Мыш

раз уж про мышей начала...

Перенос с Капи

Посмотрела тут гениальное ювелирное произведение. Без дураков — гениальное. Потому что всё на месте: лапы, хвост, живот, опять же. И голова. Всё на месте, ничего не отваливается, опять же — узнаваемое. Гусь это был.

А вот мне однажды встретился другой шедевр. Не спорю, случайно. И критиковать я его, может, не имею никакого права, по причине своей художественной необразованности.

Дёрнуло меня продать пасхальные яйца из бисера. Вот такие:

Совершенно ненужная в хозяйстве вещь. То есть абсолютно. Другое бы дело — настоящие яйца, тут бы, конечно, я не возражала. Пользительность яиц, скажем, выше среднего. А тут что? Баловство.

И решила продать. Потому как и знакомых вроде не осталось, кому это можно задарма всучить. И задарма никому не надо.

А тут интернет — чужие непуганные люди, сайт «Город мастеров» или что-то такое. Всякое там продают. Дай, думаю, хоть бисер отобью. В хозяйстве прибыток.

Выложила объявление. Вижу — нету покупателей. Ну, оно понятно — не одна я умная, от хлама-то какая польза.

А нет. Один пишет: «Желаю, — говорит, — купить всё. Потому как, — говорит, — работа ровная, нитки не торчат, бисер не вываливается и вообще — рисунок, — говорит, — довольно ясно просматривается».

Так говорит. И назначает цену.

Я, конечно, обалдела. «Что, — спрашиваю, — за интерес? Учтите, — говорю, — на бисер разбирать муторно, я пробовала. Не зря ли денежки выкинете?». «Нету, говорит, не зря».

Сговорились. Вроде приедут они к нам в город самоцветы уральские продавать. Может, оно и уральские. До Урала, правда, далеко.

Ну ладно. Приехали. Приглашают, значит, на выставку «Уральские самоцветы». Или что-то такое.

Иду. Товар, опять же, несу в пакетике.

Подхожу. Вот стол второй слева в третьем проходе, вот камни, вот серебро. «Вы, — говорю, — интересуетесь яйцами?» «Мы, — говорит, — извольте предоставить на осмотр. На предмет, значит, обману».

У меня такого не водится, чтоб обман, но ничего, представила.

Вставил он в глаз штуку и давай смотреть. А что там в лупу смотреть? И так можно увидеть.

Дай, думаю, и я посмотрю. Тем более — товар лицом: вот камни, вот серьги, вот фигурки… Пока непонятно, какие конкретно фигурки, чего изображают…

— Дозвольте, — говорю, — рассмотреть?

— Дозволяю, — говорит.

Но бабенку какую-никакую позвал. На предмет последить, чтоб не стибрили, значит, пока он с этой штукой в глазу и может не заметить инсинуаций.

Хорошо, смотрю. Вижу, стоит предмет. Не то свинья, не то сытый волк с облезлым хвостом.

— А нет ли у вас, — спрашиваю, — мышки какой? Мне, говорю, мышка интереснее. Дочь у меня, видите ли, крыса. По гороскопу. Сувенир хочу сообразить в виде мышки.

— А вот, — говорит бабенка, — мышь-то. Пять тыщ.

И указывает на того обожравшегося толстого волка с облезлым хвостом.

Посмотрелась: а и то правда, мышь это. И ушки круглые наблюдаются, и ножки вроде как для волка не той конструкции, и зубы не то чтобы большие. Неровные, да, но до волка не дотягивают.

Но что-то с мышкой не то.

— А чего это, — говорю, — у мышки вашей лапка левая отваливается? И на животе трещина? Может, — говорю, — не доделана толком? Может это вообще ребёнок лепил? Очень она у вас страшненькая. А другой не найдется?

Другая нашлась. Мамаша первой, видимо.

— Чегой-то, — спрашиваю, — оне страшненькие, нет? Боязно этакое девчушке дарить. Боюсь, — говорю, — нанести вред её художественному восприятию.

— Не сомневайтесь, — говорит бабенка, — это самое передовое направление, может, в мировом искусстве. Это, — говорит, — концептуализм. Условность, то есть. А вмятины и неровности на боках — это от тяжёлой жизни означенной мыши. Также и царапины от этого, не сомневайтесь. Пять тыщ. А вот эта — девять.

