Ответ на пост Ответ на пост: Бродяжка
Торговка галантерейного ряда звалась Нинель Фёдоровна и была женщиной монументальной — занимала пространство основательно. За прилавком она сидела как на троне, и вид у неё был как у человека, которого жизнь удивить уже не может.
До сегодняшнего дня.
Бульонов подошёл к прилавку, огляделся и сразу увидел то, что искал — большое эмалированное ведро, стоявшее за прилавком у ног торговки. Из ведра флегматично торчал плавник.
— День добрый, — сказал он.
— И вам не хворать, товарищ офицер, — ответила Нинель Фёдоровна вежливо, но показывая, что нервы ей дороже.
— Красивая рыба, — сказал Бульонов, кивнув на ведро.
Торговка не ответила. Только посмотрела — быстро, почти незаметно — на ведро и обратно на полковника.
— Живая? — спросил он.
— Декоративная, — сказала она после паузы. — Для аквариума.
— Понятно. — Бульонов оглядел её фартук — мокрый по нижнему краю, с характерными пятнами. — А пахнет от вас, Нинель Фёдоровна, не галантереей.
Женщина нахмурилась.
— Это что за намёки?
— Никаких намёков. — Бульонов присел на корточки — медленно, чуть ли не со скрипом, от чего Варвара сделала инстинктивное движение помочь, но сдержалась — и заглянул в ведро. На него снизу вверх смотрела крупная черная рыба, явно не очень довольная тем, как она здесь оказалась. — Это молодой осётр?
— Это моя рыба. Для аквариума.
— Осётр в аквариуме — это смело, — сказал Бульонов, поднимаясь. — Обычно их держат в рыбном ряду на продажу. Как вон там, за поворотом. В больших аквариумах.
Нинель Фёдоровна молчала.
— В суматохе оцепления у аквариума, вероятно, никого не было, — продолжал Бульонов спокойно. — А рыба дорогая, говорят вкусная. Вы явно давно хотели попробовать, а тут и случай удобный. Только не рассчитали, что осётр — рыба крупная, живая и сильная. Пока несли, он сопротивлялся та, что пришлось запах рыбы отбивать.
Он кивнул на флакон одеколона, который был спрятан под пакетом в мусорке, стоявшей под прилавком.
— А потом вы быстро ходили в хозяйственный ряд за ведром, чтобы рыбу живой и свежей донести до дома.
Нинель Фёдоровна смотрела на него исподлобья. Потом — с неожиданным достоинством — сказала:
— Ладно, признаю, бес попутал. Забирайте свою рыбу и не мешайте мне работать.
— Ну, не все так просто, — сказал Бульонов без иронии. — Варвара Сергеевна составит протокол.
Варвара уже достала блокнот. Торговка тяжело вздохнула и сложила руки на коленях.
Рыба в ведре флегматично шевельнула хвостом.
* * *
Игорь нашёл их там же — пришёл с пакетом, дожёвывая на ходу пирожок, и сходу начал докладывать.
— Полковник, я всё записал. Значит, так. — Он раскрыл блокнот и начал читать. — У цветочного ряда стоят двое мужчин, оба нервничают, но у одного корзина с цветами и он явно продавец, это не то. У кассы застрял старик с тележкой, ругается, что его не выпускают, у него лекарства дома, это тоже не то. У молочного ряда женщина в синем пальто дважды прошла мимо одного и того же места, но она, кажется, просто потеряла кошелёк. Возле выхода на Садовую стоит мужчина, уже давно стоит, ещё когда я шёл за пирожками — стоял, и когда возвращался — всё ещё стоял.
Он поднял глаза от блокнота.
— Серое пальто, плотный, среднего роста. Бритый — без бороды. На щеке пластырь. Стоит давно, щеки красные от мороза.
Бульонов взял пирожок из пакета.
— Пластырь на щеке, говорите?
— Да. Небольшой.
— Игорь. — Бульонов откусил, прожевал, наслаждаясь вкусом. — Если человек несколько дней носил густую рыжую бороду, а потом сбрил её быстро — что остаётся на коже?
Игорь моргнул. Потом медленно заговорил, задумавшись.
— Раздражение, — сказал он. — Красные щёки. И если порезался при спешке — пластырь.
— Именно.
— Это... — Игорь посмотрел на блокнот, потом на полковника, потом снова на блокнот. — Это же он?
— Это он.
Игорь выпрямился с таким видом, будто только что защитил диссертацию. Варвара беззвучно улыбнулась, стоя за спиной стажера.
— Пирожки отдайте, — сказал Бульонов.
— Ах, да! — Игорь протянул пакет. — Там три с мясом, два вам, как просили, два Варваре. И с капустой один, это мой был, но я уже...
