#Истории из жизни

Ну и чтоб два раза не вставать, снова про учителей. Скоро день учителя же.

Я школу вспоминаю с разными чувствами. Противоречивыми. Негатива нет. Даже если есть. Был. Это я теперь понимаю: какой негатив? На себя посмотрите, милые дети. Тем более, повторюсь, значительная часть деток совсем не милые. Местами даже правонарушители.

Зато какая школа жизни. Какая психологическая устойчивость. Какая креативность.

Это и про учителей, и про учеников.

Про учителей. Некоторые очень любили детей. А которые относились индифферентно — те тоже, считай, любили.

Потому что особо не мучили. Тут наоборот.

Вот учитель черчения, Виктор Герасимович. Откуда он взялся уже старый, никто не знал. Да, пятьдесят лет — это уже старый. Просто непонятно, где он был до этого. Почему нас мучили другие? Почему сразу не он. Досадно. И даже обидно.

И вот он. Высокий, худой, с мелом в руке. Медленно оглядывает класс. Класс тихо сидит. Виктор Герасимович поворачивается к доске и начинает чертить и говорить разные слова. Для подросткового уха бредовые. Он инженер потому что. Ему даже непонятно, что тут может быть непонятно. А нам непонятно. И мы уже не совсем слушаем. Мы даже отвлекаемся.

Вот мой сосед на последней парте ставит на стол мусорную корзину и громко заявляет:

— Мне купили новую пепельницу…

И ждёт, зараза. Все тоже ждут: сказано было громко, инженер у доски неужели не слышал?

Слышал. Опустил руку с мелом, начинает медленно оборачиваться…

— …Но я пользуюсь старой! Виктор Герасимович сосед швыряет мусорную корзину снова в угол, как раз когда инженер успел повернулся в классу.

Смотрит инженер Виктор Герасимович: а в классе тихо, спокойно, все заинтересованы галиматьей на доске. И недоумевают: а чего это лекция прервалась? Да. Такие твари, а не дети.

Виктор Герасимович был человек неглупый (кто ж глупый этакое черт знает что нарисует!). А всё-таки он инженер, и источник звуковых эффектов распознал правильно. Он ещё был добрый человек. И сразу за шиворот и за дверь не стал. Милосердный был. Поэтому зафиксировал взгляд на виновнике и пальцем указал в сторону мусорной корзины, потом на стол шутника. Пошевелил пальцем, не меняя направления целеуказания. Шутник сигнал понял правильно и снова поставил корзину на стол.

— Чертеж к концу урока, — где-то даже и лениво отдал распоряжение инженер и ткнул пальцем уже в доску. Покивал головой, не отрывая взгляда от жертвы. Жертва тоже кивнула головой. Договорились, значит: жертва обязана начертить столько проекций корзины, сколько обозначено на доске.

А класс вернулся к садистским терминам спецификация, сопряжение, эпюр… Да, и такое было.

Инженер же.

Марина сидела у стола Людмилы Викторовны и наблюдала за ее быстрыми пальцами.

Марина уже второй год занималась бисероплетением. А Людмила Викторовна второй год была руководителем кружка.

То есть, конечно, Людмила Викторовна не второй год была руководителем кружка. Марина не знала, который год. Это Марина занималась второй год у Людмилы Викторовны.

Поначалу мама Марины была против.

— Да что тебе там делать? Сколько денег-то надо на бисер этот? Откуда у меня деньги? Вас двое на моей шее!

Это так. На маминой шее действительно сидело двое: Марина и ее старший брат Сашка. Марине было девять лет, Сашке — тринадцать.

— Когда ты уже закончишь школу и пойдешь работать! — говорила мама Сашке.

Мама Марины работала посудомойкой в школе, и денег у них было мало. Марина всегда мечтала о красивых, как у Таньки Деминой, платьях. Или о красивых заколках. Или сумочках. Но у мамы денег не было на всякую ерунду. Так мама говорила.

Но Марина все равно пошла на кружок. Хотя мама была против.

Людмила Викторовна пришла в их класс в прошлом году в сентябре, на перемене. Показала, что можно делать из бисера: игрушечки маленькие, брошки, заколки можно украшать… Марина тоже захотела такие штучки себе. И много девочек захотели. И все записались на кружок.

— Я денег не дам! — заявила мама.

