Сидели как-то с другом, пили чай. Скорее всего. Потому что кофе, заваренный прямо в кружке такое себе удовольствие. Так что пусть будет пили чай.
И я пожаловалась, что терпеть не могу эту кружку. Бесит она меня. Но я человек хозяйственный, рачительный. Если кружку выброшу – буду грызть себя бесконечно. За впустую растраченные ресурсы. А она, собака не бьётся: падает и все ей ничего! Другая был давно разлетелась, а эта бодренькая, тварь. Бесит!
– А если я выброшу, вас будет мучить совесть? – спросил друг.
Я подумала.
– Нет, – говорю, – с чего был это. Это же не я непортебство сотворила.
– Хорошо, – говорит друг, открывает форточку и швыряет туда мерзкую кружку. И мы смотрим, как она поскакала по насту по направлению к дороге. Целая и невидимая, зараза. И скрылась в сугробе на краю дороги.
– Всё, — сказал друг. – Теперь нормально? Теперь ваши разнообразные негативные мысли по поводу кружки исчезли?
– Исчезли, — говорю, – как есть исчезли. И даже на сердце стало как-то радостно. Не пойти ли мне и не разгрохать другую кружку? Мне ее подарили на работе, а потом на работе же и обидели. Кружка мне напоминалка по обиду. Я, конечно, уволилась, Но кружку, как рачительный хозяин…
– Идите, – говорит друг, – Разгрохайте, что не так. Очень даже умная мысль.
Тут я не стала ничего пускать на самотек: взяла молоток, вышла в подъезд и раздолбала кружку в пыль. Прямо в коробке.
Соседи? Соседи ничего не скажут. Во-первых, я человек уважаемый, и если что-то делаю, соседи даже немного подумают, а не надо ли и им заняться тем же? Во вторых, я вышла с молотком, не с топором же.
Липа Степановна была дама корпулентная, статная. На голову выше моей матери.
Мама подрабатывала швеей. На заказ шила, значит. Дома. И клиенты, конечно, толклись у нас в квартире без разбору.
К особо уважаемым клиентам мама могла и сама сходить на дом.
Но только к очень уважаемым.
Липа Степановна была очень уважаема. Она была подчинённой отца. Отец очень не любил, когда мама по людям бегала. А к Липе Степановне отправлял и ни мур-мур. И в таком разрезе было не совсем понятно, кто кому начальник.
Но уважали все, да. Умела себя поставить.
Вот мы идём к ней, и она открывает дверь. Квартира просторная, потолки высокие. Чёрт знает, что она забыла на этой шахте, где была подчинённой отца.
Я иду с мамой, потому что ей одной, может, неинтересно вечерами болтаться по улицам.
И вот видит меня Липа Степановна, немножко умиляется и ведёт на кухню. Сажает, конечно, за стол. На столе торт. Ещё конфетки в хрустальной вазе. Шоколадные.
И ставит Липа Степановна передо мной блюдечко и чашку. С чаем. И нож. И говорит:
— Ты, деточка, — говорит, — можешь натурально отрезать себе тортика, сколько хочешь. И закусить конфетками. Я, — говорит, — возражать не предполагаю.
И уходит снимать мерки на предмет пошива платья. Срочно ей платье понадобилось, юбилей какой-то намечался.
А я осталась у стола. Мне, между прочим, лет восемь, и я страшно чужих людей стесняюсь. И отрезать кусок торта постеснялась. А чай, конечно, попила. И одну конфетку скушала. И вазу пальчиком потрогала: такую невидаль я только в гостях и видела.
И вот пора нам уходить. Поглядела Липа Степановна на стол, на скучающий торт, на конфетки, вздохнула. Выгребла, сколько могла, конфет из вазы и натолкала мне в карманы.
— Кушай, деточка…
Как же, кушай. Мама велела не есть и дома выложить в стол, чтоб, значит, вся семья угостилась.
Вот и таскались бы ночью по улицам сами, и угощались бы…
Дело было летом. Потому что а когда мне ещё на пляж ходить? Вот, иду.
А иду, что интересно, не одна, с подругой. Она тоже, скажу сразу, не особо устойчива в смысле характера и чувств.
Вот идём. Вокруг солнце, травка. Кустики тоже, не без этого. А идти немного полем. В сторону нефтебазы, потом налево и ещё полкилометра. Далеко то есть от заселенных кварталов. И вот идём полем налево от нефтебазы. Проходим мимо кустика, и случайно заглядываемся на какой-то там особо красивый листочек. Или, может, мы бабочку увидели: дуры же молодые, нет чтоб об интегральном исчислении думать! Тогда такого конфуза не случилось бы.
Вот смотрим мы на бабочку, и подруга начинает тихо подвывать. Я, конечно, сначала удивилась такому несоответствию её поведения красоте природы. Пригляделась, что за бабочка там такая кошмарная, чтоб аж прям выть.
