Хочу писать

Я устал. Устал вставать в шесть утра и спешить на работу. Устал просиживать штаны в душном офисе, занимаясь никому не нужным перекладыванием бумажек, пусть даже и виртуальных. Устал считать рубли до зарплаты. Устал подглядывать через экран телефона за насыщенной личной жизнью порномоделей, утешая себя мыслью, что когда-нибудь я познакомлюсь с девушкой и тогда...

Сегодня в переходе было на удивление пусто, поэтому мой взгляд невольно зацепился за впереди идущую женщину. Невысокая, среднего возраста, худощавая. Ничего особенного, и, если бы не тот факт, что нас здесь было только двое, я вряд ли бы обратил на неё внимание.
В какой-то момент, доставая телефон, она незаметно для себя выронила из сумочки кошелёк.

Первым моим порывом было окликнуть её и указать на потерю. Я даже вскинул руку, но молча её опустил, вспомнив, что у меня в кошельке осталось всего чуть больше тысячи, а до зарплаты ещё целая неделя. Мне стало невыносимо стыдно, и я снова собрался позвать хозяйку кошелька, но снова промолчал, вместо этого подняв кошелёк и быстренько сунув его в задний карман брюк. После чего развернулся и пошёл в другую сторону.

Завернув за угол, я остановился и достал находку. Сердце гулко ухало где-то в районе кадыка. Открыл кошелёк и достал небольшую пачку денег, впрочем скромный размер пачки с лихвой компенсировался содержимым: сорок две тысячи семьсот пятьдесят рублей. В отдельном кармашке лежало несколько пластиковых карт разных банков. Мне стало нехорошо. Я огляделся: вдалеке показался прохожий. Судорожно смяв банкноты, я запихал их в тот же карман, в который до этого прятал кошелёк, а сам кошелёк вместе с кредитками швырнул в сторону урны. Попал.

Придя на работу, я в раздевалке расправил мятые банкноты и уже гораздо аккуратнее сложив их, убрал в свой лопатник. Вечером нужно будет дойти до банкомата. А ещё можно заглянуть в бар и пропустить кружечку другую пива. Сегодня, знаете ли, могу себе позволить. Я нервно хихикнул и повторил, смакуя: "могу себе позволить".

Сидя на рабочем месте, я залез в интернет на предмет поиска девушки лёгкого поведения. Хватит с меня этого рукоприкладства. Могу себе позволить! Однако, увидев расценки, возмущённо присвистнул: "Семь тыщ за час! Да они охренели что ли? Я за день столько не зарабатываю!"
Пришлось скручивать настройки фильтра: добавить вес, уменьшить рост, расширить возрастные рамки. После этого удалось найти индивидуалку недалеко от моего дома за вдвое меньшую цену. Сохранил в телефоне как Марселину.

Шёл с работы я в весьма приподнятом настроении. От утренних моральных терзаний не осталось и следа: половина месячной зарплаты — достаточная цена для сделки с совестью.

Решил повременить с зачислением денег на карту, а вместо этого сперва зайти в бар, который находился в подвале соседнего дома.
Спустился по ступенькам так легко, словно бы уже принял на грудь.
В баре по причине середины рабочей недели было немноголюдно: два мужика играли в бильярд, за столом в углу сидела парочка, да ещё трое посетителей стояли у стойки. Над головой бармена телевизор транслировал какой-то древний футбольный матч. Пахло табаком и алкоголем.

Подойдя к стойке, я поднял руку, привлекая внимание бармена, и спросил:
— Крафтовое есть?
— Есть стаут "Чёрный принц". Есть лагер "Золото партии". Ещё сливочное есть "Потный Гарри".
— Бокал "Чёрного принца" и гренки с чесноком.

Дождавшись заказа, я сел за свободный столик. Пригубив пиво, покатал его на языке, наслаждаясь благородной горечью. Взял с блюда гренку.

— Привет. Угостишь скучающую девушку коктейлем?

Я поднял взгляд. Рядом стояла и улыбалась девушка. Блондинистые волосы забраны в высокий хвост. Лицо круглое, на щеках ямочки. Верхняя губа слегка приподнята, придавая некую "кошачесть" лицу девушки. Клечатая ковбойская рубашка и узкие в облипку джинсы завершали образ. Она стояла, выпятив вперёд грудь, и держа руки за спиной. Выглядело это весьма игриво.