— Людмила Викторовна не говорила, что надо приносить деньги, — сказала Марина. — Мам, ну можно я пойду? Пожалуйста-пожалуйста!

Мама согласилась. Но снова сказала, что никто там Марине бесплатно бисер давать не будет.

Но Марине дали бесплатно бисер. И ей, и остальным, у кого не было. А потом почти всем родители купили бисер. А у Марины так и не было своего бисера. Но Людмила Викторовна все равное давала ей бисер. И за полтора года у Марины накопилось много бисерных штучек: и бабочки, и змейки, и ящерицы, и снежинки. И даже оплетенная бисером заколка. А на вторую заколку, самую обычную, Людмила Викторовна прикрепила бабочку. На её, Марины заколку прикрепила проволокой сделанную ею же, Мариной, бабочку.

Мама посмотрела на заколку. Покрутила и сказала:

— Скоро отвалится твоя красота.

Но на кружок ходить не запрещала.

Марина берегла заколку, надевала её только по торжественным случаям: когда с мамой в город ездили, или когда ходили на день рождения к Марининой крестной.

Сегодня Марина смотрела, как Людмила Викторовна прикручивает снежинки к третьей Марининой заколке. Эту заколку Марина наденет на Новый год в школу. И когда они всем классом пойдут на Новый год в клуб. И в библиотеку на зимних каникулах, на праздник чтецов тоже в этой заколке пойдет.

Марина удивлялась, как это ловко получается у Людмилы Викторовны, Марина даже не успевала следить за проволочкой. Пальцы у Людмилы Викторовны худые, морщинистые. И сама Людмила Викторовна старая уже. Ей, наверное, уже пятьдесят лет. А вдруг она умрет? Кто будет давать Марине бисер? И помогать прикреплять снежинки к заколке? И останется Марина на кружке одна.

— Когда вы умрёте, я буду жалеть, — сказала она Людмиле Викторовне.

Людмила Викторовна остановилась, посмотрела на Марину поверх очков, улыбнулась, и вернулась к заколке.

«Может, и не умрет, — успокоенно подумала Марина. — Может, ей и не пятьдесят лет вовсе. А только сорок восемь».

Раз уж начался новый учебный год, да и вспомнились учителя к слову...

Вообще, учителя разные. И тогда, и сейчас.

Вот та же Елена Алексеевна. Суровой души человек. Не забалуешь. А как раз наоборот: попробуй выживи.

Вот, допустим, лентяй. Двоечник и вообще — неустойчивая личность. В плане дисциплины. Такому могло прилететь и двухтомником великого нашего Льва Николаевича. В прямом смысле: летели эти 3 и 4 том с учительского стола в голову охальника. Иногда и попадали.

А особо отличившиеся получали шваброй по горбу. По голове деревяшкой Елена Алексеевна благоразумно не била: последние мозги могут отлететь. А так что, так только спина страдает. Конечно, если престарелая учительница догонит клиента. Так переживала за их образованность и грамотность. И вообще — начитанность.

А вот подружка её — Лидия Васильевна, химичка. И немного биологичка. Тоже была очень ответственная в смысле учебного процесса. Не усвоили, к примеру, молодые строители коммунизма большой круг кровообращения, она ещё раз его на доске нарисует. Экспрессивно и с комментариями, так что мел на полкласса разлетается.

А про химию и говорит нечего, чуть что: «куски мяса, на люстре вас повесить мало!»

А с другой стороны, правильные ответы слушала с блаженным лицом. И если вдруг запнулась какая отличница, Лидия Васильевна сразу находила правильные слова:

— Ты чего, девк? Правильно же было…

И договаривала спорную фразу до конца сама.

— Да, так? — обращалась к отличнице.

Та кивала. И получала свою пятерку.

Потому и знали все и что такое перманганат калия, и что надо делать с серебрянкой и не делать с карбидом. И со спиртом. Чтоб холодный был при соединении с водой.

А вот учитель из нынешней школы. Допустим, Марья Ивановна её звали. Вот она объясняет. Неважно что, с этой — совершенно неважно. Допустим, формы социальной коммуникации. И внезапно хренак: на доске нарисована латимерия. Что? Почему? А главное — зачем.

Логика, конечно есть. Потому что рядом ещё нижняя челюсть бульдога наблюдается. Ну, тогда все понятно, чо уж. Так бы сразу и говорили, Марьванна.

