее место с историей, а не здание. Подумал он про себя. У забора он осмотрелся, увидел пару бездомных, но прикинул, что с ними проблем не должно быть, поправил рюкзак. Подпрыгнул, зацепился за край забора, подтянулся и уселся сверху, рассматривая что под ногами. Не найдя ничего опасного по типу битого стекла, или кирпича, или торчащий арматуры он спрыгнул немного пружыня ногами. Огляделся, вокруг было тихо и уже почти ничего не видно, забор закрывал всё освещение что было из вне, а солнце уже скрылось. Достал фонарик и пристроил на лбе, стал аккуратно пробираться к зданию. Ох и надо же было ввязаться в эту игру, пронеслась мысль, когда он проходил гниющие матрасы, которыми видимо тут когда то пользовались всё те же бездомные. Пока шёл в голове крутились мысли на счёт игры. Зачем он в это ввязался то понятно, ради денег. Шансы не большие да, но он был уверен, что сейчас он вырвался вперед. Вряд ли, кто то из игроков ещё кто то, догадался про это здание. А надо всего лишь найти код, сделать фото, приехать и загрузить на сайт. Всё просто, звучит просто. Двери, как он и ожидал, были открыт. Посмотрел по сторонам, тишина, света нет кроме его фонаря, движения нет. Итак, он закрыл глаза вспоминая текст, жаль что телефон сломался так не во время, ни фото на него сделать ни записать что ли.. Так ладно.. "С божьей помощью мы строили машины, а потом созерцали звезды". Так если с первой частью всё понятно, то вот со второй сложно. Звезды какие? Небесные? Тогда нужен выход на крышу. Но были сомнения, звучало очень просто. А потому он дома искал информацию и узнал, что недалеко когда то была военная часть. Это здание сейчас тоже под что то используется, потому он считал что надо искать где то, где из окна видна часть, была видна часть. Ещё постоял немного ориентируясь в пространстве и уверен пошёл в поисках лестницы. Поиски заняли немного времени и вот уже буквально через двадцать минут, он стоял на третьем этаже, сверху было ещё два и крыша. Смотрел в окне на здание, которое когда то было военной частью. Вот только осталось понять, тут искать или нужен другой этаж, другая комната.. Вздохнув прикидывая сколько работы предстоит, начал рассматривать стены. Когда он поднялся на 4 этаж, проскользнула мысль, которую он попытался отогнать от себя. А что если я ошибся зданием и сейчас ищу тут всё в пустую... Когда он поднимался на пятый этаж, мысль проскользнулась вновь, но всё так же её отогнал. Зайдя в первую комнату, он обратил внимание что есть проход направо, то есть на этом этаже как будто добавлялась комнат. Интересно, может быть там лифт какой то? Подумал он входя в "лишнею" комнату, каждый шаг делал аккуратно, не зная чего ожидая. Сердце стало биться чуть сильнее, как будто говорить, ну вот тут оно должно быть точно. Да и казалось, что тут совсем недавно были люди. Осмотревшись и прислушавшись, к тому что вокруг, отметил про себя что тут как будто меньше мусора чем в других комнатах. Да и мебели тут не, конечно то что было в других комнатах назвать мебелью сложно, ведь всё поломано, раскисло, покрылось пылью, гарью и плесенью. Но всё же, тут был условно свободная комната, мусора тоже не много, наверное потому что окно тут было одно узкое и почти под потолком.. Что конечно усложняло ситуацию, ведь может быть не тут был код, проверить бы что видно здание, но не на что особо залезть. Подумал, он решил поступить по другому, сначала посмотрит другие комнаты, хотя почти уверен, что код тут, а потом вернётся сюда проверит окно и будет видно. В каждой комнате, наступая то на использованные презервативы, кучки дерьма, пакеты не известно с чем, он старался не спешить. При этом мысль так и билось в голове "Ты ищешь не там, надо идти в первую комнату". Он или не обращал на это внимание или замечал сам себе, мол ещё недавно ты, то есть я, думал что я вообще ошибся зданием. Как не пытался себя уговаривать не спешить, но как будто прошёл он этаж всё равно в раза полтора быстрее. Ладно, главное что по пути нашёл что то подобие стула. Захватил собой, поставил у стены с окном, встал на него. руками дотянулся до края окна. Подтянулся посмотрел в окно. Ну вроде видно, видно чертово здание... рука поехала и он упал. Сначала на прямых ногах упал на стул, а потом со стула на пол, спиной. Боль отозвалась в боку и затылке, падение отозвалось в полу, он простонал и "замер". Антон открыл глаза через