— Почему бы и нет? Могу себе позволить, — утренняя фраза словно бы сама собой сорвалась с языка.

— Отлично! Меня Ира зовут, — собеседница жеманно протянула мне руку для рукопожатия.

Я встал, насколько смог галантно взял протянутую руку и помог девушке усесться.

— Тебе какой коктейль заказать?

— Маргариту. И орешков возьми, пожалуйста, — она улыбнулась, скромно потупив глазки.

Вернулся с напитком я довольно быстро. Поставил бокал на высокой ножке перед Ирой и присел на свой стул.

— Миндаль подойдёт? — рядом с бокалом я поставил орешницу.
Девушка восторженно захлопала в ладоши:

— Обожаю миндаль! Спасибо... мммм?

— Иван.

— Спасибо, Ваня! Ты настоящий джентльмен!

Она снова улыбнулась. Она вообще охотно улыбалась. Я отхлебнул пива и отодвинул гренки в сторону. Вдруг Ира из тех девочек, что легко разводятся за пару коктейлей. Не хотелось бы профукать момент из-за запаха чеснока. Вместо этого я взял пару зёрен миндаля.

— Что такая очаровательная девушка забыла в этой забегаловке? С твоей внешностью ты должна быть завсегдатаем в самых дорогих ресторанах, — в ход пошли дежурные комплименты.

— Ой, ну что ты! Какие рестораны? Я просто тут живу неподалёку. Иногда захожу. А тут вижу парень. Красивый. Незнакомый. Совсем один. Ну, думаю, Ирка, не упусти свой шанс.

— Одна?

— Иногда одна, иногда с подругой.

— А парня нет что ли? — я почувствовал приятную тесноту в районе паха. Вероятно, Марселина мне сегодня не понадобится.

— Месяц назад расстались. Ни одной юбки не пропускал, кобелина!

— Имея такую прекрасную девушку, смотреть "налево"? Он или дурак, или круглый дурак. — я положил свою ладонь ей на запястье.

***

Из бара мы вышли во втором часу ночи. Во мне плескалось около полутора литров пива. Ира ещё два раза заказывала Маргариту.

— Вань, пойдём ко мне. Тут недалеко, — она крепко стиснула мою руку и потянула за угол. Я не сопротивлялся.
Мы быстрым шагом прошли под фонарём и свернули на тёмную аллею, густо заросшую по обочине кустарником. Я остановился и резко притянул девушку к себе. Нежно обнял и попытался поцеловать...

— Эй, петушок! Деньжатами не поможешь?

Я обернулся на голос. Из кустов вышел здоровый, как шкаф, лысый мужик в тренировочном костюме. Ира вырвалась из моих объятий и поспешила скрыться в темноте. Проходя мимо гопника, она вполголоса сказала:

— Сильно не бей. Думаю, что этот ссыкун сам тебе всё отдаст. Жду у машины, не задерживайся.

Мужик усмехнулся и вновь повернулся ко мне:

— Ну так что? Отдашь сам или повыделываешься?

Я сглотнул.

— Мужик... Это... Нет у меня денег.

— Да, ну? — наигранно удивился шкаф. — А бабу мою ты весь вечер в долг поил, что ли?

— Да там и было-то всего две Маргариты! — голос предательски дал петуха.

— А мне много и не надо, — осклабился мужик. — Отдаёшь всё, что у тебя есть, и уматываешь отсюда на своих двоих. Усёк?

— Помоги... — попытался закричать я, но резкий удар под дых заставил меня задохнуться. Я согнулся пополам, и меня вырвало. Второй удар прилетел в затылок, и я ткнулся лицом в дурно пахнущую лужу. Лёжа, я чувствовал, как бандит неспешно шарит по моим карманам. Вот он нашёл кошелек. Вот телефон. Вот ключи от квартиры.

Телефон он со всей дури шарахнул об асфальт, кошелёк положил в карман своих штанов, а ключи уронил рядом с моим лицом.

— Прощевай, казанова хренов, — он заржал и, не переставая смеяться, скрылся в той же стороне, куда ушла моя несостоявшаяся любовь.

Я с трудом перевернулся на спину и, лёжа в луже пива, вылившегося из меня, судорожно хватал ртом воздух. Внутри всё болело. Этот гад знал, как ударить так, чтобы жертва даже не пыталась сопротивляться.
Я лежал, смотрел в небо и думал о том, что из всех сделок, совершённых мной когда-либо, эта оказалась самой невыгодной.
Сделка с совестью.