Разные учителя. Они же тоже люди. Чего бы им странными не быть?

А вы верите в психотерапию?

Сидели как-то с другом, пили чай. Скорее всего. Потому что кофе, заваренный прямо в кружке такое себе удовольствие. Так что пусть будет пили чай.

И я пожаловалась, что терпеть не могу эту кружку. Бесит она меня. Но я человек хозяйственный, рачительный. Если кружку выброшу – буду грызть себя бесконечно. За впустую растраченные ресурсы. А она, собака не бьётся: падает и все ей ничего! Другая был давно разлетелась, а эта бодренькая, тварь. Бесит!

– А если я выброшу, вас будет мучить совесть? – спросил друг.

Я подумала.

– Нет, – говорю, – с чего был это. Это же не я непортебство сотворила.

– Хорошо, – говорит друг, открывает форточку и швыряет туда мерзкую кружку. И мы смотрим, как она поскакала по насту по направлению к дороге. Целая и невидимая, зараза. И скрылась в сугробе на краю дороги.

– Всё, — сказал друг. – Теперь нормально? Теперь ваши разнообразные негативные мысли по поводу кружки исчезли?

– Исчезли, — говорю, – как есть исчезли. И даже на сердце стало как-то радостно. Не пойти ли мне и не разгрохать другую кружку? Мне ее подарили на работе, а потом на работе же и обидели. Кружка мне напоминалка по обиду. Я, конечно, уволилась, Но кружку, как рачительный хозяин…

– Идите, – говорит друг, – Разгрохайте, что не так. Очень даже умная мысль.

Тут я не стала ничего пускать на самотек: взяла молоток, вышла в подъезд и раздолбала кружку в пыль. Прямо в коробке.

Соседи? Соседи ничего не скажут. Во-первых, я человек уважаемый, и если что-то делаю, соседи даже немного подумают, а не надо ли и им заняться тем же? Во вторых, я вышла с молотком, не с топором же.

Но это другая история. Не сегодня.

Липа Степановна была дама корпулентная, статная. На голову выше моей матери.

Мама подрабатывала швеей. На заказ шила, значит. Дома. И клиенты, конечно, толклись у нас в квартире без разбору.

К особо уважаемым клиентам мама могла и сама сходить на дом.

Но только к очень уважаемым.

Липа Степановна была очень уважаема. Она была подчинённой отца. Отец очень не любил, когда мама по людям бегала. А к Липе Степановне отправлял и ни мур-мур. И в таком разрезе было не совсем понятно, кто кому начальник.

Но уважали все, да. Умела себя поставить.

Вот мы идём к ней, и она открывает дверь. Квартира просторная, потолки высокие. Чёрт знает, что она забыла на этой шахте, где была подчинённой отца.

Я иду с мамой, потому что ей одной, может, неинтересно вечерами болтаться по улицам.

И вот видит меня Липа Степановна, немножко умиляется и ведёт на кухню. Сажает, конечно, за стол. На столе торт. Ещё конфетки в хрустальной вазе. Шоколадные.

И ставит Липа Степановна передо мной блюдечко и чашку. С чаем. И нож. И говорит:

— Ты, деточка, — говорит, — можешь натурально отрезать себе тортика, сколько хочешь. И закусить конфетками. Я, — говорит, — возражать не предполагаю.

И уходит снимать мерки на предмет пошива платья. Срочно ей платье понадобилось, юбилей какой-то намечался.

А я осталась у стола. Мне, между прочим, лет восемь, и я страшно чужих людей стесняюсь. И отрезать кусок торта постеснялась. А чай, конечно, попила. И одну конфетку скушала. И вазу пальчиком потрогала: такую невидаль я только в гостях и видела.

И вот пора нам уходить. Поглядела Липа Степановна на стол, на скучающий торт, на конфетки, вздохнула. Выгребла, сколько могла, конфет из вазы и натолкала мне в карманы.

— Кушай, деточка…

Как же, кушай. Мама велела не есть и дома выложить в стол, чтоб, значит, вся семья угостилась.

Вот и таскались бы ночью по улицам сами, и угощались бы…

Дело было летом. Потому что а когда мне ещё на пляж ходить? Вот, иду.

