#Истории из жизни

Кто, кого, за что и зачем?

Конкурс

44

В каком это классе было, уже и не вспомню. Наверное, в пятом, т.к. литература уже была отдельным предметом. Проходили мы Лермонтовских Двух Великанов и читали по очереди по четверостишию. И случилось так, что четверостишие:

И пришел с грозой военной
Трехнедельный удалец,
И рукою дерзновенной
Хвать за вражеский венец.

Досталось моей однокласснице Ирке. И всё бы ничего, но интересовалась Ира, видимо, немного другой литературой, т.к. в её изложении получилось так:

И рукою дерзновенной
Хвать за вражеский конец.

Разумеется, это был КОНЕЦ чтений, ибо гоготали мы до окончания урока.

Таня

совершенно правдивая история

37
Читалка

На уроке географии Таня Симонова залезла под парту.

К выходкам Тани все давно привыкли. Таня была из неблагополучной семьи. Так говорили. И поэтому Таня требовала особого внимания педагогов.

А Таня не хотела особого внимания.

Точнее хотела, но другого внимания.

Таня считала, что никто не смеет ей делать замечания. А тем более — указывать ей, что делать. В детский сад Таня не ходила: в их семье с малышней сидела бабушка. (Но Таня себя "малышней" не считала, сама-то Таня — взрослая! Это Лёсик — малышня!) Всего вместе с Таней — четверо.

Старший брат уже учился в девятом классе, на него учителя махнули рукой: закончил бы школу и ладно.

Таня училась в пятом классе. И всё делала назло всем. И учителям, и одноклассникам.

Так было всегда. Ещё в третьем классе она могла даже подраться с кем угодно. И дралась! И лазила по крышам. И прыгала с мальчишками с гаражей. И хвалилась тем, что кого угодно одним ударом кулака свалит. Те, кто постарше, с ней не связывались. А младшие — боялись. Поэтому никто не знает — свалит или нет?

Как Таня доучилась до пятого класса — секрет. Домашние задания она не выполняла, на уроках делала, что хотела. Могла обозвать кого-нибудь, даже и учителя. Могла подойти к любому в классе и дать затрещину. Могла встать и уйти по своим делам.

Конечно, учителя ругались. А что они ещё могли сделать? Маму тоже вызывали. Но мама приходила не всегда.

Таню вовлекали в общественную жизнь. Записывали на кружки: рисование и живой уголок.

Тане нравилось только рисование. В живой уголок тоже ходила, потому что там были зверюшки. А зверюшек Таня любила. И походы любила. А чистить клетки не очень любила.

Жизнь Тани делилась на части: школа, где она со всеми ругалась, и кружки, куда ей нравилось ходить, и она там ни с кем не ругалась.

Была и третья часть жизни. Домашняя. Скучная и неинтересная, зато вольная: тут Таню никто не заставлял ничего делать, не загонял домой в девять вечера, не будил в школу в семь утра. Но никого и не интересовало, что Тане нравится и чего она хочет.

Сегодня она залезла под парту. Просто так. Так захотелось. Захотелось развлечься: сейчас географичка начнет ругаться, требовать, чтоб она вылезала. Начнет гоняться за ней по классу. А Таня не вылезет! И тогда географичка пойдет к директору. И всё, считай урок прошел. И весело прошел!

Таня сидела под партой. Но географичка никак не реагировала на это.

Таня выглянула из-под парты — ничего, как-будто и не видит!

Таня стала из-под парты кидаться в одноклассников чем попало: скомканной бумажной, расческой. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Но учительница не реагировала никак. Она слепая что ли?

Таня стала переползать с одного мета, на другое. Проползла почти весь класс! И ничего! Таня не понимала, как такое может быть?!

Дети стали оглядываться то на Таню, то на учительницу: почему она не видит?

— Ольга Сергеевна, а Таня под партой сидит! — наконец, не выдержал прилежный Виталик.

Ольга Сергеевна отвлеклась от карты, где показывала Южную Америку, вокруг которой плыл Магеллан. Спокойно посмотрела на сидящую под партой Таню, и продолжила что-то там показывать и говорить. Магеллан успел добраться до Разбойничьих островов, и даже погибнуть, а Ольга Сергеевна так и сделала Тане замечания.