Недорого, думаю. Всего-то одна моя зарплата за крупную мышь (а дело давненько было).

Тут мужик вынул из глаза штучку и кивнул бабенке: мол, нормально, нитки не торчат, выпадения элементов не наблюдается, ошибок в рисунке нет. Берём яйца оптом.

Взяли. А я мышь не взяла.

Я и сама помятая жизнью, зачем мне конкуренты?

Новый год. Детство

бывает и так

Уважаемый @Brainy я обещала три рассказа. Это раз

Новый год — он праздник из детства.

У меня тоже он из детства. У меня тоже, видите ли, было детство.

И в какой-то момент этого детства что-то пошло не так. Мой отец 31 декабря напился и выгнал мать из дому. Не в первый, впрочем, раз. Даже одеться как следует не дал: что мать успела схватить, в том и убежала: в старом зимнем темно-розовом пальто с дырочками от моли. И с песцовым воротником.

А родственников рядом нет. Не жили они в этом населённом пункте. А жили в другом городе, а именно — в Москве и в Подмосковье.

Идти то есть не к кому на Новый год глядя. Всех подруг матери отец отвадил, чтоб не мешали ему жить счастливой семейной жизнью. А которых не отвадил — вполне мог посреди ночи проверить на предмет: а не посмели ли приютить негодную жену? А? И устроить скандал в разгар праздника.

Кому это надо? И решила мать поехать-таки к родственникам в Москву и Подмосковье.

Что немаловажно — дети тоже решили поехать с матерью. Старший брат тайком вытащил из комода сберегательную книжку и паспорт матери, и мы поскорее выбежали из квартиры на мороз.

Мать ждала нас далеко от дома, на перекрёстке. Мы пошли на автобус. Потом сели на троллейбус. Потом на электричку. Дорога проходила весело и немного необычно. Вот и Москва.

Встал вопрос: к какой тётке ехать? Их три. Но две московские всегда праздновали вместе. В комнате коммунальной квартиры младшей — тётки Тани или в однокомнатной квартире в сталинке старшей — тётки Раи. Одно было одинаково: помещения были маленькими. И кроме двух тёток, двух детей и мужа одно из них больше никто не поместится. Ещё троих гостей московская жилплощадь не потянет.

И решено было ехать к средней тётке в Подмосковье, в Подольск. Да, это дальше, но там трёхкомнатная квартира. И телефон.

Уже давно стемнело. Мне казалось, что с минуты на минуту наступит Новый год. И что пора уже радоваться и открывать подарки: целлофановые пакеты с конфетами и мандарином.

Мать позвонила из телефона-автомата тётке: она была дома. И согласилась нас ждать. Да, может, была и не рада. Но отказать не посмела: куда в чужом городе денутся жена и дети их единственного брата? Какие бы они не были безрассудные и неблагодарные. Придётся принять.

И мы поехали. Было уже то ли девять, то ли десять часов вечера. Мы стояли на вокзале и читали расписание. Автобусы больше не ходят. Мы вышли на улицу. На столбах горели фонарики, где-то ещё и гирлянды. Мимо ехал автобус с огоньками на крыше. А мы стояли посреди улицы и ничего не делали. И я чувствовала, как нервничает мать: как ехать? Денег почти нет, сберкассы закрыты были ещё когда мы не уехали из своего города. Двое детей: одиннадцати и семи лет. Остаётся одно — ночевать на вокзале.

Но мать борется до конца и идёт к такси — спросить цену.

И о чудо: зовёт нас. Мы садимся в машину, я — на заднее сиденье. Прислоняюсь к окну и смотрю на горящую огнями Москву, потом в темноту Подмосковья. Едем долго. Слишком долго. Мне кажется, что уже давно наступил Новый год и скоро рассвет, а подарки далеко — дома. И до них никогда не добраться…

Мать о чем-то негромко переговаривается с шофёром. Я пригрелась и хочу спать. Но спать боюсь, потому что мне кажется, что тогда мы никогда не доедем.

Такси останавливается посреди шоссе. Я смотрю в окно: вокруг только столбы с фонарями. И пустая дорога.