А я немного того, подслеповата. Зрение то есть у меня не очень. И я, значит, наклоняюсь к кусту, чтоб рассмотреть, шагаю к кусок поближе… Под ногу попадает какой-то предмет, я на этот неуместный предмет, чуть не свалилась. Но ничего, на ногах устояла.
А подруга уже и причитать начала. Наклонилась я посмотреть, что нарушило мое равновесие, а там, натурально, мужик лежит. И ноги из кустов выставил, зараза.
Мужик выглядел подозрительно, не поспоришь: синие скрюченные пальцы, синие губы, опять же — не отреагировал на мои инсинуации. Я ж ему как бы ногу отдавила. А он лежит и ни мур-мур.
— Да, — говорю я подруге, — я в каком-то смысле даже понимаю твою несдержанность, этот гражданин, похоже, помер.
— Помер! — начала закатывать глаза подруга, не забывая при этом выть по его усопшей душе. — Вот прям мертвец? — всё ещё не верила она и наклонилась пониже, чтоб, значит, поточнее разглядеть. Осмелела и потрогала синие пальцы. Тело не реагировало.
— Да, — задумчиво сказала она, — Крови, конечно, не видно, но на живого не похож. Может, у него сердце прихватило?
— Какая нам разница, — сказала я. — Давай кому-то звонить и сообщать о таком неприятном инциденте.
Позвонили. Там у нефтебазы телефон висит. Как раз напротив куста с покойником.
— Вы точно знаете, что человек мертвый? — уточнили на том конце. — А если не уверены, чего звоните? Вы, — говорят, — сперва пульс у него проверьте, чтоб мы не зря мотались по городу, у нас и живым скорых не хватает. А этот подождёт. Вы, главное, никуда не уходите.
Пульс я, конечно, проверять не стала. Так и сказала, мол, остерегаюсь посторонние трупы пальцами хватать. А путь просто поскорее приезжают, потому как нам в чистом поле с покойником некомфортно.
Дама отключилась.
Подруга, конечно, немного пришла в себя и перестала издавать истеричные звуки. И теперь мыслила здраво.
— Я, — говорит, — боюсь присутствовать в чистом поле рядом с этим покойником. Я вообще опасаюсь подобных личностей. Давай, говорит, — отойдем в сторонку, и оттуда поглядим, как его спасать будут.
Мы отошли в сторонку и простояли там минут десять. Никто не ехал. Нога покойника четко виднелась на фоне зелёной травки.
— А откуда они узнают, что это именно мы нашли этого неживого гражданина? — снова здраво рассудила подруга. — Пойдем отсюда вовсе. Они, может, через час приедут. Потому как если он уже помер — какая разница, сколько ему лежать, тут никакой спешки нет. Они и не будут спешить. А ежели он живой — то почему у него руки синие и не дышит?
Пока она так рассуждала, она неосторожно повернула голову в сторону куста и снова изобразила ужас и потерю сознания. Я её подхватила под руку и тоже посмотрела в сторону куста: наш покойник уже встал и, покачиваясь, плелся в сторону города. А навстречу ему по проселку неслась «скорая».
— Пошли, — сказала я, — они встретятся без нас. А если не встретятся — то тем более нам пора уходить: что мы им скажем по поводу отсутствия покойника? Где мы возьмём другого? Нас оштрафуют. Пошли лучше на пляж, там народу много, мы там затеряемся и ответственности за ложного покойника нести не будем.
Мы поскорее убрались с места действия. Дальнейшая судьба мертвеца нам неизвестная. И наши ли медики кого-то ещё под кустом, тоже не выясняли.
Спортивное прошлое у меня не такое чтоб примечательное. Слабенькое, честно сказать.
Но как-то меня всё время тянуло совершенствоваться физически. То гантелька в руки пропадёт, то лыжи. Опять же, бассейн недалеко был.
А тут поселилась со мной в общежитии исключительно спортивная девица.
Бегать очень любила. Гантели ещё тоже уважала. Кори Эверсон, то есть, была её кумиром. Это достойно уважения. Я прониклась и поступила к ней в ученики. К девице поступила, не к Эверсон. Та, что интересно, в Америке жила. А я тут, в общежитии. До Америки поезда в то время не ходили.
Поступила. День делаем зарядку, другой день гантелями машем. Всё хорошо. Я даже и определённые успехи делаю: ни разу гантель не уронила, вывиха плеча не было, рука тоже не оторвалась. Всё, то есть, ровно.
А на третий, значит, день, приспичило этой девице начать бегать кросс по пересечённой местности.
Конечно, до пересечённой местности меня сперва не допустили и велели бегать на стадионе.
Надо тут сказать, что бегать я терпеть не могу. И всячески этой процедуры избегаю. Это меня тренеры по борьбе измучили бегом. Там как: вывели на улицу всю команду и вот, говорят, туда бегите. Потом обратно. Час времени, говорили, бегите. Ну и что, что метель? Кого это волнует. И дождь стеной не должен вас пугать, говорят, на то вы и борцы, значит, чтоб всякие бури преодолевать, не моргнув глазом. Преодолевали.