— Вижу, — сказал Бульонов, беря пирожок и отдавая оставшиеся племяннице. — Идём.
* * *
Гайдук стоял у выхода на Садовую — там, где Игорь его видел. Серое пальто, пластырь на красной щеке. Без бороды он выглядел моложе и растеряннее, чем на ориентировке — что, впрочем, не помогло ему.
Он увидел их раньше, чем они подошли.
— Стоять, полиция! — сказала Варвара.
Гайдук не растерялся.
Он рванул влево — через цветочный ряд, между прилавками, где рядами стояли горшки с цветами и можно было петлять. Бульонов неспешно двинулся следом, оставив процесс поимки на молодых.
Варвара решила действовать иначе.
Она не побежала. Она шагнула к ближайшему прилавку, взяла табуретку, согнав с нее торговца, и бросила её точно под ноги Гайдуку.
Гайдук споткнулся, взмахнул руками и рухнул между горшками с хризантемами — громко, опрокинув вазы, пролив воду и подняв облако лепестков.
Игорь быстро бросился к нему и навалился всем весом, не давая встать.
— Сижу! — крикнул он на весь ряд. — Точнее, вы арестованы!
Варвара подошла, застегнула наручники на руках, которые вывернул Гайдуку стажер и выпрямилась.
Бульонов подошёл последним, прожёвывая пирожок.
Посмотрел на Гайдука. На лепестки хризантем в его волосах. На Игоря, который никак не мог отдышаться, но не вставал.
— Попался, голубчик, — сказал полковник без особого торжества. — Хорошая идея, но свежее бритье тебя и выдало.
Гайдук смотрел в потолок и молчал.
Торговка хризантем смотрела на горшки, потом на Варвару, потом снова на горшки.
— За цветы кто платить будет? — спросила она.
— Государство, — сказала Варвара, доставая блокнот. — Напишите заявление.
* * *
На улице Игорь пристроился рядом с Бульоновым и некоторое время шёл молча. Потом не выдержал.
— Полковник, а вы сразу поняли, что запах одеколона — это торговка?
— Не сразу, — сказал Бульонов. — У прилавка с ведрами, когда понял, что запах дальше не идет.
— А пластырь, вы же сразу догадались?
Бульонов посмотрел на него.
— Игорь, ты тоже догадался.
— Ну, вы меня навели.
— Игорь. — Полковник остановился у трамвайной остановки. — Наводят того, кто не может идти сам. Я задал вопрос — вы сразу ответили. У вас мало опыта, но вы внимательны и умны. Не всякий поймет, к чему я задал тот вопрос.
Игорь обдумывал это некоторое время.
— Значит, я могу написать в рапорте, что...
— В рапорте пишут факты, — сказал Бульонов. — Что заметили подозреваемого. Что сообщили детали. Как задержали. Остальное начальству не интересно.
Игорь кивнул — медленно, с видом человека, который уже формулирует первый абзац.
Варвара поравнялась с ними, убирая телефон.
— Машина будет через пять минут.
— Хорошо, — сказал Бульонов.
— Пирожок был вкусный?
— Да, мясо свежее, тесто нежное.
— Это потому, что я брал в той палатке, которую посоветовал один из продавцов, — немедленно сообщил Игорь. — Там хозяйка сама лепит, я спросил, она сказала, что с шести утра, и мясо прокручивает сама, а не покупной фарш…
Подошёл трамвай.
На улице пахло ноябрём, хризантемами и рыбой — последнее, вероятно, от Нинель Фёдоровны, которую как раз провожал участковый через площадь. Осётр в ведре покачивался в такт её шагам.
Красивая была рыба. Жалко, конечно.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Пётр Гайдук задержан, этапирован по назначению. Нинель Фёдоровна Крюкова получила административный штраф. Осётр возвращён в аквариум рыбного ряда и, по имеющимся сведениям, был выкуплен аквариумистом любителем. Игорь Хиронович Варченко написал рапорт на четырёх страницах, из которых по делу — полторы. Варвара Бульонова потом долго отчитывала его, но рапорт оставила без изменений. Торговка хризантем получила компенсацию. Полковник потом часто заходил на рынок — покупать пирожки.
Центральный рынок в ноябре пах всем сразу.
Квашеная капуста, солёная рыба, горячее масло из ларька с пирожками, прелая листва с соседнего сквера, дешёвый табак, дорогой табак, резина сапог, псина, мандарины, керосин, кофе, чей-то завтрак, хлорка и стиральные порошки — всё это висело в воздухе плотным слоем и категорически отказывалось разделяться на составные части.
Полковник Бульонов стоял у входа и дышал.