минуту, потеряв сознание, он потерял ориентацию. Лежал и осмотрел в потолок, который освещал потолок. Где он? А что это за запах? Так, сегодня придя домой после универа, он поел и увидел на сайте "Найди деньги", новое задание. Так дальше.. Дальше, загадка оказалось простой, он собрался и поехал. Уловил образы кабинетов, через которые проходил, стул, окно.. Ладно, понятно он упал. Попытался встать, охнул ударился боком сильно. Остановился, потому что вместе с ним "охнул" и пол. -- Да блядь -- только и выдавил он из себя понимая в какой он ситуации. --Так, вставать очевидно опасно -- он решил проговорить в слух, казалось так решается лучше. -- значит представим, что я на льдине. Значит надо ползти.. Он аккуратно перевернулся на живот, каждое его движение пол сопровождал звуками. Звуки были не приятные и тревожные. Да как же так, подумал он лежа на животе и ждал пока головокружение чуть пройдёт, я же прошёл тут минимум три раза и не было ни звука. Повернув голову он выхватил в пыли следы, свои следы. Ладно, поправка, прошёл правее на сантиметров двадцать тридцать. Сделал первые движения, пол застонал. Как будто это он был живой организм, а Антон кусок дерева, что упал на него. Остановился раздумывая, что делать и как быть. Он чувствовал как под ним пол продавливается. Интересно, что там снизу его ждём.. Начиная со второй этажа эта часть была "закрыта" стенами и только на пятом появился проход. Где он окажется, если упадёт. Слово когда он старался не использовать. Когда всё движение под ним остановилось, а из звуком осталось только его дыхание, он решил попробовать ещё раз. Первое движение, переставил правый локать. Второе движение, согнул ногу в колени и упёрся в пол. Третье движение, выпрямление ноги и выдвинуть левый локать вперед. Но опереться он не успел, пол просел окончательно. Началось падение. Через время, когда он пришёл в себя, на нём лежало что то, скорее всего балка, пошевелился. Фонарика не было, живот болел, по ноге что то текло.. Так он лежит на спине, значит падал вертикально или около того, упал на ноги и потом на спину. Хреново дело. Боли не было, но он себя не обманывал. Вокруг была тишина и темнота. Аккуратно попытался сесть, боль в ноге отозвалась, но как будто не так сильно как он думал. Снял рюкзак, попытался найти фонарики. Один был сломан, второй вроде как живой, но не работал. Судя по всему фотоаппарат тоже сломался, на кнопки не реагировал, экран казался весь в "паутине". Решил подтянуть ноги и понял что левая нога, которая даже не болела, застряла.. Ощупав он понял, что ногу держит какая то балка, в районе колена, из-за чего он этого не почувствовал сразу не понятно. Но держало его крепко и что с этим делать было не понятно. Было тяжело ориентировать во времени, не понятно было сколько он тут просидел. Не понятно сколько раз он пытался поднять или просто сдвинуть балку. Да и как это здоровая и такая крепкая хрен вообще упала и на него. Спустя время ему стали чудиться какие то шаги, но они всегда были далеко, как будто даже стояли на месте. А потому он списал это всё на галлюцинации. Порой казалось, что к нему падал свет или какие то его отблески, но это было недолго и немного. Именно по этим полутонам он отслеживал день, ну как отслеживал. Старался. По его календарю прошло уже три дня. Сил почти не оставалось, еды тоже. Он и так её старался растянуть как мог, но не получилось. Конечно, он даже вспомнил Арона Ралстона, но было не понятно сможет ли он сломать кость на ноге, выдержит даже если сможет. И что потом делать, куда идти как выбираться. Вокруг была только пыль, куча хлама сверху и он сам, как часть этого хлама. Ещё через "день", кончилось всё. еда, голос, надежда. И он сам..
--Добрый день, Это Аглая Прорывная? -- Да, я слушаю. -- Это звонят из полиции, капитан Адамов. -- Да да, слушаю. -- Мы нашли вашего сына, точнее нашли его останки -- О боже -- она расплакалась, руки задрожали-- вы уверены? -- Да, все сотвествует описанию и при нём были документы. -- Я поняла, спасибо. Спасибо, что сообщили и наконец то я смогу его похоронить...
ПС Как поняли, тут же есть и третья тема @Lispublica, но в шапку не стал выносить, что бы хоть какой то "сюрприз" (да, мне повезло, что третья тема и так перекликалась с моей темой расказа)
Где-то посреди предыдущего поста
Да, я его сразу заметил, печально так смотрит...
Я уже и забыла про это слово))