— Как это не туда? — в ужасе шепчет мать.

Такси трогается, водитель подвозит нас к телефонной будке. Мы с братом так и сидим в такси, мать разговаривает по телефону. Возвращается. Плачет.

Я из обрывков слов понимаю, что мы заехали не туда. Нам нужен не совсем Подольск, а Орехово-Зуево. А это в другую сторону надо было поворачивать на перекрестке.

— У меня и денег нет совсем, — говорить мать. — Нина обещала заплатить. Вы нас отвезёте?

Я мысленно прошу водителя нас отвезти, потому что пригрелась и совсем не хочу выходить из машины на пустую дорогу. Даже если он высадит нас под фонарём или даже под ёлкой. Вон под той, которая стоит в стороне от дороги. Обычная такая ёлка. Под такой сидела Алёнушка в сказке «Морозко». А дед Мороз её спрашивал: «Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе красная?» Мне было тепло, я снова засыпала. То есть нас не высадили и мы снова едем. Водитель что-то говорит о том, что он ещё успеет домой, так что до Нового года дети точно попадут в гости к тётке.

Мать уже не плакала, брат, как всегда, сидел молча, машина тихо рычала. Я смотрела в окно, туда, где снова замелькали дома с горящими окнами, вот и ёлка проплыла мимо. Настоящая, с огоньками. Как такое может быть, что ещё не наступил Новый год? Ведь прошла уже вечность.

Я не помню, как мы приехали, не помню, как встретила нас тётка. Как сидели за столом и как легли спать.

Я только помню, как я ехала в тёмном такси навстречу Новому году и боялась не доехать. Я помню тепло и огни фонарей. И одинокой ёлки между чужих домов.

Прошло много Новых годов. А я помню тот. Тёплое такси и доброго таксиста. И дорогу. В никуда.

Так и еду до сих пор — в никуда.

После корпоратива

чушь собачья

Дорога кажется странной: вроде шагаешь, а она не движется.

Или она и не должна двигаться? Или это я должна двигаться?

Такие мелочи сейчас не актуальны.

Стою, жду автобус. Такси вызвать не вариант. Я и в трезвом виде не особо удачно справляюсь с процедурой и самими таксистами. А теперь, после поллитры карельского бальзама, это чревато правонарушением. Поэтому только автобус. Или троллейбус. Холодный, гремящий и полупустой троллейбус.

Еду. Прислонила голову к окну, закрыла глаза. Окно ледяное, приятное. Не уснуть бы. Голову сразу повело, и в груди образовался твёрдый шар, он постепенно переполз в мозг. Открыла глаза. Шар рассосался. Ясно, глаза не закрывать.

Пора выходить. Стараюсь двигаться медленно, чтоб не упасть. Падать нельзя. Тогда – травмпункт. Не лучше правонарушения, потому что там тоже не ляжешь спать.

А я хочу спать. В наушниках какая-то музыка. Когда я успела включить музыку? Снег метёт в лицо, я снова пытаюсь закрыть глаза. Нельзя!! Или можно?

Стою снова на остановке. Пересадка. Ноги начинают подрагивать. Прислонилась к ледяному столбу. Так лучше.

Хочется лечь прямо тут, у столба. Тут и людей нет, никому не помешаю, да? Смотрю внимательно себе под ноги, выбираю место. Смотрю на дорогу: а мне будет видно, когда придёт автобус? Нет, вот этот дядька будет мешать. И его сумка. Отталкиваюсь от столба, чтобы оглядеться и выбрать место поудобнее.

В наушниках что-то громкое и агрессивное. Интересно, на какую строчку приедет долбаный автобус? Прислушиваюсь к словам (блядский английский!) и смотрю сквозь снег на долбаную дорогу. Глаза хотят закрыться. А я ведь так и не выбрала место…

Хожу по остановке, пинаю ногами снег, ищу удобное место. Чтоб можно было прислониться спиной. И видеть дорогу. И слышать дорогу. И чтоб никто не пинал меня.

Нашла.

Кто-то толкнул-таки меня плечом. Поднимаю глаза и вижу – подъезжает мой автобус. На словах «…никаких больше вечеринок…» Что за нахуй? Что за хрень в моем плеере?