Таня стала действовать активнее: быть такого не может, чтоб это ей сошло с рук!

Она дергала одноклассников за ноги и громко хохотала, когда они возмущались.

— Ольга Сергеевна, она мешает! Я не слышу ничего! — жаловались одноклассники.

Ольга Сергеевна положила указку на стол и села.

— Потерпите, — спокойно сказала она. — У Тани сегодня трудный день, надо ей помочь справиться с проблемами. Может, ей так удобнее сейчас. Откройте учебник на странице двадцать восемь…

Да она издевается, что ли?! Какие у Тани проблемы! Это у неё, у географички сейчас проблемы! И совсем тут не удобно! Попробуйте сами пол-урока под партами сидеть! И ноги, и спина уже болят!

Таня с грохотом уронила стул.

Ольга Сергеевна спокойно переждала шум и пояснила детям:

— Видите? Надо быть внимательнее к своей однокласснице. Вон как ей плохо. Таня, тебе помощь нужна?

Раздались робкие смешки. Смеяться над Таней было страшно. Но тут не выдержали.

Тане стало обидно.

— Не нужна мне никакая помощь!

— Да? — почти равнодушно спросила Ольга Сергеевна. — Я думала, так себя ведут только очень больные дети. Ну, раз, ты здорова, то и хорошо. Я рада. Открыли учебник? Прочитайте второй вопрос…

Таня сидела под столом и решала, что ей делать. Ползать дальше — бесполезно. Вылезти и поорать? Тогда географичка скажет, что она точно сошла с ума. Ещё скорую вызовет…

Таня тихо вылезла и села на свое место. Открыла учебник. Делать ничего не стала: не помнила, что надо делать. А спрашивать не хотела, пусть не думают, что она стала уроками заниматься.

Посидела. Было скучно. Сосед по парте что-то увлеченно рисовал в контурной карте.

— Что ты рисуешь?

— Отстань!

Таня посидела ещё.

— Кто не знает, как нужно заполнять карту — подойдите и спросите, только тихо, — сказала географичка.

— Я не знаю! — заорала с места Таня.

— Подойди, — спокойно и тихо ответила Ольга Сергеевна.

Таня посидела ещё минуту, убедилась, что она никому больше не интересна, никто даже не вспоминает, что она есть. И пошла к учительскому столу.

— Только у меня нет контурной карты, — сразу предупредила она, широко улыбаясь: ну теперь-то точно Ольга Сергеевна сделает замечание! Скажет: «Как ты на урок собиралась? Ты бы еще голову забыла!»

Ольга Сергеевна, даже не посмотрев на Таню, молча достала из бумаг ксерокопию карты и протянула Тане. Так же молча взяла из своего стола атлас и раскрыла на странице номер пять.

— Смотри. Видишь названия морей? Их надо на карте написать. Вот тут. И названия материков подписать. Вот тут. Сделаешь — подойди, я скажу, что дальше делать.

Таня взяла листочек, атлас и села на свое место. Как же тут удобно сидеть!

И открыла атлас.

Странные люди 32. Про алкоголиков

для разнообразия

39
Читалка

Вступление. Здравствуйте все. Я немного не в форме, поэтому тема в тему. И чтоб разбавить рисовальное безумие и фольклорно-исторические экзерсисы.

Итак, про алкоголиков:

"...Не про всех, конечно, а только про тех, кого знала лично.

Не то чтобы слишком много около меня жило алкоголиков. Но они оставили яркий след в душе и памяти.

Вот, допустим, Вася. Или — Василий, как он любил именоваться. Прямо так и настаивал, дескать, я человек взрослый и серьёзный, не какой-то там зассанец. Был он тощий, хлипкий и в очочках. Прилип к моему нелюдимому отцу, как банный лист к жопе.

Но, однако, появлялся только тогда, когда в доме появлялась водка. В нашем доме. Это я сейчас понимаю, что мой отец был тоже алкоголиком, потому что обедать без стопки не садился. Но, однако, в запои не уходил, не дрался и в беспамятстве под кустами не валялся.