Тихого стука в окошко было достаточно для того, чтобы Генка проснулся. Он выглянул в окно, увидел лохматую голову Васяна и, кивнув, показал ему три пальца. Три минуты.

Запрыгнуть в штаны, ухватить подготовленный ещё с вечера бумажный свёрток с тремя ломтями хлеба, переложенного кусками сала, и выпрыгнуть в окно — дело как раз трёх минут. Уже на дворе он пошарил в лопухах под окном, нащупал ореховое удилище и аккуратно достал снасть так же заготовленную с вечера.

Васян ждал его за калиткой. В руке он так же держал удочку, а на плече висел самодельный холщовый вещмешок.

— Червя накопал? — первым делом вполголоса спросил Генка.

Васян кивнул и похлопал себя левой ладонью по лямке мешка на правом плече:

— Самых жирных выбирал. Ещё две личинки хруща попались, тоже взял на всякий случай. Идём.

Они свернули на просёлочную дорогу, ведущую к обрыву реки. Остывшая за ночь пыль приятно холодила босые ступни. Небо медленно меняло цвет, из серо-фиолетового становясь голубым.

— Как думаешь, поймаем что-нибудь сегодня?

— Должны. Я с Колькой поспорил на ножик, который мне батя на прошлой неделе подарил, что поймаю леща больше, чем он, а его лещ чуть не в две ладони. Сам видел. Если я нож проиграю, то батя мне потом такого леща выделит...

— Ну это ты, конечно, не подумал, — хмыкнул Генка, — но, если вдруг я поймаю нужного лещика, то одолжу его тебе, чтобы ножик твой спасти. Только вернуть не забудь.

— Генка, блин! Ты — настоящий друг!

— Базаришь...

Парни на ходу пожали друг другу руки.

***

К тому моменту, когда они добрались до обрыва, солнце уже показалось над горизонтом. Метров за пять до края сосны уступали место невысокой траве, а та, в свою очередь смазывала острую грань берега, столетиями подмываемого упорной рекой. Зная эту особенность, местные жители здесь не ходили, предпочитая "дать крюка" и спуститься к реке ниже по течению, где холм мягко переходил в низину. Туда же направились и юные рыбаки, собираясь, однако, уже по берегу вернуться обратно.

Обрыв был по своему красив, обнажая причудливо изогнутые слои красной и белой глины, песка, слюды и иных незнакомых деревенским ребятам минералов. Однако, ни Генка ни Васян особо на эту красоту внимания не обращали, так как привыкли к ней за свою недолгую жизнь.

Вбив в полоску прибоя, вырезанные по дороге рогатины, мальчишки поставили удочки, а сами расположились на деревянной скамейке, сделанной из широченной доски, аккуратно вкопанной в берег. Генка достал хлеб с салом, Васян — несколько отварных в мундире картофелин, луковицу и два больших красных яблока, явно прошлогодних, так как до свежих ещё месяца полтора ждать. Пока друг чистил картошку и резал луковицу, Генка развёл небольшой костерок в импровизированной глиняной "печурке", слепленной опытными рыбаками сбоку от скамьи. Сверху на огонь встали две битые жизнью армейские кружки с речной водой. Оба знали, что бывает с теми, кто пьёт сырую воду из реки.

Завтрак удался на славу. Ни одна поклёвка его не прервала, зато сразу после — клёв пошёл. Ловился в основном окунь, рыба костистая, но вкусная, особенно в ухе. Мелочь ребята отпускали, а экземплярам покрупнее продевали через жабры самодельный кукан из гибкого соснового корня, и только после этого погружали обратно в воду. Ваське попался язь, который был даже на вид куда крупнее того самого злосчастного леща. Однако, Колька наверняка придерётся к тому, что это не лещ, поэтому несчитово.

Решили остаться до вечера.

***

Ближе к полудню клёв прекратился. Ребята разделились. Васька остался следить за костром и кипятить воду для ухи, а Генка решил подняться выше по течению, чтобы набрать на уху черемши и корней рогоза.

Идти вдоль берега было легко, и парень почти совсем не смотрел под ноги, избегая только явно торчащих из песка веток. Вероятно, поэтому он и не заметил коварно торчащий острой гранью вверх странно-треугольный плоский камень. Белый на белом песке.

— Ох, ты ж, блин поминальный! — Генка неловко плюхнулся на бок и схватился за пропоротую ногу. Из широкой раны на пятке хлестала кровь. Генка плотно прижал ладонь к порезу и огляделся. Никого.