За спиной галдела очередь задержанных на оцеплении — рынок закрыли час назад, и несколько сотен покупателей теперь ждали, пока их выпустят по одному через главный вход. Кто-то ругался. Кто-то требовал начальника. Женщина с ребёнком плакала. Участковый устало объяснял что-то высокому мужчине в дублёнке.
Обычный рынок. Обычный ноябрь. Необычные обстоятельства.
— Ну как? — спросил Игорь Хиронович с готовностью, встав рядом и тоже потянув носом воздух.
— Никак, — сказал Бульонов.
— То есть?
— То есть здесь невозможно ничего учуять конкретно. Рынок — это не стерильная операционная. Это шум. Обонятельный шум.
Игорь немедленно записал это в блокнот с таким видом, будто полковник только что сформулировал новую теорему.
Бульонов покосился на него и решил не комментировать.
Варвара тем временем уже разговаривала с участковым у торгового ряда. Полковник двинулся к ним, постукивая тростью по мокрой брусчатке. Игорь затрусил следом, не отрываясь от блокнота.
Дело было простым по условию и сложным по исполнению: некий Пётр Гайдук, арестованный за мошенничество крупного масштаба, но сбежавший во время транспортировки, был опознан час назад на рыбном ряду. Вызванный наряд Гайдук заметил — и растворился. Рынок оцепили, но он большой — семь выходов. Народу задержанных на рынке было несколько сотен, исключение сделали только для женщин с детьми, но некоторые не хотели уходить без мужей.
— Кто-нибудь видел, куда он пошёл? — спросила Варвара участкового.
— Пара человек. Говорят, шёл в сторону мясного ряда. Потом — всё, потеряли.
— Приметы?
— Серое пальто, шапка-ушанка, рыжие борода и волосы. Среднего роста, плотный.
Варвара повернулась к дяде.
— Серое пальто и борода на ноябрьском рынке — половина покупателей. Единственное, что снижает круг поиска, это цвет волос.
— Да, задача не из лёгких, — согласился Бульонов. — Пошли пройдёмся.
— Просто пройдёмся?
— Просто пройдёмся.
Варвара бросила на дядю короткий взгляд, в котором читалось: «Я понимаю, что ты задумал что-то важное, но пока не знаю что». Затем она кивнула.
* * *
Они шли медленно — Бульонов впереди, Варвара рядом, Игорь чуть сзади с блокнотом, успевая одновременно что-то записывать и не спотыкаться. Полковник не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги и дышал.
Рынок жил даже в оцеплении. Торговцы переговаривались между собой через прилавки, обсуждая форс-мажор. Кто-то грел руки над жаровней. Старик с лотком семечек задремал прямо на табуретке — задержание его не касалось, или он решил, что не касается.
Рыбный ряд пах рыбой, свежей и не очень. Мясной — кровью, опилками, холодом из холодильников. Молочный — парным молоком, творогом, деревенским маслом. Овощной — землёй, капустным рассолом, прелостью. И везде, фоном, запах людей — пот, одеколоны, духи, лекарства, чужие истории.
Очень много всего. Ничего конкретного.
«Он мог пойти куда угодно, — думал Бульонов, шагая. — Если умный — сменил шапку, спрятал бороду под воротник, затерялся среди задержанных и ждёт, пока выпустят. Если не очень умный — прячется. Если бы был совсем глупый — уже попытался бы уйти через выход и теперь сидел бы у участкового. Хотя глупых мошенников я не встречал».
— Он мог уйти через любой выход ещё до оцепления, — сказала Варвара.
— Мог. Но не ушёл.
— Откуда уверенность?
— Его опознали в десять сорок. Отдел находится в пяти минутах от рынка. Оцепление выставили в десять пятьдесят. Десять минут — это немного для большого рынка. Он либо не успел, либо не захотел уходить сразу.
— Зачем оставаться?
— Затем, что ему здесь что-то нужно.
Варвара обдумала это.
— Встреча?
— Или товар. Например документы. — Бульонов пожал плечом. — Пока не знаю.
— Тогда зачем мы ходим, если не знаем?
— Думаем.
— Думаем или нюхаем?
— Одно другому не мешает. Хотя, не зная его запаха, мне будет сложнее его вычислить.
Игорь поднял руку, как на уроке. Варвара закрыла глаза.
— Полковник, а если он переоделся? Я читал, что опытные преступники держат смену одежды.
— Игорь.
— Да?
— Где вы читали про опытных преступников?
— В вашем деле восемьдесят девятого года! Там был похожий случай — человек на рынке сменил куртку и...
— В том деле, — сказал Бульонов, — человек сменил куртку, но не сменил обувь. Его взяли по следам грязи. Да и я сразу вёл его по запаху.