И вот покупает мать бутылочку. Несёт, например, двести метров от магазина до дома. А Василий этот жил не в соседнем подъезде, они жил почти за километр от нас. И вот мать ставит бутылочку на стол, подаёт тарелку, ложку. Отец набирает в ложку суп… И тут раздаётся звонок в дверь. Василий. Ну, что делать: он наверняка видел в окно, что на кухне ходят люди, а сам отец сидит за столом. Открыли дверь, пригласили к столу. Василий радостно потирает руки, стервец. Вот и выпил нахаляву.

Если может вы думаете, что достаточно было прийти к обеду, то зря вы так думаете: отец не всякий день приходил с работы на обед. И в выходной не всегда именно в обед подавалась бутылочка. Потому что то рыбалка, то в гараже надо железки подвигать, то огород, то лес с грибами. Но Василий всегда безошибочно являлся именно тогда, когда бутылка появлялась на столе. Хоть в обед, хоть в пять вечера, а хоть и в девять. Такая у него была феноменальная чуйка.

Мат с отцом даже проверяли: вот выходной, вот девять утра. До обеда далеко.

— А иди-ка ты, мать, купи чекушку, — говорит отец, — проверим, сработает Васька или нет?

Мать идёт, покупает, ставит бутылку на стол. И, конечно, тут же на пороге появляется Василий. Такой был человек-алкоголик.

А вот ещё один — родственник мужа. Допустим, Анатолич он прозывался. Тут чуть скандал не случился. Бабы, то есть, чуть волосы друг другу не повыдирали. Но обошлось, друг другу они верили больше, чем Анатоличу. Смогли найти консенсус.

В общем, приходит как-то жена Анатолича к моей свекрови и говорит:

— А поставь, — говорит, — к себе в подпол мои запасы домашнего вина, потому как я отбываю в санаторий, мне, — говорит, — сынок старший оплатил путёвку в санаторий на лечение, значит. И я опасаюсь за сохранность означенного продукта.

Свекровь соглашается, чего бы и нет. В нашем доме никто не пьёт (это я потом в алкоголики ударилась, а тогда я не пила вовсе).

Перетащили в наш подпол что-то около пятидесяти полторашек с вином. Я, если честно, стала бы пить это вино только в качестве пытки.

Хорошо. Живём. Вот приходит Анатолич — скучно ему одному дома и без вина. И без денег, что характерно: жена забрала наличные деньги, сберкнижки на предъявителя закопала в саду. Вот приходит Анатолич, ведёт разговоры, но в подпол не лезет: свекровь за этим строго следит, провожает лично до калитки.

И вот возвращается родственница, накрывает на стол, чтобы, значит, отметить своё излечение от множества болезней, и приходит взять полторашку. Лезет в подпол, берёт. И говорит свекрови:

— А давай с тобой дёрнем по маленькой, за приезд. А через пару часочков — пожалте на торжественный обед в честь меня. Все как раз с работы придут.

Я пить отказалась, а они себе налили. Пьют. Причмокивают. Косятся на меня.

— Чтой-то не вино, вроде? — говорит свекровь.

— Не вино… — угрожающе шипит родственница.

Ну, у неё было две версии: или выпили мы, или отдали всё Анатоличу. А потом налили чаю. Обе версии свекровь отрицала и посылала родственницу пока устно и нематериально.

Спорили недолго, пошли проверять другие бутылки. Были, конечно, опасения, что они начнут боевые действия в непосредственной близости от тяжёлых банок и камней на квашеной капусте. Но мы надеялись на то, что свекровь на две головы выше родственницы, и битва будет короткой и в нашу пользу.

Но, однако, обе вылезли живые, зато злые: больше половины бутылок оказалось с чаем. Понятно, столько выпить мы не могли. Анатолич? Но как??

Думают сидят. По второй пить, конечно, не собираются.

— Да он, небось, давно всё или перелил или просто выпил, — говорит свекровь, — ещё до твоего отъезда. В сарае поищи — спрятал, гад! А к нам вы уже чай принесли.

Разъярённая родственница ринулась домой производить оперативно-следственные мероприятия. И заодно карательные.