— Ваааася! Васька! Помоги, братишка, я ногу пропорол!

Прислушался. Тишина. Крикнул снова. Прислушался. Стало не по себе: так и кровью истечь недолго. Попробовал отнять руку от раны, кровь продолжала течь, образовав уже небольшую лужицу на песке.

Генка рванул штанину вдоль по шву. Ткань была уставшей (штаны были перешиты из отцовских) и легко поддалась. Кое-как мальчишка изобразил повязку и попрыгал обратно.

***

Каждый прыжок отдавался в больной пятке пульсациями. По щеке скатилась слеза. Генка стиснул зубы и тряхнул головой:

— Васяяяян! Спасай, помирааааю!

— Ээээй! Ау! Генка, ты что ли? — из-за поворота донёсся голос друга, а чуть позже показался и он сам. Генка без сил опустился на задницу и тихо сказал:

— Пятку пропорол. Кровищи как с порося. Помогай.

Увидев пропитаную кровью повязку, Васян сглотнул и рванулся к другу.

— Щас, Ген... Щас... Потерпи немного. Я сейчас промою рану и перевяжу как следует.

Он быстро размотал пропитавшуюся кровью повязку, приспустил свои штаны, и тёплая струйка потекла на рану. Генка мучительно застонал. Ощущение было, что порез поливают уксусом. Стряхнув последние капли в сторону, Вася достал нож, тот самый, и примерился резать свою штанину.

— Стой! — едва успел Генка, — мои режь. Их уже всё равно не спасти.

Согласно кивнув, Вася вырезал длинную широкую полосу ткани, прополоскал её в реке и плотно перебинтовал ногу другу. Затем помог встать и подставил плечо. Вдвоём идти было заметно легче, и они довольно скоро добрались до лагеря.

— Сиди тут, а я в деревню за подмогой.

Генка согласно кивнул и махнул рукой, мол, иди. Голова кружилась, и он прекрасно понимал, что будет другу лишь обузой. Сам же, не спеша, перебрался ближе печурке и подкинул пару веток в огонь.

***

До деревни было недалеко, но Васька бежал изо всех сил. Поэтому в дом Генкиных родителей он вбежал мокрым и запыхавшимся:

— Тёть, Глаша! Там Генка... На реке... Ногу порезал!

— А что он там забыл? — нарочито холодно спросила Генкина мама, не отрываясь от вязания.

— Рыбу мы ловили. Он по течению пошёл и на камень напоролся. Крови литра три уже потерял.

— К... как три литра? — спицы выпали из рук женщины

— Так говорю же, пятку пропорол! Бежим скорее!

— Отца... Отца надо! Васенька! Беги на ток! Скажи Филиппу...

Что сказать, Васька не расслышал так, как со всех ног дёрнул на ток. Но там и без слов всё было понятно.

***

Ясное дело, что со свежими силами врослый мужчина оставил мальчишку далеко позади. Васька нагнал их, когда отец уже нёс Генку обратно. Генка что-то тихо сказал отцу и повернулся к другу:

— Вась, там это... — он кивнул в сторону реки, — к твоей рогатке кукан привязан. Пока ты бегал, на твою удочку клюнул. Твой.

Вообще о другом думавший в ту минуту, Васька впал в ступор, а потом просиял:

— Да ну!

— Ну, да, — улыбнулся Генка в ответ.

Дядя Филипп, молча стоявший всё это время, благодарно кивнул Ваське:

— Спасибо, тебе. Беги давай. И мы пойдём.

***

Две недели спустя друзья неспешно шли берегом. Всё ещё хромающий Генка во чтобы то ни стало решил найти злосчастный камень и оставить у себя. Обнаружить место недавней трагедии не составило труда, а чуть погодя нашёлся и камень. Или не камень? Ребята изумлённо передавали из рук в руки не иначе как клык дракона. На ощупь словно каменный, но форма... Форма не оставляла никаких сомнений в том, что это нечто когда-то было частью живого организма.

— В город его нужно везти. В музей, — первым опомнился Васян, — Там быстро определят, что это за невидаль. На следующей неделе дед Игнат едет. Нужно с ним напроситься.