Заползаю в автобус. Прислоняюсь снова к ледяному стеклу. Снова ехать.

А так и не поспала…

ПРО ПЛАВАНИЕ - 1

Родитель мой был заядлый рыбак. А маме тоже хотелось отдыха от детей. Поэтому меня отправляли в палатку на реку на две-три недели. А брат ночевал на выходных. Брат был старше и особенных хлопот матери не доставлял.

Тут, на речке, и началось обучение плаванию.

Мне было шесть или около того. И я старательно тонула в ледяной воде в семь утра каждый день. Несмотря на течение. Отец хмурился, но от задуманного не отступал. Так продолжалось с неделю.

Потом до отца дошло, что я уже половину дела сделала — легла на дно. Дело за малым: научиться задерживать дыхание, а как шевелить руками-ногами, я уже усвоила.

Пару дней ушло на то, чтоб научить меня не дышать несколько секунд и даже открывать глаза в воде. И понеслась…

К концу срока я вполне уверенно плыла по дну. Все попытки всплыть пока не удавались. Это имело последствия.

В третьем классе я поехала в пионерский лагерь. И нам устроили соревнования по плаванию в реке. Да, тогда не особо тряслись надо детьми и запускали их в открытую воду, навстречу глубине и инфекции.

И вот мы на старте. Разрешили плыть, как угодно. Только потому я и вышла на старт: качественно я могла только под водой. Надеялась, правда, выплыть традиционным способом.

Не вышло. Прямо на старте крупная и агрессивная Людка вырвалась вперёд, и я получила Людкиной пяткой по голове. И ушла на дно. На дно, товарищи… И поплыла в привычном режиме: по дну пузом, под животами и опасным пятками Людки.

Конечно, на финиш прибыла первой. Правда, не сразу поняла, что уже пора. Всплыла далеко за линией финиша. Да, мы не километр плыли: метров 15, не больше. Лагерь не спортивный, дети разные, некоторые городские вовсе речку вживую первый раз видели.

Мне подарили за первое место настольную игру «Идут танки», а Людка пыталась доказать, что это всё нечестно. Драться не решалась — знала моё детсадовское прошлое. Боевое прошлое. Поэтому повозмущалась, но смирилась.

А игра до сих пор лежит в родительском доме.

Хеллоуинская история

На манер Рождественской

Ну, раз тут не поносят разными словами Хэллоуин, можно признаться.

Было такое, что и я помогала конкурсы страшные делать. В приюте. То есть по месту временного содержания детей. Потом их куда-то отправляли: кого в детдом, кого обратно родителям отдавали. Это было давно, и я не знаю, есть ещё такие заведения или нет.

Детей была немного, человек пятнадцать. Возраст от четырёх до двенадцати примерно. Может, конечно, и постарше дети были, я за давностью не помню.

Мы, работники Дома творчества, то есть как раз для того и приспособленные граждане, устроили им квест: в каждой комнате их ждала страшилка: тут кишки в тарелке, там ведьма в антураже резвится, там покойник из гроба встал. Знаете, такой стандартный покойник: с зубами из резаной картошки и с одеколонной свечой — от неё морда покойника становится синюшной. В простыню завернулся — и готово! Красиво и жутковато. Маленьких к покойникам не пускали. А покойником была я, между прочим. И, между прочим, мы все (покойники, привидения, ведьмы) в карманах имели конфеты — для поощрения деток и просто так, чтоб веселее.

И вот заходят дети. Их водила по комнатам приютская воспитательница. Я начинаю строить из себя восставшего из гроба покойника в полной темноте, только моя синяя «свечка» горит. Все идёт хорошо, дети замерли, вроде никто в обморок не упал.

И вдруг одна девочка, лет десяти, говорит:

– Не надо меня есть, я боюсь…

И почти плачет. Я делаю шаг к ней поближе и протягиваю сжатый кулак. Наклоняюсь. Говорю громким шёпотом в испуганное и теперь тоже синюшное от моей спиртовой «свечки» личико:

— Здравствуй, — и раскрываю ладонь: а там лежат конфеты. Жду, когда возьмёт.

Она осторожно берёт конфеты. Смотрю, вроде даже улыбнулась. Я молча удаляюсь в темноту и гашу свечу. Дети уходят.