А иду, что интересно, не одна, с подругой. Она тоже, скажу сразу, не особо устойчива в смысле характера и чувств.

Вот идём. Вокруг солнце, травка. Кустики тоже, не без этого. А идти немного полем. В сторону нефтебазы, потом налево и ещё полкилометра. Далеко то есть от заселенных кварталов. И вот идём полем налево от нефтебазы. Проходим мимо кустика, и случайно заглядываемся на какой-то там особо красивый листочек. Или, может, мы бабочку увидели: дуры же молодые, нет чтоб об интегральном исчислении думать! Тогда такого конфуза не случилось бы.

Вот смотрим мы на бабочку, и подруга начинает тихо подвывать. Я, конечно, сначала удивилась такому несоответствию её поведения красоте природы. Пригляделась, что за бабочка там такая кошмарная, чтоб аж прям выть.

А я немного того, подслеповата. Зрение то есть у меня не очень. И я, значит, наклоняюсь к кусту, чтоб рассмотреть, шагаю к кусок поближе… Под ногу попадает какой-то предмет, я на этот неуместный предмет, чуть не свалилась. Но ничего, на ногах устояла.

А подруга уже и причитать начала. Наклонилась я посмотреть, что нарушило мое равновесие, а там, натурально, мужик лежит. И ноги из кустов выставил, зараза.

Мужик выглядел подозрительно, не поспоришь: синие скрюченные пальцы, синие губы, опять же — не отреагировал на мои инсинуации. Я ж ему как бы ногу отдавила. А он лежит и ни мур-мур.

— Да, — говорю я подруге, — я в каком-то смысле даже понимаю твою несдержанность, этот гражданин, похоже, помер.

— Помер! — начала закатывать глаза подруга, не забывая при этом выть по его усопшей душе. — Вот прям мертвец? — всё ещё не верила она и наклонилась пониже, чтоб, значит, поточнее разглядеть. Осмелела и потрогала синие пальцы. Тело не реагировало.

— Да, — задумчиво сказала она, — Крови, конечно, не видно, но на живого не похож. Может, у него сердце прихватило?

— Какая нам разница, — сказала я. — Давай кому-то звонить и сообщать о таком неприятном инциденте.

Позвонили. Там у нефтебазы телефон висит. Как раз напротив куста с покойником.

— Вы точно знаете, что человек мертвый? — уточнили на том конце. — А если не уверены, чего звоните? Вы, — говорят, — сперва пульс у него проверьте, чтоб мы не зря мотались по городу, у нас и живым скорых не хватает. А этот подождёт. Вы, главное, никуда не уходите.

Пульс я, конечно, проверять не стала. Так и сказала, мол, остерегаюсь посторонние трупы пальцами хватать. А путь просто поскорее приезжают, потому как нам в чистом поле с покойником некомфортно.

Дама отключилась.

Подруга, конечно, немного пришла в себя и перестала издавать истеричные звуки. И теперь мыслила здраво.

— Я, — говорит, — боюсь присутствовать в чистом поле рядом с этим покойником. Я вообще опасаюсь подобных личностей. Давай, говорит, — отойдем в сторонку, и оттуда поглядим, как его спасать будут.

Мы отошли в сторонку и простояли там минут десять. Никто не ехал. Нога покойника четко виднелась на фоне зелёной травки.

— А откуда они узнают, что это именно мы нашли этого неживого гражданина? — снова здраво рассудила подруга. — Пойдем отсюда вовсе. Они, может, через час приедут. Потому как если он уже помер — какая разница, сколько ему лежать, тут никакой спешки нет. Они и не будут спешить. А ежели он живой — то почему у него руки синие и не дышит?

Пока она так рассуждала, она неосторожно повернула голову в сторону куста и снова изобразила ужас и потерю сознания. Я её подхватила под руку и тоже посмотрела в сторону куста: наш покойник уже встал и, покачиваясь, плелся в сторону города. А навстречу ему по проселку неслась «скорая».

— Пошли, — сказала я, — они встретятся без нас. А если не встретятся — то тем более нам пора уходить: что мы им скажем по поводу отсутствия покойника? Где мы возьмём другого? Нас оштрафуют. Пошли лучше на пляж, там народу много, мы там затеряемся и ответственности за ложного покойника нести не будем.