Игорь сделал быструю пометку в блокноте, а Варвара покосилась на дядю.
— Ты сейчас преступника ловишь или урок ведёшь?
— Я излагаю факты, которые помогут Игорю понять суть происходящего.
— То есть — учишь.
— Если угодно.
— А мне ты ничего не объяснял, когда я только начинала.
— А ты и не спрашивала.
Варвара ошарашенно открыла рот, пытаясь что-то ответить, но дядя уже пошел дальше.
* * *
Они свернули в галантерейный ряд — пуговицы, нитки, отрезы ткани, запах красителей и машинного масла от швейных принадлежностей. Торговки переговаривались вполголоса, поглядывая на троицу с профессиональным интересом. Бульонов остановился.
Что-то было не так.
Он прикрыл глаза. Запах красителей перебивал сильный запах одеколона. Дешёвый, резкий, явно нанесённый недавно и в избытке — на кожу или намеренно разлитый на землю. Так наносят, когда хотят перебить другой запах — пот, запах страха, что-то ещё.
«Интересно. Очень интересно».
— Здесь кто-то пользовался одеколоном, — сказал он. — Недавно. Минут двадцать назад.
— Гайдук?
— Не знаю. Кто-то нервный с дешёвым одеколоном.
— На рынке полно народу с одеколоном.
— Не в таком количестве. Это не утреннее нанесение — это попытка чем-то накрыться.
— Полковник, — сказал Игорь, подойдя к прилавку, — вот тут, смотрите.
Он указал на землю у прилавка. В мокрой грязи — след. Один, неполный, но характерный: широкий рифлёный протектор, левый ботинок, размер сорок четвёртый или сорок пятый.
Варвара присела, рассмотрела.
— Участковый говорил, что арестант плотный, среднего роста. Сорок четвёртый размер подходит.
— Подходит, — согласился Бульонов. — Но это не показатель. С таким размером на рынке треть мужчин.
— Но вдруг он стоял здесь? Прятался за прилавком? Потом ушёл — туда? — Варвара указала в сторону хозяйственного ряда.
— Поскольку других зацепок нет — пойдём туда.
Хозяйственный ряд встретил их резкими запахами скипидара, олифы, хозяйственного мыла и резины, отчего Бульонов поморщился. Здесь было тише — торговцы скобяными товарами оказались людьми флегматичными и оцепление переносили стоически, кто читал газету, кто просто сидел, уставившись в пространство. Один дремал, подложив под голову моток верёвки.
Бульонов прошёл вдоль прилавков, остановился у дальнего — где торговали вёдрами и тазами — и понюхал воздух.
Дешёвый одеколон. Такой же резкий, как в галантерейном ряду.
— Владелец одеколона был здесь, — сказал он. — И совсем недавно.
— Значит, он не ушёл с рынка, — сказала Варвара.
— Или вернулся.
— Зачем возвращаться?
Бульонов не ответил сразу. Он опустился на табуретку у прилавка, облокотился на трость и задумался.
«Вот что не складывается. Одеколон слишком резкий. Слишком намеренный. Человек, который хочет спрятаться, не поливает себя одеколоном — он старается быть незаметным во всём, включая запах. Если только он не знает, что его ищут по запаху. Но откуда ему это знать. Или одеколон — не его».
— Дядя, — сказала Варвара. — О чём думаешь?
— О торговке в галантерейном ряду, — сказал Бульонов и встал. — Пойдём обратно.
— Зачем?
— Спросить кое-что. — Он уже шёл в ту сторону. — Игорь, вы голодны?
— Ну... с утра только кофе выпил...
— Идите купите пирожков. Вон там, у входа. И по дороге — посмотрите на людей. Просто посмотрите. Не ищите Гайдука, не думайте про дело. Просто идите и смотрите. Мне два с мясом.
Игорь переглянулся с Варварой.
— Хорошо, — сказал он неуверенно и пошёл.
Варвара дождалась, пока он отойдёт достаточно далеко.
— Зачем ты его отправил?
— У него не замыленный взгляд. Он не знает, что именно искать — значит, увидит то, что мы уже не замечаем.
— Думаешь этот метод сработает?
— Ну, Игорь парень умный и внимательный, — сказал Бульонов. — Увидит преступника — хорошо, нет, ну хоть запомнит, как выглядят люди в раздражении и волнении.
— А зачем мы идем к торговке?
— Затем, что это ее одеколон.
Полковник Бульонов прибыл на Садовую улицу раньше Варвары — на двадцать минут и на один тяжёлый подъём по лестнице.