А среди развлечений было такое, что надо рисовать какую-нибудь нечисть. На большом листе. Всей командой. И помогали им, конечно, мы. Уже прилично одетые и без картофельных зубов. Это я про себя, а другие-то, которые как были ведьмами и вурдалаками, так и пришли рисовать в антураже. А я в чем выйду — в простыне на башке и в зубах? Это неудобно — зубы говорить мешают, а пачкать красками приютскую простыню мне не рекомендовали.

Рисуем. И смотрю — та девочка всё ближе ко мне подходит, улыбается. Говорит:

— А я вас узнала…

Берёт меня за руку и показывает на моё кольцо на указательном пальце.

— …Вот, по кольцу.

Она обнимает меня и прижимается всем телом. Я глажу её по голове.

И вот мы уезжаем. Вот стоим в коридоре и одеваемся. И выходит эта девочка с воспитателем. И протягивает мне крысу — игрушку. Маленькую. И говорит:

— Это вам, на память.

И я вспоминаю, что, когда мы только приехали, нас стали водить по приюту, и в одной из комнат я необдуманно ляпнула: «Ой, какие крыски! А у меня дочь — по гороскопу крыса».

И вот эта девочки притащила крысу и дарит мне:

— Для вашей дочки.

Не взять нельзя. Я смотрю на воспитателя. Она улыбается:

— Берите, — говорит, — у нас ещё такие есть. А у вас будет память про нас и про наших деток…

Я взяла. Вот она, эта крыска:

Воскресенье

размышление

Воскресенье

Я совершенно не умею жить в воскресенье.

Вот просто не представляю. Это лишний день в моей
жизни. Как понедельник. Вот кто-то не любит понедельник, а я —
воскресенье.

Про понедельник всё понятно: тяжелое начало недели,
грусть-тоска и все такое.

С воскресеньем сложнее. Много лет воскресенье у меня был рабочим днём. Много, но не всегда. И организм растерялся: отдыхать или
работать? Ни то, ни другое не получается в полной мере. Только возьмёшься
отдыхать — и здравствуй чувство вины, что зря трачу время, или даже вообще — забыла сделать что-то важное. И ладно бы картошку не почистила или пыль не
протёрла. А вдруг на работу забыла пойти?

И каждое воскресенье эти метания. Это неустроенность
и неопределенность. Очень негативно сказывается на самочувствии. И особенно
негативно — на желании протирать пыль и чистить картошку. Потому как если
выходной — то вот и дайте мне отдохнуть. А если рабочий — то это, простите, не
входит в мои непосредственные обязанности…

Надо переходить на декаду, как революционная
Франция. Да, у них не пошло. Почему не попробовать мне? Все равно ничего
другого в воскресенье делать не получается.

Кто виноват

кто толкнул меня на путь "литературы"

Первые самостоятельные литературные пробы были, мягко говоря, неудачные. Провальные, если честно.

Несамостоятельные литературные пробы были ничего так — учителя литературы одобряли. Я говорю о сочинениях на свободную тему. Или «Как я провёл лето». В крайнем случае, удавались отвлечённые темы: «Что такое дружба?» или «Осень — очей очарованье».

Вот как раз одна такая учительница и заявила необдуманно, что у меня есть «литературная жилка». Только что это за жилка и в какую сторону идёт, Елена Алексеевна не сказала. А зря…

Писательский зуд открылся, а третий глаз — нет. И понесло меня в стихотворчество.

Оказалось, сочинять стихи очень трудно. Перво-наперво — о чём? Ну не писать же, в самом деле, о жареной картошке и уроке физкультуры? Что ещё меня тогда, в десять лет волновало? Допустим, дружба. (Я пробовала допустить и другие варианты: много денег, мама, кот, любовь. Но всё это вызвало весьма негативные эмоции. Не всегда, но они были сильнее добрых воспоминаний. Поэтому — нет.) Дружба была пока не опасна. Это потом будут и предательство, и разлуки. А в десять лет всё ровно.

Первая поэма (а как вы думали, жилка же, не хухры-мухры) была посвящена дружбе. И это был её единственный плюс. Смотрите сами, начало:

«Жил таракашка Ромашка,

И жил таракан Кирилл.