***

Смотритель городского краеведческого музея только рот открыл при виде ребят и их добычи. Он охотно рассказал, что это зуб гигантской (больше колхозного ЗИЛа) доисторической акулы Мегалодона и так истово просил разрешения оставить зуб в музее, что Генка сдался. В благодарность смотритель вручил ему гильзу от зенитного патрона, переделанную в бензиновую зажигалку.

Напоследок он потрепал Генку по голове и, рассмеявшись, сказал:

— Внукам рассказывать будешь, что тебя за пятку Мегалодон тяпнул.

Сегодня мне приснился дом. Не та квартира, которую я на излёте четвёртого десятка оформил в ипотеку, а старый барачного типа, в который мы с семьёй переехали в середине 90-х, спасаясь от ужасов оголтелого национализма одной из бывших союзных республик.

Во сне отец, ещё живой и здоровый, говорит: "Что-то мы давно не готовили пельменей!"

Роли распределены уже давно: отец готовит фарш, а я, как старший сын, замешиваю тесто. Вымешивать приходится долго, тщательно, давая в перерыве "отдохнуть". Рецепт прост, даже ребёнок справится: соль, вода, мука. Иногда, когда есть возможность, яйцо для крепости. В фарше тоже ничего лишнего: мясо (какое есть), жир или сало (при необходимости), лук (много), соль и чёрный перец.

Мама отрезает от настоявшегося теста кусок и раскатывает его в длинную колбаску, которую шинкует на пятачки. Младший брат обваливает эти пятачки в муке и плющит их, подготавливая к формовке. Только так. Исключительно руками. Никаких пельменниц.

Мама, смеясь, рассказывает, как отец в первый же месяц после свадьбы выкинул пельменницу в окно и запретил даже думать о ней. Рассказ этот мы слышим уже не в первый раз, но всё равно улыбаемся.

Параллельно рассказу мама раскатывает получившиеся пятачки пустой стеклянной бутылкой. Скалка потерялась при переезде, а на новую нет денег, зарплату в деревне выдают (когда выдают) молоком, мукой и сахаром.

Опытные руки делают почти идеально круглые блинчики, в которые мы упаковываем фарш. Это работа уже для всех. Лепить нужно тщательно, иначе пельмень при варке распадётся, а виновник получит "леща" от отца. Чей пельмень развалился, угадать несложно: у родителей оказий не случается, а брат лепит такие кривые и несуразные пельмени, что их с лёгкой руки отца иначе как "лизунами" мы не называем.

Незаметно леплю пельмень с кусочком теста вместо начинки. Это "сюрприз". Опытным путём проверено, что этот пельмень всплывёт первым, и без сомнения именно его отец выловит, когда будет проверять партию на готовность. Хихикаю в предвкушении.

Готовые пельмени выкладываются в огромное металлическое блюдо "лаган". Прямо на пол стелится простыня, и мы все садимся вокруг импровизированного "дастархана". Рядом с блюдом стоит пиала с фирменной отцовской примочкой: свежевыдавленный красный перец маленький но очень злой (он всегда растёт у нас на подоконнике), уксус и вода. Без неё пельмени — не пельмени.

Умопомрачительный аромат, и я просыпаюсь.

Улыбаюсь.

Подушка мокрая. Наверное от пота.

---

только путь

Не знаю, как я здесь оказался, но это место мне определённо не нравится. Низкое небо, затянутое густыми тучами, голый кустарник, уходящий куда-то вдаль, по обеим сторонам дороги и, собственно, дорога. Необычная, покрытая не асфальтом, а словно бы пористой резиной поверх каменных плит. В наличии последних, впрочем, я не уверен.

Я не помню, как давно я иду по этой дороге. Не помню, откуда начал, и куда должен прийти. Однако, почему-то уверен, что идти нужно, и нужно именно туда, куда я иду.

Пейзаж вокруг не меняется. Солнца не видно, а рассеянный свет, пробивающийся сквозь тучи, не даёт никакого представления о времени суток: то ли ранний вечер, то ли позднее утро, то ли облачная пелена настолько густая, что полдень похож на сумерки. Продолжаю идти.

***

Обратил внимание, на свою одежду. Не знаю, что я ожидал увидеть, но то, что увидел, меня удивило. Кусок ткани, похожий на простыню, в который я завёрнут от плеч и примерно до колен. На ногах только сандалии из плотной вроде бы кожаной подошвы и сплетённых из растительных волокон ремешков. Больше ничего, но ощущение, что чего-то не хватает. Странно.