Я потом, конечно, ни дождя, ни снега, ни жары не боялась. Но бегать уже — увольте. Не особо прониклась.
И вот меня отправили бегать на стадион. Одну. Без присмотра. И вот я сижу, собираюсь с мыслями. Какой дурак добровольно побежит, думаю? Вот и этих, которые круги наматывают, наверняка кто-то заставил, а сами из-за забора в бинокль смотрят. На предмет выполнения.
Моя-то девица далеко отсюда, она на пересечённой местности спортом промышляет. А тут кругом стадион и город. Никто меня не видит.
Так и сидела до условного времени. Потом еле проползла кружочек. Полуживая, вышла со стадиона и упала в объятия тренерши.
Хорошо. Пожалела она меня и сказала, что больше не бросит меня одну, а будет искать пересечённую местность поближе.
И нашла: соседний парк.
Это так говорится, что парк. А лавок там только по краю две штуки. А внутри — лес и тропинки. Корни, сырость, всё как положено для пересечённой местности. Рай для маньяков. И бегунов.
И вот мы пришли. Она мне говорит: «Ты тут, например, по краю бегай, в случае чего — вот лавочка, посиди, если совсем сознание от усилий теряешь. А я, — говорит, — по тем стрёмным кустам бегать привычная. Я побежала». И отбыла.
Сижу я на лавочке. И вроде бегать не охота, а вроде и спасать девицу кто будет? Ежели маньяк? Она-то, дура, не учитывает, что маньяки как раз чаще в городских парках промышляют. А я знаю, я читала. И мне тренер по борьбе всегда так говорил: «Взгляд у тебя, — говорил, — нечеловеческий. Как будто кровопролитие задумала».
И вот сижу я и решаю поискать по парку или девицу, или, скажем, маньяка, чтоб на него поглядеть и лишить всяческих душевных сил для совершения правонарушения. Побежала, что ж. Час бегала: никого.
И то хорошо. Может, девица просто заблудилась. Подожду.
Через какое-то время появляется девица. Вполне здоровая, с руками и ногами.
— А что, — говорит, — ты все время тут сидишь и бегать не планируешь? Это тогда толку никакого не будет.
И так мне обидно стало: я её тут от маньяков спасаю изо всех сил, а она насмехается. Ничего не ответила.
Но бегать с ней по пересечённой местности перестала. Ну его, этот бег, одним неприятности и ущемление интересов.
Не только художники пытались найти в нашей провинциальной школе таланты. Были и другие подвижники.
Хотя лично мне кажется, это были не поиски талантов, а попытки приучить несовершеннолетнее народонаселение хоть к каким-то бытовыми навыкам и работам. Потому как и тогда тоже взрослые считали детей, и конкретно подростков, безалаберными бездельниками и неумехами. Мол, мы в вашем возрасте на заводе пахали, а вы… А вы ещё в шестом классе и не отличники даже. Ваще позор.
И вот появляется в школе кружок кулинарии.
И вести его собирается учительница начальных классов. Дама серьёзная и культурная. Дети младших классов её боятся, а подростки некоторые видели только издалека. Поэтому обо всех особенностях личности дамы не осведомлены. И опасаются провокаций. Выжидают.
Но на кружок пришли. Сидят тихо и прилично. Слушают. Ждут, что скажет дама о варёной картошке. Потому как в объявлении чётко было написано: принести нож и три варёные в мундире картофелины. И разделочную доску. Принесли и ждут. Ножичками поигрывают. Скалятся.
Дама оказалась не из пугливых, хоть и тренировалась до этого только на сопляках из начальной школы. И, обозрев поляну, строго сказала:
— Я попрошу вас ножи пока отодвинуть в сторону, чтоб они нам не мешали.
Сказала голосом железным и холодным. Половина, обалдев от когнитивного диссонанса, послушно закрыли и отложили ножички. Вы же понимаете, что почти все пришли не с кухонным инвентарём?
Остальные просто положили ножи на стол, пальцы положили на нож: так спокойнее.
— Давайте знакомиться, — повесив улыбку на строгое лицо, продолжила дама. — Меня зовут Анна Викторовна, я преподаю в начальной школе. Некоторые, я думаю, меня помнят… — с нажимом сказала она и поверх очков оглядела класс.
Ещё пара человек закрыли и отодвинули ножи. Остались только самые наглые и те, у кого нож был кухонный.
Я лично присутствовала при этом действе. Я лично убрала нож сразу. Человеком я была известным в школе, и далеко не «пятёрками», хотя и ими тоже. Эту Анну Викторовну знала: она заменяла как-то у нас учительницу русского языка и литературы, Елену Алексеевну, даму, способную вырвать сердце у любого нарушителя дисциплины. И Анна Викторовна показалась мне тогда женщиной мягкой и легко управляемой: мы всем классом за эту неделю набрали столько нужных нам оценок, что вышедшая с больничного Елена Алексеевна впервые, наверное, прилюдно пила сердечные капли. И убивалась, что не сможет выставить в этой четверти всем двоечникам и недвоечникам заслуженные «колы».