Народ обожал Ромашку,

Кирилла народ не любил»

И заметьте, тогда я ещё не читала «Двенадцать стульев» и сплагиатить творения Никифора Ляпис-Трубецкого не могла.

Итак, начало… Хм… Таким же было и продолжение. Какой Ромашка был хороший, а Кирилл плохой. И как они дружили и находили общий язык. И потом Кирилл раскаялся и тоже стал хорошими. Что интересно, Кирилл имя на «Ромашку» не поменял. Меня немного это коробило. Я полагала, что если имя скомпрометировано — надо менять и начинать жизнь с чистого листа. Но «Ромашка и Ромашка — для всех большой пример» — даже тогда звучало странно. Поэтому решила оставить как есть, и итоговый вариант заключительной фразы был таким: «И был Кирилл с Ромашкой для всех большой пример!»

Заключительная фраза даже не «Хм…», а, скорее, «Тьфу…». Эту мысль и донесла до меня Елена Алексеевна, учительница русского языка и литературы. Правда, это «тьфу» читалось на её лице, а мне она сказала: «Стихи не твоё… Начни с прозы. И что-нибудь покороче, «Зарисовки…» какие-нибудь. Ладно?»

Ладно. Зарисовки, так зарисовки.

Порисовала я так словами годик. Но душу бередили стихи.

Поэтому литература была забыта на несколько лет, и возвращение случилось как раз со стихов.

Но это отдельная песня. Много песен…

Неуверенный писатель

Я писатель неуверенный: пишу несколько лет, но до сих пор не уверена, о чём же я хочу писать? Детективы? Ужасы? Про детей или про взрослых? Про маньяков, инопланетян или домохозяек?

Проблема.

Лучше всего, конечно, должно получаться про домохозяек. Писать надо про то, что знаешь сам. Не тут-то было: домохозяйка из меня так себе (об этом же тоже можно писать? Как-нибудь…).

Писать можно про себя. Про себя получается только сарказм. Тут даже психотерапевт не помог. Отправил «стажироваться» в группу на психологическую передержку. Пока решит, как ко мне подступиться.

В группе я продержалась недолго. То ли группа оказалась слабонервной, то ли психолог неопытным, то ли я слишком депрессивной. Тут, конечно, загадка.

В общем, писали мы рассказ о детстве. Ну как рассказ: попросили написать хоть что-то, хоть отдельные слова, ассоциации с детством. Группа оказалась подкованной и старательной, ассоциации написали правильные. Все же знают, что такое детство? Это мама, это бабушка, это пироги, поход в лес, купание в речке… И всё такое прочее. Психолог старалась из этих ассоциаций измыслить детскую проблему каждого.

Со мной всё пошло не так с самого начала. С самого начала я написала без раздумий и передышки почти роман (страница А4 за пять минут скверным почерком). Читала психолог долго, группа успела заскучать, а развлечений не было: стул до десяток таких же проблемных пациентов. Пациенты стали грустить и пытаться смотать из общего зала хоть куда, ну хотя бы в туалет.

Хорошо, психолог дочитала роман. По глазам было видно — я не Достоевский, но её вштырило: в глазах недоумение (ладно бы — удивление!). И она спросила:

— А ещё какие-нибудь воспоминания есть?

Есть, как не быть. Я начала было рассказывать про мёртвого кота… Не подошло. Потом про то, как мне на голову кусок дёрна положили… Тоже, видимо, не то.

— А хорошие воспоминания есть? — робко спросила психолог.

Я задумалась. Прикинула так и эдак.

— Пока нет, — осторожно ответила я.

Правильно осторожничала: психолог нажаловалась моему лечащему врачу-психотерапевту, и меня изъяли из группы.

Прошло очень много лет. А я так и живу дальше: осторожно. Осторожно пишу, осторожно делаю. Даже думаю не изо всех сил .

Иногда это неплохо. И даже полезно.

Поход на плотах

обыкновенный рассказ. автобиографический

Эта история случилась на самом деле, но очень, просто очень давно. Имена изменены. Юмора сегодня нет. Поэтому кто ждет приколов и дурачества -- нету. @Ejik -- для тебя

На лето они собрались в поход. Одни, без взрослых.