Несмотря на пасмурную погоду, я не мёрзну. Впрочем сказать, что мне жарко, тоже не могу. Мне... Хм... Пожалуй, самое правильное слово будет "никак". Словно бы тело утратило возможность чувствовать температуру окружающей среды. Почему-то я уверен, что раньше эта возможность у меня была.

***

Продолжаю идти. Начал чувствовать усталость, но тоже как-то странно. Вроде как головой понимаю, что устал. Ноги при этом не болят (а должны?) и не заплетаются. Решил, что успею отдохнуть позже, а пока идётся, буду идти.

****

Начал чувствовать жажду. Огляделся. Ничего похожего на воду не увидел: лужи, если они есть, надёжно скрывает кустарник. Он вообще скрывает всё. Колодца, водоколонки или хотя бы бутылки, которыми вроде бы должны быть усыпаны обочины, тоже не видно. Бутылка. Откуда я знаю, что это такое?

Начинаю уставать от глобального непонимания. Мозг пытается анализировать окружение, но в том то и беда, что анализировать попросту нечего. Дорога максимально ровная, даже выбоин нету. Кусты однообразны и бесконечны. Небо над головой демонстрирует градации серого и больше ничего. Где я? ГДЕ Я?!?

***

Ноги переставляю машинально. Настоящей усталости всё ещё нет, но и смысла, кроме как в тупой уверенности, что я должен идти, тоже нет. Жажда становится почти невыносимой. Слюна настолько густая, что при сглатывании застревает липким комком в горле. Кажется, что я всё готов отдать за глоток воды. Однако есть две проблемы:

1. У меня ничего нет;

2. Вокруг меня никого нет.

От злости кричу в месиво туч. Крик получается хриплым и обрывается кашлем. Однако, внезапно это помогает: чувствую облегчение, жажда постепенно проходит. Недоумение долго не оставляет меня. К нему примешивается смутное ощущение, что помимо жажды я должен испытывать ещё какое-то чувство. Но какое? Не могу вспомнить.

***

Чёрная вспышка, родившаяся в тучах, заливает всё вокруг тьмой. Что это? Ночь? Почему-то уверен, что там, где я был раньше, ночи были иными. Из ушей словно вынули беруши: слышу громкое однотонное пищание и чьи-то голоса. Кто-то всхлипывает.

***

Лежу. Смотрю в небо. Ощущаю затылком упругую твёрдость дороги. Что произошло? Не помню.

Пытаюсь встать, однако понимаю, что не могу пошевелиться. Тело меня не слушается. Единственное доступное мне движение — это смыкание век, хотя... Нет. Даже этого я, оказывается, сделать не могу. Странно, разве это не должно вызывать дискомфорт? Не вызывает.

***

Спина начинает болеть. Испытываю нестерпимое желание перевернуться на бок. Снова пытаюсь пошевелиться. По прежнему не могу.

Замечаю, что дорога подо мной словно продавливается. Спина в таком положении затекает ещё сильнее. Боль усиливается.

***

Я определённо проваливаюсь в дорогу. Или сквозь дорогу? Не уверен, как правильно. Ноги задираются выше головы и в какой-то момент, не контролируемые мной, складываются в коленях, почти ложась на живот. Голову всё сильнее пригибает к груди. Я лежу словно на дне гигантского мешка. Как бы в доказательство того, что я в мешке, горловина постепенно смыкается.

***

Я лежу согнутый в три погибели в багровой пустоте. Издалека практически на грани слышимости доносится гул. Он нарастает и постепенно заполняет собой всё пространство вокруг. Его основу составляет ритмичный низкий грохот, но поверх этого грохота слышатся шуршание, плеск, бульканье и другие звуки, названия которым я даже подобрать не могу.

***

Всё тело затекло и болит. В отчаянии я дёргаю ногой и с облегчением понимаю, что конечности вновь меня слушаются. Неуверенно и едва-едва, но я могу шевелиться. Первым делом я пытаюсь разогнуть ноги, но радость моя длится недолго, я упираюсь во всё ту же упругую твёрдость. Путём запредельных усилий умудряюсь таки перевернуться на бок. От этого, казалось бы несложного действия, накатывает усталость. Вместе с ней накатывает и злость. Я бью пяткой по стенке моей тюрьмы, и она вся внезапно приходит в движение, превратившись в гигантские качели. Меня мутит, но, как будто этого мало, усиливается гул. Он ввинчивается мне в уши, выдавливая остатки связных мыслей. Я открываю рот, чтобы закричать, но с ужасом понимаю, что в лёгких нет воздуха. Судорожно дёргаюсь в приступе неконтролируемого ужаса. Руками и ногами стучу в стенки ловушки пытаясь нащупать выход. В глазах плывёт. В уши с запредельной скоростью бьёт пульс.