Участковый встретил его у двери с видом человека, которому очень хочется сдать дело и уйти домой.
— Профессор Звонарёв, — сказал он. — Семидесяти двух лет. Найден утром домработницей. Огнестрельное ранение в области сердца. Оружия нет. Следов взлома нет. Окна заперты изнутри. Никто ничего не слышал.
— Родственники?
— Племянник. Некий Геннадий Звонарёв, тридцать четыре года. Уведомлён. Сказал, что будет к полудню.
Полковник посмотрел на часы. До полудня оставалось сорок минут.
— Хорошо, — сказал он и вошёл.
* * *
Варвара появилась через десять минут — с кофе, телефоном, блокнотом и выражением, указывающим, что она готова работать.
— Ты уже всё осмотрел?
— Нет, — сказал полковник. — Я жду тебя.
Варвара посмотрела на него с подозрением, но промолчала.
Кабинет профессора был классическим, каким и должен быть кабинет профессора: шкафы с книгами до потолка, бумаги в трёх системах беспорядка одновременно. Посередине — профессор Звонарёв, которому эта система беспорядка уже не поможет. Рядом с телом — разбитый флакон духов и рассыпанный перец из перечницы.
— Он стоял, когда его убили, — сказала Варвара, присев. — Задел стол.
— Вероятно.
— Выстрел один, в грудь. Близкое расстояние. — Она обошла тело по кругу, делая пометки. — Окна заперты. Дверь была заперта изнутри — домработница вошла через запасной ключ. Убийца не мог уйти через дверь или окно.
— Логично.
— Значит, либо домработница, либо... — Варвара остановилась. — Либо чего-то мы не видим.
— Продолжай осмотр, — сказал полковник и вышел в коридор.
* * *
Пока Варвара методично изучала кабинет, полковник методично изучал всё остальное.
Соседняя комната — спальня. Пахло лекарствами и одиночеством. Ничего интересного. Кухня — домработница, валерьянка, чай. Коридор — сквозняк от входной двери.
Полковник вернулся к кабинету и остановился у порога.
Что-то было не так.
Он закрыл глаза.
Духи — разлитые, резкие, «Сигнатюр», французские. Перец — чёрный, свежемолотый. Табак и пыль из книг. Старая бумага. Кожаный переплёт.
И ещё что-то. Совсем слабое, почти невозможное.
Свежий воздух.
Не из окна — окна заперты. Не из двери — он только что оттуда. Сквозняк шёл сверху.
Полковник открыл глаза и посмотрел на потолок.
Потолок был высоким, лепным и совершенно невинным на вид. Книжные шкафы уходили почти под самый карниз. У дальнего шкафа, чуть отодвинутая от стены, стояла передвижная лестница на колёсиках — из тех, что в старых библиотеках используют для верхних полок.
Бульонов постучал тростью по паркету — раз, другой — и медленно двинулся вдоль стены, глядя вверх.
Между шкафом и потолочным карнизом был люк.
Небольшой, покрашенный в цвет потолка и совершенно невидимый, если не знать, что искать.
— Варвара, — позвал полковник.
— Минуту, — отозвалась она из угла комнаты.
— Лестницу видишь?
Тишина.
— Вижу. — Варвара подошла. — Она не у шкафа стоит.
— Да, — согласился полковник. — Она стоит под люком.
* * *
Залезть наверх было тяжело, но он справился.
На чердаке пахло пылью, голубями и давно нечищеными балками.
И ещё — совсем свежо — духами, дешёвым табаком, порохом и оружейной смазкой.
Полковник стоял у люка и не торопился. Пол вокруг был пыльный, следов достаточно. Один человек, обувь сорок второго размера, подошва с характерным рисунком — дешёвые кроссовки или что-то похожее. Был он тут часто, судя по отпечаткам.
— Ну? Есть идеи? — спросила Варвара.
— Убийца сделал выстрел и быстро поднялся через люк, не задерживаясь. Ждём племянника. — Сказал полковник и спустившись вниз, сел в кресло у окна. — Он должен быть с минуты на минуту.
* * *
Геннадий Звонарёв пришёл ровно в полдень — молодой человек с аккуратным лицом и явной нервозностью. В дверях кабинета он остановился, скользнул взглядом по дяде, по Варваре, по смотрящему в открытое окно полковнику в кресле.
— Вы следователь? — спросил он Варвару.
— Да, — сказала Варвара.
— Есть какие-нибудь версии?
— Есть, — сказал полковник из кресла, не оборачиваясь. — Садитесь, Геннадий Андреевич.
Племянник сел. Бульонов наконец повернулся — медленно, с усилием. Посмотрел на Звонарёва. Потом — на его обувь.