Их было трое шестиклассников: Ксюша, Серёга и Лёшка.

Все началось случайно. Отец Лёшки купил резиновую лодку. Это было событие. Отец Ксюши ходил смотреть лодку. А потом они проверяли её на речке. Ксюша с Лёшкой тоже участвовали.

— На лодке страшно, — считала Ксюша. — Там дно мягкое и проваливается. И холодно. И вообще страшно, что лодка перевалится.

— Зато легко грести, — защищал лодку Лёшка.

— Зато страшно, что она порвётся. Вот заденет за сухую ветку — и порвётся. И все на дно пойдут.

Это был аргумент.

— Если просто на середину реки и пруда выплыть — то и не порвётся…

— А путешествовать лучше на плоту, — Серёга тоже не считал резиновую лодку совсем уж подходящим средством передвижения.

— Это вы говорите, потому что у вас лодки нет, — обиделся Лёшка.

Это была правда — лодки больше ни у кого не было.

— А зато мы можем построить плот! — снова вернулся Серёга к теме.

— Зачем нам плот?

— По реке поплывем. Доплывем до какого-нибудь города — причалим и пойдем город смотреть.

— А можно и на автобусе! Мы как строить плот будем? Ты умеешь?

Андрей не умел.

— Зато я в кино видел. Что там сложного: бревна связать верёвкой – и всё!

Оказалось, что и бревен ни у кого в запасе тоже нет. Приуныли.

Я придумал! — вскинулся Лёшка. — Мы когда на рыбалку ездили — лодку там видели. И никого вокруг, ни домов, ни людей. Отец сказал, что она ничья. И никому не нужна, потому что протекает.

— И зачем она нам? Если протекает? Мы далеко на ней не уплывем.

— Так заделать дыру легче, чем бревна найти. Надо щели промазать чем-то. Что воду не пропускает. Смола какая-нибудь… паклей щели забить и промазать.

— А паклю где возьмем?

— В строительном магазине. Там и узнаем, чем лодку помазать.

— А ещё нам документы нужны, — сказала Ксюша.

— Зачем нам документы?

— А как же, с фотографией. Так интереснее. Остановит нас милиция — а у нас документы! Как у взрослых. И там написано — кто мы и откуда. Нас и отпустят. Личность установят и отпустят.

Все посчитали это полезным. До выходных, пока не сходили посмотреть лодку, решили сделать документы.

— Кто будет командиром корабля? — спросил Серёга.

— Какого корабля? Лодка же просто…

— Лодка, и что? Команда-то есть!

— Тогда Серёга будет командиром, — сказала Ксюша. — Он первый предложил в поход идти.

— А ты — заместителем. А я — штурманом! — Лёшка распределил все роли.

— А кто будет на вёслах?

— Все по очереди.

— То есть гребцами-матросами всех записать? — Серёга перестал писать на листочке должности. — И командиров? И штурманов?

Подумали. И не решили, как правильно.

Решили завтра принести фотографии, у кого какие есть. у Ксюши были с лета — приезжала бабушка, и папа их фотографировал. У Серёги было много фотографий — его тётя работала в фотоателье. Лёшка тоже пообещал поискать.

Решили завтра принести фотографии и тогда решить, как правильно писать всех: командирами-штурманами или гребцами-матросами? Или написать через запятую? Или написать устав, как у военных, и в уставе написать, что гребет тот, кто на дежурстве? Время обдумать эти тонкости ещё было.

Так они думали.

Но оказалось, что обдумывать было и нечего.

В субботу утром они отправились на речку — смотреть лодку.

Лодка никуда не делась. Но она была полностью под водой.

— Давайте вытащим, — предложил деятельный Серёга.

Все вместе взялись… Смогли только раскачать. Бились долго, извозились в грязи и воде, но лодка только глубже съехала в воду. Так им показалось.

— Может, отца попросить, он мотоциклом вытащит? — предложил Серёга.

Отец Серёги только посмеялся:

— Да там не лодка, а решето! Там в середине такая дыра! Вы думаете, почему ее бросили? Сгнила давно, и чинить-то бесполезно: древесина сыпаться будет.