Внезапно стенки моей странной тюрьмы расходятся. В глаза бьёт синий свет, а кожу обжигает космический холод. Я вдыхаю полной грудью и кричу. Кричу изо всех сил...

***

— Ну, что, пацан? У тебя получилось! Поздравляю и добро пожаловать в этот мир!

— Мальчик? У меня мальчик?

— Мальчик...

Ты тяжело дышишь. Тебе страшно. Почему именно ты? Неужели только за то, что ты отказала в близости старику Пасиртаю*, говорящему с духами? Но ведь он такой мерзкий! К тому же ни одна из его многочисленных избранниц не сумела родить ему сына: все они умирали родами, в тяжёлых муках производя на свет невообразимых уродцев, которых жестокосердный отец собственноручно топил в речке.

*Пасиртай

по одной из версий, самоназвание башкир в древности "пасиртаи".

Жёсткие верёвки из конского волоса больно врезаются в тело, руки и ноги занемели, и ты уже не чувствуешь пальцев. Однако, эта боль тебя радует. Пока она есть, ты жива.

— Ты, готова, Айсылу*? — скрипучий голос Пасиртая раздаётся над самым ухом, и его сухая жилистая рука ложится тебе на плечо, так сильно сжав плоть, что ты вскрикиваешь от боли. Резким рывком он поднимает тебя на ноги, он невероятно силён, этот Куркыныс*. Следующим движением он разрезает путы на твоих ногах.

*Айсылу

Лунная (башк.)

*Куркыныс

Монстр, чудовище (башк.)

— Будь ты проклят, полоумный старик! — несмотря на боль, тебе хватает сил вырваться из его хватки, — Своей покровительницей заклинаю тебя на самую страшную смерть!

Выплюнув в лицо шаману эти слова, ты выпрямляешь спину и выходишь из юрты навстречу праздничному костру, который только и ждёт, когда поднесут открытый огонь к облитому жиром хворосту. Резкий холодный ветер бросает тебе в лицо пригоршню сухого мелкого снега. За спиной ты слышишь тяжёлую неровную поступь своего палача.

Помощники Пасиртая берут тебя под руки и подводят к бревну, торчащему из костровища. Не удосужившись развязать, они надёжно приматывают тебя к этому столбу новыми верёвками поверх старых. Ущербная луна бесстрастно смотрит на вас с высоты.

— Слушайте, люди народа Волка*! — вроде бы негромкий голос шамана с лёгкостью перекрывает гомон толпы, — Эта зима выдалась тяжёлой. Мы прогневали великого Кыыш Бабая*, и это заслуженная кара! Зима не уйдёт до тех пор, пока мы не принесём ему жертву! Духи прошептали мне имя той, кто отправится ублажать Деда в его снежную юрту! Айсылу!

*люди народа Волка

некоторые исследователи выводят слово "башкир" от двух слов: "баш" — голова и "корт (хорт)" — волк. То есть Главный Волк.

*Кыыш Бабай

авторская переделка имени башкирского аналога Деда Мороза Кыш Бабая. Данный персонаж весьма вероятно является "новоделом", однако, автор позволил себе немного отсебятины. Простим его за это?

В толпе раздаётся женский вопль полный горя. Ты узнаёшь голос матери. В груди на секунду разгорается искорка надежды, которую ты сама же и гасишь: никто не ослушается воли духов... даже мама.

Помощники шамана споро собирают Огненные ворота*, хватаются за канаты и с гиканьем и радостными возгласами добывают священный огонь, дарованный людям "Вечным Небом" Тенгри. Пасиртай подносит к пламени просмоленную ветку и направляется с этим подобием факела в твою сторону. Твои ноги становятся ватными. Если бы не верёвки, то ты позорно упала бы на колени, но верёвки держат крепко, и ты можешь себе позволить направить остатки сил на то, чтобы сквозь плотно стиснутые зубы не вырвалось ни единого звука.

*Огненные ворота

один из способов разведения огня трением. Огромная рама из брёвен в виде ворот и подвешенный в центре заострённый столб, упирающийся в "порог". Столб вращается накинутыми на него верёвками, которые по очереди тянут люди, находящиеся с разных сторон.