Кроссовки. Дешёвые. Характерный рисунок подошвы.
— Вы курите? — спросил полковник.
— Нет, — сказал племянник.
— Странно. — Полковник чуть наклонил голову. — От вас пахнет табаком. Дешёвым, без фильтра. Именно таким, как окурок, который я нашёл на чердаке рядом со следами от вашей обуви.
В кабинете стало очень тихо.
Варвара смотрела на дядю. Дядя смотрел на племянника.
Племянник смотрел на свои руки.
— Я не... — начал он.
— Вы пришли вчера вечером, — сказал полковник спокойно. — Вероятно, через чердачное окно со двора — там есть старая пожарная лестница, я проверил. Поднялись на чердак, открыли люк и ждали. Профессор имел привычку работать допоздна и сильно увлекался, не обращая внимания ни на что. Вы это знали.
Племянник молчал.
— Наследство, — добавил полковник, — при отсутствии других родственников переходит к вам. Профессор был последним.
— Вы не можете это доказать, — сказал Звонарёв тихо.
— Следы на чердаке, окурок, обувь и следы пороха на левом рукаве вашей куртки — могут. — Полковник поднялся, опираясь на трость. — Варвара Сергеевна, остальное за вами.
Он двинулся к выходу.
— Подождите, — сказала Варвара вполголоса. — Ты чувствовал порох на нём с самого начала?
— С того момента, как он вошёл в дверь, — сказал полковник, улыбнувшись. — Но это было слишком просто, ведь я проветрил комнату.
Он вышел в коридор, кивнув подошедшему с коллегами участковому.
За спиной Варвара уже зачитывала права племяннику — чётко, без лишних слов. Хорошо говорила. Правильно.
На улице пахло осенью. Никаких чужих собак. Просто осень, мокрый асфальт и жареные каштаны из ларька на углу.
Полковник остановился, купил кулёк и медленно пошёл к трамваю.
Спина болела, а каштаны были горячие.
В целом — неплохой день.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Геннадий Звонарёв задержан по подозрению в убийстве. Оружие найдено позже, при обыске в тайнике на чердаке. Варвара Бульонова провела допрос самостоятельно и впоследствии настаивала, что вычислила подозреваемого по обуви. Полковник не возражал. Каштаны, кстати, были вкусные.
Директор Городского театра Стрижов, его старинный друг, позвонил ему лично.
Это само по себе было красноречиво.
— Он тебя знает? — спросила Варвара, его племянница, пока они поднимались по мраморной лестнице.
— Мы пересекались на одном деле в восемьдесят восьмом году, — сказал он Варваре, которая не отрывалась от телефона. — Украденные билеты, ничего интересного.
— И поэтому он решил, что ты справишься с диадемой примадонны? Несмотря на то, что я официально веду это дело?
— Авторитет, деточка, авторитет. Старый конь борозды не испортит, пусть я и старый сутулый пёс.
— Ой, опять ты на себя наговариваешь, дядя, — буркнула Варвара, тоном человека, который думает совсем другое и убрала телефон. — Ты пришёл как консультант, договорились?
— Разумеется. Куда мне до молодежи со смартфоном, — улыбнулся Аристарх.
* * *
В протоколе значилось, что в антракте из гримёрки Эльвиры Казанцевой исчезла фамильная диадема. Замок цел. Из персонала в коридоре видели тенора Облонского и костюмершу Риту. Директор Стрижов запер гримёрку лично перед вторым актом и с тех пор не отходил от сцены.
Варвара опросила всех троих за двадцать минут. Полковник стоял у стены и молчал, как и было оговорено.
— Облонский, — сказала Варвара, выйдя в коридор. — Был у неё перед антрактом, нервничает, на вопрос о диадеме ответил на полсекунды позже, чем надо.
— Интересно, — сказал полковник.
— Что — интересно?
— Ничего. Продолжай.
Варвара прищурилась.
— Ты уже что-то понял?
— Ты ведёшь дело.
— Дядя.
Полковник вздохнул — медленно, с чувством, как человек, которого вынуждают портить педагогический момент.
— Костюмерша Рита. Что она делала в коридоре?
— Несла костюм для третьего акта.
— В антракте?
Варвара открыла рот. Закрыла.
— Костюмы готовят заранее, — сказала она, но уже без прежней уверенности.
— Обычно — да, — согласился полковник и отвернулся к окну с таким видом, будто его чрезвычайно интересует театральный двор.
* * *
Полковник остановился у порога и несколько секунд просто стоял.
— Ты думаешь это поможет? — Спросила Варвара.
— Почему нет? — ответил он, сделав глубокий вдох.