Мы поскорее убрались с места действия. Дальнейшая судьба мертвеца нам неизвестная. И наши ли медики кого-то ещё под кустом, тоже не выясняли.

@Kukabara , этот вспомнила?

Спортивное прошлое у меня не такое чтоб примечательное. Слабенькое, честно сказать.

Но как-то меня всё время тянуло совершенствоваться физически. То гантелька в руки пропадёт, то лыжи. Опять же, бассейн недалеко был.

А тут поселилась со мной в общежитии исключительно спортивная девица.

Бегать очень любила. Гантели ещё тоже уважала. Кори Эверсон, то есть, была её кумиром. Это достойно уважения. Я прониклась и поступила к ней в ученики. К девице поступила, не к Эверсон. Та, что интересно, в Америке жила. А я тут, в общежитии. До Америки поезда в то время не ходили.

Поступила. День делаем зарядку, другой день гантелями машем. Всё хорошо. Я даже и определённые успехи делаю: ни разу гантель не уронила, вывиха плеча не было, рука тоже не оторвалась. Всё, то есть, ровно.

А на третий, значит, день, приспичило этой девице начать бегать кросс по пересечённой местности.

Конечно, до пересечённой местности меня сперва не допустили и велели бегать на стадионе.

Надо тут сказать, что бегать я терпеть не могу. И всячески этой процедуры избегаю. Это меня тренеры по борьбе измучили бегом. Там как: вывели на улицу всю команду и вот, говорят, туда бегите. Потом обратно. Час времени, говорили, бегите. Ну и что, что метель? Кого это волнует. И дождь стеной не должен вас пугать, говорят, на то вы и борцы, значит, чтоб всякие бури преодолевать, не моргнув глазом. Преодолевали.

Я потом, конечно, ни дождя, ни снега, ни жары не боялась. Но бегать уже — увольте. Не особо прониклась.

И вот меня отправили бегать на стадион. Одну. Без присмотра. И вот я сижу, собираюсь с мыслями. Какой дурак добровольно побежит, думаю? Вот и этих, которые круги наматывают, наверняка кто-то заставил, а сами из-за забора в бинокль смотрят. На предмет выполнения.

Моя-то девица далеко отсюда, она на пересечённой местности спортом промышляет. А тут кругом стадион и город. Никто меня не видит.

Так и сидела до условного времени. Потом еле проползла кружочек. Полуживая, вышла со стадиона и упала в объятия тренерши.

Хорошо. Пожалела она меня и сказала, что больше не бросит меня одну, а будет искать пересечённую местность поближе.

И нашла: соседний парк.

Это так говорится, что парк. А лавок там только по краю две штуки. А внутри — лес и тропинки. Корни, сырость, всё как положено для пересечённой местности. Рай для маньяков. И бегунов.

И вот мы пришли. Она мне говорит: «Ты тут, например, по краю бегай, в случае чего — вот лавочка, посиди, если совсем сознание от усилий теряешь. А я, — говорит, — по тем стрёмным кустам бегать привычная. Я побежала». И отбыла.

Сижу я на лавочке. И вроде бегать не охота, а вроде и спасать девицу кто будет? Ежели маньяк? Она-то, дура, не учитывает, что маньяки как раз чаще в городских парках промышляют. А я знаю, я читала. И мне тренер по борьбе всегда так говорил: «Взгляд у тебя, — говорил, — нечеловеческий. Как будто кровопролитие задумала».

И вот сижу я и решаю поискать по парку или девицу, или, скажем, маньяка, чтоб на него поглядеть и лишить всяческих душевных сил для совершения правонарушения. Побежала, что ж. Час бегала: никого.

И то хорошо. Может, девица просто заблудилась. Подожду.

Через какое-то время появляется девица. Вполне здоровая, с руками и ногами.

— А что, — говорит, — ты все время тут сидишь и бегать не планируешь? Это тогда толку никакого не будет.

И так мне обидно стало: я её тут от маньяков спасаю изо всех сил, а она насмехается. Ничего не ответила.

Но бегать с ней по пересечённой местности перестала. Ну его, этот бег, одним неприятности и ущемление интересов.

Короче, ребят. Раньше я чет старался писать прям красиво и познавательно, но мне лениво. Поэтому буду ваять прямо так, на ходу.