Посидели, погоревали. И решили — на следующий год строить плот. Раздобыть пилу, верёвку, пилить деревья и связывать. Целый год впереди — успеют.

Война

Из жизни советского ребёнка

Мы в нашем детстве играли в войну постоянно. Ну, вот такое было тревожное детство.

То есть, конечно, особенно оно тревожным не было. Счастливое было детство, мирное. Но в войну играли исправно. Начиная лет с четырёх. А как тут не играть? Если книжки — о войне, если дедушки и бабушки, а то и родители войну ещё помнят, и вообще — империализм заедает. Тут кто угодно за оружие возьмётся.

У кого какое было оружие — за то и брались. В подвале мастерили самострелы, во дворе — рогатки, на карьере — луки и стрелы. Рогатки и прочие реальные орудия поражения на войну на брали — технику безопасности сообщали. Понимать надо — это игра! Вот, к примеру, если реальный вражина объявится — тогда да, тогда сколько угодно.

На войну брали винтовки и пистолеты. С пистонами, чтоб громко и однозначно. Слышал выстрел, крикнули, что тебя видно — умри на месте. Правда, особо умные пытались доказать, что им попали в руку, а не в лоб. Поэтому они живы и могут стрелять ещё какое-то время. Таких житрожопых обычно не очень любили и отправляли в тыл — за пистонами. Это в лучшем случае. А так вообще могли и на месте пристрелить за пререкания со старшим офицером. У нас все были офицерами, но один был старший. У кого автомат был — тот и старший. Или кто мог в глаз немотивированно зарядить — мог какое-то непродолжительное время побыть старшим. Пока не пристрелят. На таких на первых охотились.

Вот воюем. Одна армия, допустим, уходит на позиции на пруд. Вторая честно ждёт минут десять, потом идёт отстреливать первую.

А на пруду много мест, где можно спрятаться: и в траве, и за холмом, и в огороде у крайнего дома. В воду лучше не лезть — там пиявок много. Да и грязная. А вот на старые ивы (или ракиты, чёрт их разберёт) залезали только в путь. И сидели там в листве над водой — ждали неприятеля. Сидеть было не особо удобно, но относительно безопасно: если кто и свалится — сразу в мутную воду с пиявками. Да, с пиявками, но зато ничего не сломаешь

Вот я как-то на такое дерево залезла. Вот идёт неприятель, прямо подо мной идёт — теперь можно стрелять! Только я собралась поудобней перехватить свой левольверт, как он шлёп — и упал в воду.

Не просто упал. А привлёк внимание неприятеля, и пристрелили уже меня.

Пришлось удалиться подальше с поля боя, чтоб не мешаться во время боевых действий.

Удалилась. Сижу под забором какого-то огорода на корнях гигантской ракиты. Крыжовник, что растёт у забора, уже ободран и съеден, украдена даже одна морковка… Больше делать решительно нечего.

Скучаю. Ковыряю пальцем корни ракиты и грущу о потерянном оружии. Нет, я, конечно, попыталась его достать, пошарила в мутной вроде рукой, но ничего не нащупала. Страх пиявок пересилил: поиски пришлось прекратить.

Сижу, ковыряю корни. Смотрю — в мусоре полосочка странная виднеется. Металл вроде как…

Выковырнула. Немного почистила. Вроде бы похоже на очень грязную монету, но размер уж очень большой. Неужели целый рубль?!

Почистила ещё, поплевала и протёрла травой: вроде и не рубль, а какая-то тёмная монета.

Монету я никому не показала и спрятала в карман. Дома снова как могла и чем могла чистила: тёрла её и пастой Гойя, и зубной щёткой, и мылом, и зубным порошком. И вот стало видно, что на ней написано и нарисовано: двуглавый орёл, вензеля и слово «копеек». И дата; 1789 год. 5 настоящих Екатерининских копеек!

Монета хранилась в коробочке вместе с патроном от калаша, огромной кнопкой и армейским комсомольским значком на винте. Хранилась долго, лет 45.

А потом оказалось, что это охрененный подарок кому-то там. Кто разные старинные монеты собирает. Или, допустим, коллекционирует. Это у серьёзного коллекционера 5 копеек этого года не особо ценятся. А для обычного человека — раритет.

А мне жалко, что ли? Подарила.