В нос сразу ударили запахи пудры, мускуса и свежего лака для ногтей. Чуть позже проступили розы — от поклонника, три дня как срезанные. Потом пудра — «Коко», оригинал. Духи — что-то с мускусом, нанесено второпях, поверх другого запаха. Под этим всем был совсем слабый запах табака. Дорогого, трубочного.
Полковник открыл глаза.
— Директор курит трубку?
— Понятия не имею, — сказала Варвара уже листая что-то в телефоне. — Да. Его профиль в соцсети пестрит фотографиями. Он с трубкой на каждом корпоративе.
— Он был здесь не только когда запирал дверь.
— Это ещё ничего не доказывает.
— Разумеется, — согласился полковник и двинулся к гримировальному столику.
Диадема стояла здесь — это было видно по отпечатку в бархатной подставке. Рядом лежала записка от поклонника к розам. Полковник понюхал записку, потом конверт. Варвара наблюдала с видом человека, который дал себе слово не комментировать.
Слово держалось ровно десять секунд.
— И что говорит конверт?
— Что поклонник — тенор Облонский. — Полковник положил конверт на место. — И что он очень старался, чтобы так не казалось.
* * *
Тенор Облонский оказался человеком с чудесным голосом и крайне неудачным выбором одеколона — того самого мускусного, которым за полчаса до этого пропиталась вся гримёрка Казанцевой.
— Вы были у неё перед вторым актом, — сказал полковник.
— Я заходил пожелать удачи, — сказал Облонский с достоинством. — Это наша местная традиция.
— Диадему брали?
Пауза была на пару секунд длиннее, чем нужно.
— Брал, — сказал, вздохнув, Облонский. — Но не крал. Я хотел... — он замолчал, потом всё-таки договорил: — Я хотел её сфотографировать. Для памяти. Эльвира собирается продавать коллекцию. Я думал — один снимок. Потом положил её обратно. Клянусь.
— Куда положили?
— На столик.
— На подставку?
Облонский моргнул.
— Нет. Просто... рядом, поскольку мне пора было идти на сцену.
Варвара посмотрела на дядю. Дядя пошел обратно в сторону гримёрки, где был еще один, совсем слабый запах — запах нафталина.
Полковник посмотрел на бархатную подставку, где должна была лежать диадема.
— Рита давно работает в театре?
— Восемнадцать лет, — сказала Варвара, листая записи.
— Значит, как пользоваться реквизитом знает наизусть.
— К чему ты?
Полковник помолчал.
— В костюмерной, — сказал он наконец, — есть ящик для бижутерии. Для той, что идёт в дело, но не слишком ценной. Насколько я помню, он стоит у задней стены.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Нет, — согласился полковник. — Это подсказка.
Варвара посмотрела на него. Потом — на дверь. Потом снова на него.
Потом быстро пошла по коридору в сторону костюмерной.
* * *
Ящик стоял именно там, где сказал полковник. Деревянный, обитый изнутри потёртым бархатом, полный брошей, цепочек и театральных корон из крашеной жести.
Диадема лежала сверху.
Рита, когда Варвара предъявила находку, не стала отпираться. Она и не выглядела виноватой — только растерянной.
— Я думала, это из реквизита, — сказала она. — Лежала на столике, без подставки, без футляра. Я решила — кто-то забыл убрать после примерки. Убрала сама, чтобы не потерялась.
— Вы не знали, что это фамильная вещь?
— Откуда? Выглядит как обычная корона для «Травиаты». Недавно закупили несколько новых, они даже выглядят похоже.
Варвара обернулась к дяде. Дядя изучал старую афишу на стене.
— Ты знал, — сказала она.
— Я предположил.
— По запаху нафталина?
— По запаху нафталина, старой ткани и анализу привычек, — сказал полковник. — Восемнадцать лет человек убирает костюмы и вещи. Это уже рефлекс, не умысел.
Варвара помолчала.
— Я бы дошла сама.
— Разумеется.
— Через час, может быть.
— Может быть.
Она посмотрела на него с прищуром, который в семье Бульоновых означал одновременно «я тебя вижу насквозь» и «ладно, спасибо».
— Пойдём скажем Стрижову.
— Ты скажешь, — поправил полковник. — Ты вела дело.
* * *
На улице пахло октябрём и несвежим мясом из ближайшего кафетерия. Полковник на секунду остановился.
Варвара не спросила. Она уже знала, что это значит.
— В следующий раз, — сказала она, — предупреждай, что нашел улику. Я бы тоже понюхала.
— Учись, — сказал полковник.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Диадема возвращена. Рита извинилась и была прощена. Облонский обиделся, что его подозревали, и три дня пел хуже обычного. Казанцева диадему не продала — по крайней мере, в тот сезон. Варвара Бульонова вела дело и закрыла его самостоятельно. Полковник с этим не спорил.