В общем, глядя на меня, расслабились остальные хулиганы, а девчонки-домохозяйки и без того ловили каждое слово.
Сидим, всем коллективом внимаем.
— А знаете ли вы, сколько блюд можно приготовить из картошки… — начала Ага Викторовна. — А? Ну, вот вы, сколько можете?
Это был вызов. Большая часть присутствующих вступили в соревнование, кто больше вспомнит. Я пока молчала. Я не понимала, при чём тут три картошки при отсутствии посуды, вилок, ложек и тем более — хоть какой-нибудь плиты. Мы сидели в классе, в обычном классе.
Дискуссия закончилась полным разгромом команды учащихся. Началась лекция о пользе картошки. Предварительно лектор обещала, что с нашей картошкой мы ПОТОМ сотворим настоящее чудо. В ожидании чуда присутствующие благосклонно приняли лекцию и даже не обращали внимания на периодические окрики вроде «не мешайте всем», «кому не интересно, могут уйти» и «я бы попросила…»
Минут пятнадцать прошло, и лекция вроде бы начала подходить к концу. Общество прекратило болтать, поигрывать ножичками, сложило руки на столе и приготовились к обещанному чуду.
— А ещё из картофеля можно делать украшения! — торжественно возвестила лектор и выжидающе окинула взглядом аудиторию. И не ошиблась:
— А как это? - пискнула с первой парты какая-то девочка-ромашка, для которой украшения были актуальны. Остальные просто ждали продолжения: картошка и украшения вместе никак не бились в мозгах провинциальных подростков.
— А вот как!
В руках Анны Викторовны материализовался небольшой ножичек. Она вытянула руку над головами озадаченных апологетов и повертела его в наманикюренных белых пальчиках. Потом взяла чью-то катрофелину, оценила её взглядом, как хирург перед операцией оценивает живот больного, и воткнула ножичек.
И завертелось! Мелькали ножичек, маникюр, картофелина… Мы заворожённо смотрели на это действо. Что интересно — никаких кусочков от картофелины не отваливалось. По виду картошка оставалась целой. Мы начали подозревать обман и манипуляцию.
И хотели было озвучить наши подозрения, как всё остановилось.
Анна Викторовна театрально положила ножичек на стол и после невыносимой паузы поставила пальцы одной руки на макушку обработанной картофелины. Немного пошевелила и приподняла верхнюю часть. Развернула обе части к нам. А потом пустила по рукам рассмотреть детально.
Да, это было чудо. Вместо банальной картошки у нас в руках был цветок. Два цветка. Офигели даже продвинутые ножепользователи. Трогали пальцем срез картошки, соединяли половинки. Признавали, что училка монстр. И ей бы не у семилеток природоведение вести…
— А теперь попробуйте вы, — продолжала нагнетать училка, — резать можно по этим схемам…
И она стала рисовать на доске схемы разрезов с указанием начала и конца, наклона ножа и направления основного усилия. Всё по науке.
Не буду описывать результат наших усилий. Надо принять во внимание, что мы уже были деморализованы демонстрацией…. Единственное: у кого были небольшие ножички и финки — справились лучше. Девочки-домохозяйки с настоящими ножами не смогли сделать почти ничего.
Уровень владения ножом так потряс аудиторию, что на следующее занятие пришло несколько больше претендентов на звание «кулинар года». Все принесли уже не только картофелину, а достаточно внушительный список продуктов. И на этот раз — и миски, и ложки, и вилки. Мы резали оливье: продукт разделывался буквально в хлам, в крупу, на атомы.
Лично мне такой формат салата не нравится: каша и каша. Но процесс!.. Кто быстрее, мельче и ровнее расхреначит варёную морковь — это вам не на лыжах три километра дёрнуть, тут одной дури мало.
Потом мы и селёдку под шубой делали, и салатик из свежей капусты. С нарезкой капусты в микрон.
А потом кружок закрылся. По причине того, что холодный цех — это ещё не вся кулинария, а к горячему учительницу начальной школы не подпускали. Там допуск надо иметь, а не только ножом орудовать.
А допуск был только у учительницы по труду. С ней и готовили борщи, печенье и тушёную картошку.
Кружков по интересам для детей в моем детстве была не так чтоб уж и много. Конечно, может в каких-то там крупных городах или исключительно образцовых посёлках этого, может было в избытке. А у нас нет.
Но, конечно, хоть что-то пробовали организовать.
Вот, к примеру, объявили, что организуется кружок по рисованию. Вести его будет, к примеру, товарищ Сидоров. Всем желающим явится в шесть вечера в кабинет химии с инвентарём: карандашами и бумагой.
Хорошо. Пришли. Человек двадцать пришли. Сидим за партами, ждём. Смотрим на плакаты, которые на доске висят. А там как раз — как надо рисовать, к примеру, линию. Или даже целый кувшин.
Выходит товарищ Сидоров и объявляет, что рисовать надо не просто бог знает чем, а очень даже правильно заточенными карандашами. Да не абы какими, а вот этими — особенными. Разной мягкости. И чтоб на каждом занятии не меньше пяти штук!! И никаких точилок — они неправильно затачивают карандаш.