— Не захотела греть мою постель, юляр*, отправляйся греть постель Бабаю, — чуть слышно произносит старик, роняет горящую ветку на хворост и отступает назад на несколько шагов. Взметнувшееся снизу пламя превращает и без того некрасивое лицо шамана в воплощение ночного кошмара. Из твоей груди против твоей воли вырывается дикий вопль ужаса.

*Юляр

Дура (башк.)

Языки пламени лижут твои войлочные сапожки. Жар становится невыносимым.

— Луна матушка! Если я и вправду тебе завещана, дай мне сил! Всю себя тебе отдаю без остатка! Направь меня по дороге мести! Не дай остаться злу безнаказаным!

Последнее, что ты видишь — луну, вновь ставшую круглой и заполонившую собой половину неба. Нестерпимо яркий свет заливает собой всё вокруг...

************************

Пасиртай неподвижно стоял возле самого костра. Только ноздри раздувались на его каменном лице, жадно вбирая в себя вонь горелой плоти и человеческих экскрементов. Похоже, эта инэт* обделалась перед смертью.

*Инэт

Инэ эт — самка собаки. Сука (башк.)

Когда тело привязанной к столбу девушки перестало подавать последние признаки жизни, он развернулся и, не оглядываясь, пошёл сквозь толпу к своей юрте, стоявшей на отшибе. Люди расступались перед ним и не спешили возвращаться обратно за его спиной. В воздухе висел вой обезумевшей от горя женщины. Ей вторили полудикие собаки, населявшие окраины стойбища. Шаман шёл молча.

В юрте Пасиртай не спешил разводить огонь, так как наизусть знал в ней расположение любого предмета. Первым делом шаман нащупал глиняный кувшин с бузой* и кусок вяленого с травами мяса. После жертвоприношения он хотел есть. Ещё больше он хотел бабу, вид извивающейся в пламени Айсылу, приподнял его кутак*, но бабы в последнее время редко тревожили покой его юрты. Сделав, глубокий глоток бузы, старик положил кусок мяса в рот целиком и принялся рассасывать его, параллельно раздувая огонь в очаге специальным опахалом, привезённым из Чиньской страны и выкупленным за баснословное количество баранов.

*Буза

Слабоалкогольный напиток из проса

*Кутак

Половой член. Хуй (башк.)

Едва пламя осветило внутренности юрты, шаман вздрогнул. На его ложе, бесстыдно раздвинув ноги, но прикрыв лицо белым платком, лежала баба. Разумеется, Пасиртая напугал не вид голой бэтэк*, уж их то он за свою жизнь видел немало. Испугало то, что он не почувствовал гостью раньше.

*Бэтэк

Женский половой орган. Пизда (башк.)

— Ты кто, фэхише*? — нарочито безразлично спросил шаман.

*Фэхишэ 

Шлюха (башк.)

— Неужели великий Пасиртай не узнал меня? — до дрожжи знакомым голосом ответила гостья, — иди скорее ко мне, о величайший из шаманов! Моя плоть горит от вожделения к тебе! Возьми меня!

В воздухе действительно запахло горелой плотью.

—Из... Изыди, уряк*! — голос, предав старика, сорвался на фальцет.

*Уряк

Призрак. Душа человека, умершего неестественной смертью.

Девушка встала, совершенно не стесняясь своей ослепительной наготы. Её налитые груди призывно качнулись, уставившись ярко-красными сосками, казалось, прямо в душу шаману. Платок медленно сполз с лица мертвячки, обнажив плоский блин без глаз и носа. Только рот алой раной рассекал блин пополам. Айсылу улыбнулась, и старик понял, что только что испачкал портки дерьмом и мочой. Он упал на колени и замычал, не в состоянии произнести ни одного слова от всеобъемлющего ужаса. Девушка подошла к нему ближе, нежно обхватила его голову ладонями и прижала к низу живота. Курчавые волоски щекотали ему щёку, по которой текли слёзы.

— Не плачь, милый. Я с тобой. Я теперь всегда буду с тобой. Поцелуй меня...

************************

Утром два помощника нашли в юрте своего наставника абсолютно седого старика с трясущейся головой, который лишь нечленораздельно мычал и пускал слюни по подбородку. При виде людей он попытался броситься к ним, но упал и расплакался от бессилия. Он помнил слова ночной гостьи: "я теперь всегда буду с тобой".