Итак, рассказы о нашем многострадальном доме:)

В общем, держите закат из окон

А это мы ободрали обои и разобрали дурацкую печку посередине комнаты. По плану тут будет спальня, а в эркере - столик под абажуром и венские стулья))

Что еще нового? Крышу нам почти перекрыли отвратительным профлистом вместо прекрасного фальца, у которого был только один недостаток - возраст. Мастера - уроды. Обещали сделать в две недели, а возились четыре месяца, после чего пропали, не забыв взять деньги, впрочем. Я, если не заленюсь, следующим постом хохму про это все запилю.

Это новая крыша:)

Дисклеймер: возможно вы это уже читали, так как это перенос старого поста и баян бабаян, но уж если спать, так с королевой, если переезжать, так со своими постами.

Был как то в жизни сложный период: развод с партнерами-соучредителям, дележка ООО-шки и долги. Супруга при этом, вместо какой-никакой поддержки, часто пилила и рассказывала про успешный успех своих подруг. Вон мол: Марина с Лешей на Кубу слетали, А Катя на Бали была, смотри, какие фоточки из ресторана у Маши, а у нас все денег нет. И с таким намёком, мол: смотри какой ты неудачник. Однажды меня всё заебало, и я высказал что думаю:

Лёша твой после Кубы у меня 30к одолжил, потому что жрать нечего было и надо было за съёмную хату заплатить. Катя с Ваней тоже в съёмной хате живут. А ты где живёшь? Забыла? А Машу твою, когда ей надо было, мы на нашей машине катали, потому что у неё машины нет! И между прочим, ты из всех твоих подруг одна за мужем...Пока что...

Всё. Тишина потом.

Перепост разрешен только со ссылкой на источник.

Учителя в моё время были суровые. Мы тоже не всегда послушные. Мы, честно говоря, те ещё негодяи были.

Но сегодня только про Елену Алексеевну.

Она была учителем русского языка и литературы.

С языком у неё получалось блестяще: те, которые были двоечники, писали и говорили куда грамотней нынешних отличников. Так заплетут — не остановишь. Потому как — метода!

Вот, к примеру, урок русского языка. Для понятности методы — контрольный урок. Это когда «все откройте книжки на сто пятой странице, и читаем контрольные вопросы».

Открыли. Читаем первый вопрос.

Конечно, только идиоты читают первый вопрос. Значительная часть, конечно, лихорадочно оглядываются, ищут, кто спокойно пялится в учебник. То есть учил и может подсказать, в случае чего. И пробуют привлечь внимание: шипят, кидаются ручками и смятой бумагой, делают страшные глаза.

Бесполезное занятие, это факт. Потому как с урока мало кто уходил без единиц. Двойка — только если знаешь материал. Тройка — если знаешь материал, и Елена Алексеевна при этом не упала в обморок от твоих откровений. Пятерка — если упала.

А так ничего, все сидят, готовятся.

И вот, началось… Елена Алексеевна поднимала одного за другим, один за другим все блеяли и не могли мгновенно сформулировать ответ на первый вопрос. Результат — десяток единиц и, может, тройка или четвёрка. Пятёрка? Нет, того, кто мог ответить на пятёрку, Елена Алексеевна приберегала на потом.

Так неспешно набиралось на класс полсотни оценок. Елена Алексеевна размялась, наступала очередь отличников. Она их рвала и размазывала по страницам затёртых учебников и своих тайных тетрадей. Отличники изнемогали, но бились насмерть. Всё, контрольный урок закончился…

В дневнике самого умного вполне могло стоять в строчку: 1 (ед.), 1, 5, 5, 2, 4, 5, 1 (ед.).
С подписью учителя в конце.

Половина деток имели такие оценки, в строчку: 1 (ед.), 1, 1, 1 2, 1, 3, 1 (ед.).

Совсем неудачники, сами понимаете, и таких не получали.

В особо урожайные дни в строчке дневника могло стоять 12 оценок. Почерк у Елены Алексеевны был размашистый, если места не хватало, она, ничтоже сумняшеся, ставила двойки и единицы на соседней строчке. Например, на алгебре.

Впрочем, родители были в курсе особенностей преподавания и контроля Елены Алексеевны: многие сами у неё учились. Потому только вздыхали и махали рукой:

— А, это… Ты это, старайся. — И уходили запить соточкой воспоминания детства.