Допустим, точилки нас не сильно испугали — каждый мальчишка и почти все девчонки имели или перочинный нож, или обыкновенный, финку, например. Особо нежные особы носили в пенале лезвие «Нева» и ловко им орудовали. А карандаши особенные — это нет, такого у нас не водилось. Что нашлось в книжном на витрине с канцтоварами — то и принесли.
Преподаватель рисования остался недоволен обнаруженными канцтоварами. И велел к следующему уроку непременно озаботиться приобретением нужного инвентаря.
Хорошо. Начинаем рисовать. Ходит преподаватель и смотрит, языком цокает. Видно, что недоволен: кто карандаш не так держит, кто листочек вертит, а кто и вовсе лист поганый принёс: писчую бумагу. Кто не знает — она тонкая и мрачная, как судьба крестьянина в 30-е годы позапрошлого века.
Кто-то, однако, нарисовал совсем неплохо. Его рисунок повесили на доску в назидание прочим.
Вот второе занятие. Нас осталось уже половина: значительная часть не нашли нужные карандаши и не осмелились явиться пред очи педагога Сидорова. Другие, конечно, может, тоже не нашли всё, что требовалось, но явились всё равно, потому что имели сильное желание развиваться в художественном направлении.
В этот раз рисовали кувшин.
По всем правилам художественной науки. Результаты привели педагога в ужас. Наверное, он начал догадываться, что дело не в карандашах. И не в бумаге. И ладно бы фигню навертели только те, у кого карандаши «Союз» или, к примеру, «Пионер» фабрики Красина… Или какой-нибудь «Конструктор». Но ведь и та единственная отличница, которая принесла кохиноровские карандаши — тоже не справилась с задачей. Не нарисовала то есть настолько похоже, чтоб педагог Сидоров смог в рисунке опознать этот конкретный кувшин.
И где он его только раздобыл, это проклятый кувшин, не мог попроще найти, чтоб у всех получилась…
В общем, не задалось сразу.
Педагог Сидоров потерял интерес к нашей группе и больше занятий не было.
Не удалось, то есть, обнаружить в этом плане таланты.
Некоторые, может, думают, что в нашей провинции совсем никак не занимались развитием детей в школах и тому подобное. То есть, раз дома пионеров нет — то и идите лесом, занимайтесь самообразованием.
Кое-каким самообразованием мы, конечно, занимались. То есть плавать, на велосипеде ездить или с горки на лыжах — это всегда пожалуйста, это мы сами. И в ножички играли все профессионально, конечно. Ножики были у всех старше 12, а у кого-то и в 6 имелся перочинный нож. Были которые и не хотели носить с собой ножик. Которым он и не был нужен. Они, может, в куклы успешно играли, и ножики им ни к чему.
А так — все были обеспечены.
А, к примеру, винтовок не было. Край у нас не охотничий, редко у кого из родителей имелось оружие, хоть и гладкоствольное.
И что же делать школе? Как повышать результаты по стрельбе на районных и, не приведи господи, на областных соревнованиях? Тут надо обучать детей отдельно. Это не ножом картошку резать.
И вот благодаря таким корыстным мотивам школьной администрации каждый год осенью открывали кружок стрельбы. Чтоб, значит, подготовить контингент к многоборью. Чтоб хотя бы не мимо мишени стреляли.
Вот открыли. Поставили мишень, положили маты. Пригласили не всех, а только тех, кто мог и дистанцию на лыжах пробежать, и отжаться, и вообще — и на коньках мог стоять. Многоборье то есть должен осилить в рамках минимальных требований.
По этим пунктам набралось человек двадцать. И это только те, кто захотел пострелять. И кому было больше 14. А так бы полшколы притараканились.
А винтовки три. Школа то есть была небольшая.
Начали стрелять. Тут все строго, преподаватель НВП — отставной майор. Тут не забалуешь.
Стреляем. Мне попалась винтовка с диоптрическим прицелом. И как начала я стрелять направо и налево! Нет, конечно, только в мишень, но справа и слева от центра мишени. Не совсем, то есть попадаю.
Этот майор мне и говорит:
— Ты когда стреляешь, не дыши. Можешь ты, к примеру, не дышать и при этом не терять сознание?
— Могу, — говорю, — и очень неплохо. Я, — говорю, — может, хатха-йогой занималась. Хрен его знает, что это такое, но минуты две без подготовки, к примеру, свободно могу не дышать.
— Две — это нам не надо, — говорит майор, — это ни к чему. А полминутки, пока целишься — пожалуйста, не дыши. И это, спусковой крючок не дёргай, от этого у тебя винтовку в сторону ведёт. Плавненько тяни.
Хорошо, послушалась майора: не дышу и плавненько тяну. Гляжу — вроде доволен майор. Пошли смотреть мишени. А там — все яблочко разбито и в круге десяточки несколько дырочек.