Полковник Аристарх Бульонов появился в банке «Золотой Депозит» ровно в десять утра — то есть на двадцать минут позже, чем его ждали, и на сорок минут раньше, чем успела убраться уборщица.
Последнее обстоятельство имело значение.
Управляющий, господин Пфайфер, семенил рядом и нервно теребил галстук.
— Ячейка номер сорок семь, — говорил он, — арендована господином Клюквиным. Вчера вечером он обнаружил пропажу. Триста тысяч наличными. Замок не взломан. Персонал клянётся. Камеры показывают — никто посторонний в хранилище не входил. Полковник, это мистика!
Полковник не ответил. Он стоял у входа в хранилище и медленно, с чувством, вдыхал.
— Простите? — Пфайфер проследил за его взглядом. Взгляда не было — были закрытые глаза и слегка раздутые ноздри.
— Не мешайте, — спокойным голосом ответил полковник.
В хранилище пахло несколькими историями сразу. Стальными стенами — как и должно быть. Господином Клюквиным — дорогой одеколон «Адмирал», сыр бри и тревога. Уборщицей — хлоркой и тайным курением в подсобке. Охранником у двери — казённое сукно, столовая и совершенно невинная совесть.
А ещё — совсем слабо, почти призрачно — ванилью.
Полковник открыл глаза.
— Кто из сотрудников пьёт ванильный латте?
Пфайфер растерялся.
— Ну... Леночка из клиентского отдела, наверное. Она всегда с кофе...
— Леночка имеет доступ в хранилище?
— Разумеется нет! Только я, старший кассир Боровой и охрана.
— Боровой пьёт ванильный латте?
— Борово-о-ой? — Пфайфер как будто ему предложили представить бегемота на велосипеде. — Боровой пьёт чай. Без сахара. Принципиально.
— Пригласите Леночку и принесите отчеты пожарной безопасности и системы сигнализации.
* * *
Леночка оказалась молодой женщиной с лицом человека, которому есть что скрывать, но который наивно полагает, что это незаметно.
Полковник предложил ей сесть. Сам остался стоять, держа папку с бумагами — не из театральности, просто в кресло было неудобным, а спина уже совсем не та.
— Вы вчера вечером задержались на работе?
— Нет, — сказала Леночка. Слишком быстро.
— Хранилище находится рядом с серверной. Серверная рядом с пожарным выходом. Пожарный выход вчера в восемнадцать сорок открывался — в журнале есть отметка датчика. Официально — ложное срабатывание. — Полковник помолчал, разглядывая бумаги. — Ваш кофе пахнет ванилью.
Леночка посмотрела на свой стакан так, будто он её предал.
— Я просто... я забыла зарядку от телефона. Вернулась за ней.
— Через пожарный выход?
— Парадный уже закрыли.
— Понятно. — Полковник повернулся к Пфайферу. — Проверьте, нет ли у Леночки доступа к мастер-ключу от пожарного выхода. Такой ключ обычно висит в щитовой. Щитовая, если не ошибаюсь, смежная с хранилищем.
Пфайфер медленно белел.
— Но... но как она вскрыла ячейку?
— Никак. — Полковник опустил голову и рассмотрел свои лапы с видом человека, которому не привыкать к разочарованиям. — Ячейку вскрыл Боровой. Леночка была курьером. Я чувствую его одеколон на её рукаве — «Мужской характер», подделка за семьдесят рублей, можно купить во втором хозяйственном. Они давно знакомы.
В хранилище стало очень тихо.
— А деньги? — прошептал Пфайфер.
— Деньги у Борового. Скорее всего, дома. Или, в другой ячейке — но уже не в вашем банке. У него простая логика: украсть там, где работаешь, и спрятать там, где тебя не знают.
Полковник взял трость и двинулся к выходу. У двери остановился.
— Ах да. Уборщица курит в подсобке номер три. Вы, вероятно, об этом знаете. Но на случай, если нет — она там оставила окурки и сейчас ведёт весьма поучительный разговор по телефону. К делу не относится, но тоже небезынтересно.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Спина болела. На улице пахло осенью, жареными каштанами и чьей-то чужой собакой.
Последнее было несколько оскорбительно.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Дело закрыто. Боровой задержан. Леночка сотрудничала со следствием. Пфайфер сменил замки и уволил уборщицу — по другой статье.
В том году плавали на SUP на прокат, в этом купил свою доску. Первый выход речного волка.
Вид со стороны гребца
Хотя более удобно (для меня :) ) вот так
Крысаканство в массы!))
Просто: «Дай человеку»