— Вот, так хорошо, — обрадовался майор, по совместительству и физрук, — ты и поедешь на многоборье. По лыжам у тебя разряд второй, отжимания на пятёрку. Ещё бы на коньках стояла. Умеешь, — говорит, — на коньках?
— Умею, — отвечаю, — я, может, с детства в хоккей играю, у нас у дома каток каждый год заливают.
— Поедешь на многоборье, — решил майор и похлопал по плечу. — Боевая девка.
Так я получила абонемент в стрелковый кружок.
И в декабре перестреляла действующую чемпионку школы: красивую броскую брюнетку из десятого класса. А я, кстати, только в седьмой перешла. Она стреляла первая. 47 из 50. Её уже поздравили и с титулом чемпионки, и подписали даже грамоту. Ну, потому что в другие годы никто к ней близко не приближался: 40—42 выбивали, да. Кто—то, может, и 45 осилил. А так чтоб больше — такого не было.
И тут выхожу на рубеж я: бледная моль на фоне восточной красоты соперницы (фото моё на памятник помните? ну вот это оно).
Стреляю. За спиной — веселье по поводу Ирки-чемпионки.
После четвёртого выстрела веселье немного стихло. Точнее, вовсе пропало: я выбила 38. И жду последний выстрел. Дышу. Мне нужна только десятка. За спиной тишина.
Последний выстрел и итог — 48. Я — новый чемпион школы.
К слову сказать, мне не понравилось соревноваться. Мне не нравилось, что кто-то от меня чего-то ждёт. А кто-то, может, расстроится. И вообще ситуация неуверенности и напряжения нарушала мой внутренний комфорт. И когда мы выиграли первенство района, на область я не поехала: наврала, что болит нога.
Хотя, как-то на занятия кружка пришёл бывший ученик этой школы. Посмотрел, кто как стреляет, поболтал с майором. И предложил мне стать членом команды бауманки по стрельбе.
Но я, конечно, отказалась. Во-первых, никто бы не разрешил мне ездить по тренировкам, там же тьма взрослых мужиков!! А во-вторых, я очень застенчивая и робкая особа. И считала, что в незнакомом обществе меня сразу сожрут. Обидят всячески, будут насмехаться, а потом сожрут второй раз.
Так застенчивость, может, стала преградой каким-то успехам.
Я свои волосы не любила. То есть сначала я их любила: любовалась белокурыми кудельками в зеркале, трогала их пальчиками и прикладывала цветок мальвы. И так, и этак выходило красиво.
Беды начались, когда я подросла, подросли мои волосы, и теперь их можно было заплетать. Или собирать в хвост. И начался ад: каждое утро мама с такой силой тянула и дёргала волосы, что у меня слезы текли. Я обещала себе, что когда совсем вырасту и стану как та Валька с третьего этажа, то и вовсе не стану заплетать волосы. Так и буду, как Валька, ходить с распущенными. И никаких мучений по утрам не будет.
Но однажды бабушка сказала:
— Жиденькие волосики-то у Маргоши, ровно как у птенчика: пушок один, — и махнула рукой.
Я не поняла, хорошо это или плохо, когда волосы как у птенчика. И решила, что хорошо.
Но тут вздохнула мама:
— Да уж, не растут совсем. И в кого она такая?
— В тётку Риму, та тоже до старости полулысая ходила. Висят было космы, а глянуть не на что. А потом совсем облысела…
Я расстроилась и решила, что обязательно отрежу эти некрасивые волосы, когда вырасту и спрашивать разрешения у мамы будет не обязательно.
******
Волосы я отрезала. Как только уехала учиться и стала жить в общежитии, так сразу и отрезала. И теперь ходила с короткой, под мальчика стрижкой.
Мне очень понравилось. Волосы никуда не лезут: ни в тарелку, ни за шиворот. Причёсываться легко и не надо думать, какие вавилоны навертеть на свидание или дискотеку. И утром на учёбу собираться очень быстро: зубы почистила, провела расчёской один раз, и готово. Никакой боли и выдранных волос.
— А я всегда мечтала быть блондинкой, — говорила моя соседка по комнате, старательно намазывая волосы пергидролью. — Моя мама блондинка, а у меня волосы, как у отца — черные! Вот и мучаюсь — то тёмные корни отрастут, то раздражение на коже от этой химии, то волосы ломаться начинают.
Я посмотрела в зеркало на свои волосы. Они давно уже были не белокурые, а… Ну, в общем, стали намного темнее.
— А у меня какого цвета волосы? — спросила я сведущую в парикмахерских процедурах соседку.
Соседка внимательно глянула на мой ёжик, подтащила меня к окну, чтоб на свету получше рассмотреть, и вынесла вердикт:
— Пегие какие-то… Не могу понять: то ли тёмная блондинка, то ли светлая шатенка… Свет, глянь, — позвала она на помощь вторую соседку.
Так подошла, пригляделась и согласилась:
— Да, что-то среднее между темно-русыми и, наверное, платиновыми.
Я нахмурилась: платиновые? Это какие?
— Серые то есть, — объяснила Светка. — Иногда у блондинок волосы не жёлтые, а серые. Получается тогда, что они — платиновые блондинки.
Меня не устраивала серость волос. И платиновость тоже. Что это за цвет? Мышиный, прямо скажем, цвет. Одно расстройство.
И я пошла и покрасила волосы в белый цвет, как соседка по комнате. Конечно, парикмахерша предупредила меня, что от такой силы отбеливателя волосы могут вылезти. Но они не вылезли. Ни в этот раз, ни потом. Было бы чему вылезать.
Так и стала стричься под машинку и красить волосы в белый цвет.
Больше волосы мне неприятностей не доставляли.
А были бы у меня в старости редкие космы или густые — поди теперь знай. Теперь уж не проверишь.
Вот все удивляются, откуда у меня такие странные идеи и вообще ─ мысли. А может этому есть вполне правильное объяснение. Может, я вообще жертва. И поэтому такое со мной случается, в плане мыслей. Такое же может быть?
Я считаю, дело вот в чем.
Занималась я как-то давно своим физическим развитием. Занималась в спортзале, всё как положено. Из тренажёров ─ цельночугунные гантели и пара гирь. И мешок такой специальный, чтоб боксеры могли по нему бить, а мирных граждан не трогать. Ну и мат. Обычный, четырехугольный, чтоб если кто из боксеров вдруг промахнулся мимо мешка и попал по мирному гражданину — чтоб гражданин падал на мат, а не на твердый пол. Забота, то есть, о посетителях была, и техника безопасности — не собака чихнула.
Вот в таком зале развивала я свои физические показатели. Месяц развиваю, два. Всё идёт хорошо, никто не пострадал, все живы.
И приходит в зал один такой боксер. И показалось ему, что я не очень эффективно использую имеющиеся возможности, которые предоставляет спортивный зал на бесплатной основе. То есть этот мешок для боксеров меня не интересует.
И начал он меня учить бить по мешку. Выдал специальные перчатки, чтоб, значит, ценный мешок не повредить. Или чтоб я не повредила руки о мешок — тут я, конечно, не совсем хорошо помню, давно это было.
Месяц учусь, два. Всё хорошо, всё получается, никто из мирных граждан снова не пострадал. И боксер меня хвалит: очень, говорит, реакция достойная, и скорость вполне для дилетанта подходящая. И вообще — свинг, говорит, и кросс у тебя убойные. Одобряю.
Ну одобрил бы и ладно. Но нет! Решает он продолжить обучение на натуре, так сказать. Чтоб как по-настоящему. Давай, говорит, устроим спарринг: будем друг друга бить и защищаться.
Про бить, конечно, я поняла. А про защищаться — не очень. Мешок как-то и не нападал особо. Так, пару раз. И навыка защиты у меня не было.
Хорошо. Встали в красивую позу, приготовились бить. Боксер успел первым. И тут мне понадобится мат. Потому что я сперва отлетела к мешку. Мешок несколько замедлил моё передвижение, и на мат я улеглась спокойно и без суеты. Полежала, конечно, немного. Прежде чем понять, что мне говорит боксер.
А он как раз и говорил, какой он дурак и вообще — невнимательный. И не учёл, что обычные граждане не приучены ставить блоки и вообще уворачиваться. Это, говорит, серьёзное упущение в моей подготовке. И как только я буду в состоянии ходить и поднимать руки ─ он меня научит. А чтоб я быстрее поправилась, он в качестве компенсации физических повреждений обещал принести бутылку красного вина. Чтоб кровь быстрее восстановилась.
Не принёс, конечно. Блоки ставить потом научил, а бутылку зажал.
А у меня, между прочим, была сотрясение мозга. Мозги то есть сдвинулись немного в сторону. И появились всякие неконструктивные идеи, которые удивляют окружающих. Например, если Турция ─ мусульманское государство, откуда у них столько свиней, чтоб шить куртки на всю Европу? Так-то…
Поэтому советую проверять, когда вам делают интересные предложения. Мало ли, тоже сдвиг мозга может произойти. Внепланово.
Знаете, я к своим вещами отношусь трепетно и аккуратно. Вот, допустим, я не разбила ни одного стекла на своих телефонах. Не потеряла, не утопила случайно. Все в целости и сохранности. Да, аккумулятор может не вынести моей осторожности и жахнуться сам, чтоб, значит, я додумалась новую модель телефона купить и оставить его в покое на старости лет. А так нет, так я вещи берегу.
И особенно мне некомфортно, когда мои вещи берёт кто-то другой. Даже если и с моего разрешения. А тем более ─ если кто-то вещь неаккуратно спиздит.
Тут я, конечно, теряю самоконтроль.
Учила я как-то детей резать по дереву. Конечно, в полном смысле детьми этих оболтусов назвать нельзя ─ в основном это хулиганистые подростки, которые достались мне от предыдущего педагога, Доминика ─ настоящего художника и резчика. (Он совсем не вовремя спился и начал резать портреты и эпитафии на каменных могильных плитах).
Этот бывший педагог человеком был добрым и покладистым, много им позволял, потому что всегда был или подшофе, или с бодуна. И ко мне эта банда попала с расшатанной психикой и неровными моральными принципами.
И вот они у меня сидят. Скучают по своему любимому Доминику и режут… Его резаками в основном режут (добрейший Доминик передал мне и все резаки, и все дрова).
Но, конечно, не только его ученики были. Были и мои личные. И резаки мои личные тоже были. Пара штук, но были. Мне их подарил другой резчик. Они мне, может, дороги как память. Я их, может, привела в порядок, покрасила морилкой и любуюсь всякую минуту.
И вот как-то смотрю ─ а нет на месте одного моего резака!! Вот совсем нет! Такого чтоб резаки пропадали ─ такого эти раненые в душу подростки ещё не видели. И очень огорчились. И обещали сломать руки, нос и шею гаду, который покусился на святое.
Надо, конечно, понимать, что мальчики были в очень растрёпанных чувствах после ухода (в запой и с работы, а не то что вы подумали...) любимого педагога. Их можно понять. И хотя возобновление занятий по резьбе несколько примирило их с потерей, но угроза расправы с любым, кто попадёт под подозрение, оставалась.
─ Не переживайте, ─ поспешила я их успокоить, ─ любой, кто притронется к моим вещами без спроса ─ обязательно пострадает!
Самое главное, думаю я, не допустить рукоприкладства. Смотрю, вроде успокоились. Хорошо, сидим, дальше, пытаемся изобразить что-то из дерева, потому что изобразить что-то приличное на лице не получается: они свирепы, я скалюсь, как идиотка.
Проходит, может, час. Или другое какое-то время. Некоторые уже и домой ушли.
И входит тут ко мне в кабинет преподаватель с первого этажа и говорит, что я нарушаю технику безопасности, разбрасываю везде свои резаки, и дети, может быть, об них травмируются. И вводит в кабинет пострадавшего отрока лет двенадцати. Мой.
─ Как это нарушаю, — говорю, ─ нету такого. Весь инструмент на месте. А если кто и спёр чего по недомыслию ─ то я тут не виновата. Это пусть их родители отвечают.
─ А я, ─ говорит преподаватель, ─ не интересуюсь, кто отвечает. Это пусть милиция разбирается. А только вот вам пострадавший! ─ и толкает ко мне этого отрока. ─ Он, ─ говорит преподаватель, ─ порезался, и ему даже пришлось клеить лейкопластырь на пострадавшую область!..
А отрок глазки прячет и смущается. С чего бы это? Вроде так-то тип нагловатый…
— …Вот туда! ─ громогласно заканчивает обличительную речь преподаватель с первого этажа и указывает пальцем на задницу отрока.
Мы все дружно смотрим туда же. А отрок блеет:
─ Я, ─ говорит, ─ сел на лавочку переобуться, а оно мне как впилось!.. ─ и вздыхает.
Преподаватель с первого этажа ушла, осуждающе окинув всех взглядом.
Мы с остатками мстителей внимательно смотрим на пострадавшего.
─ Вот ваш резак, ─ робко говорит он и выкладывает на стол пропажу.
Мы смотрим и понимаем, что как ни пристраивай на него свою жопу, порезать её не получится. Тем более ─ если жопа в толстых трикотажных штанах.
─ А ну! ─ один из мстителей несколько грубо развернул отрока пострадавшей частью тела к нам: дырки на штанах на означенном месте не наблюдалось.
─ Да там царапина просто, ─ заюлил отрок и начал отступать к двери. ─ Кто-то бросил резак на лавку… Наверное слышал, что вы сказали… Испугался…
Он не уточнил, кто именно и что сказал: то ли про нос и шею, то ли про другие неприятности.
─ Знаете, как иголкой кольнуло, ─ продолжал отрок, продолжая отступать. Мы молчали. ─ Ну, от иголки же штаны не рвутся? ─ он неестественно засмеялся и сдриснул из кабинета.
Никто за ним не побежал. По лицам присутствующих было понятно, что отроку никто не поверил.
─ Надо было внутри кармана посмотреть, там дырка, ─ предположил один.
─ Догоним? ─ это второй.
─ Догонишь его, он как заяц подстреленный, ─ это третий.
─ Не надо никого догонять, ─ это я. ─ И лезть в карманы не надо ─ это незаконно, ─ постаралась я предупредить незаконные действия подопечных.
Конечно, опасения были. Но, с другой стороны, резак вот он, лежит на столе. А значит, и репрессии надо отменять.
Больше у меня в кабинете ничего не пропадало. Или я просто не замечала. А только с того времени меня стали называть ведьмой. Не то чтобы прямо в глаза. А при случае. Не может кто-то найти, допустим, батарейку или какой другой необходимый предмет, ножницы какие-нибудь.
─ Ничего, ─ говорят, ─ вот кто щас ногу сломает ─ тот и спёр.
─ Не бери без спроса, ─ учили новеньких, ─ а то с лестницы свалишься и шею сломаешь.