— Вы часам к пяти приходите, — бросила на пороге и скрылась с вещественным доказательством.

Анатолич выжил. Вино нашлось. Но не всё, тут понимать надо.

Кстати, врач Анатоличу сказал, что если он не бросит пить и курить, то умрёт в одночасье. Анатолич курить, допустим, перестал. А пить — нет. А зачем, говорит, мне тогда жить? Ежели жена сущий дьявол, спина болит и вообще — радости в жизни никакой. Только на огороде и работай.

И прожил лет пятнадцать потом.

Видимо, не в водке дело. Всё зло — в сигаретах.

Расскажи мне свою детскую историю и я добавлю её в игру про крапивку

43

Ребят, я продолжаю делать игру про лупление палкой крапивы. И мне нужна ваша помощь.

Каждый забег кончается вот такой сценкой. И теперь в них появились истории.

Поэтому я собираюсь запустить волну постов про ваши детские истории. В свою очередь, я должен заранее предупредить, что некоторые истории могут не оказаться там. Хтоньнометр не пропускает некоторые истории) Историй не обязательно одну. Мне нужны все, что у вас есть))) В комментариях я ещё раз спрошу вас разрешения на добавление вашей истории в игру. Ну или можете сами написать об этом в посте)

Странные люди 8. И снова учителя

из старого

39
Читалка

Ну и чтоб два раза не вставать, снова про учителей. Скоро день учителя же.

Я школу вспоминаю с разными чувствами. Противоречивыми. Негатива нет. Даже если есть. Был. Это я теперь понимаю: какой негатив? На себя посмотрите, милые дети. Тем более, повторюсь, значительная часть деток совсем не милые. Местами даже правонарушители.

Зато какая школа жизни. Какая психологическая устойчивость. Какая креативность.

Это и про учителей, и про учеников.

Про учителей. Некоторые очень любили детей. А которые относились индифферентно — те тоже, считай, любили.

Потому что особо не мучили. Тут наоборот.

Вот учитель черчения, Виктор Герасимович. Откуда он взялся уже старый, никто не знал. Да, пятьдесят лет — это уже старый. Просто непонятно, где он был до этого. Почему нас мучили другие? Почему сразу не он. Досадно. И даже обидно.

И вот он. Высокий, худой, с мелом в руке. Медленно оглядывает класс. Класс тихо сидит. Виктор Герасимович поворачивается к доске и начинает чертить и говорить разные слова. Для подросткового уха бредовые. Он инженер потому что. Ему даже непонятно, что тут может быть непонятно. А нам непонятно. И мы уже не совсем слушаем. Мы даже отвлекаемся.

Вот мой сосед на последней парте ставит на стол мусорную корзину и громко заявляет:

— Мне купили новую пепельницу…

И ждёт, зараза. Все тоже ждут: сказано было громко, инженер у доски неужели не слышал?

Слышал. Опустил руку с мелом, начинает медленно оборачиваться…

— …Но я пользуюсь старой! Виктор Герасимович сосед швыряет мусорную корзину снова в угол, как раз когда инженер успел повернулся в классу.

Смотрит инженер Виктор Герасимович: а в классе тихо, спокойно, все заинтересованы галиматьей на доске. И недоумевают: а чего это лекция прервалась? Да. Такие твари, а не дети.

Виктор Герасимович был человек неглупый (кто ж глупый этакое черт знает что нарисует!). А всё-таки он инженер, и источник звуковых эффектов распознал правильно. Он ещё был добрый человек. И сразу за шиворот и за дверь не стал. Милосердный был. Поэтому зафиксировал взгляд на виновнике и пальцем указал в сторону мусорной корзины, потом на стол шутника. Пошевелил пальцем, не меняя направления целеуказания. Шутник сигнал понял правильно и снова поставил корзину на стол.

— Чертеж к концу урока, — где-то даже и лениво отдал распоряжение инженер и ткнул пальцем уже в доску. Покивал головой, не отрывая взгляда от жертвы. Жертва тоже кивнула головой. Договорились, значит: жертва обязана начертить столько проекций корзины, сколько обозначено на доске.

А класс вернулся к садистским терминам спецификация, сопряжение, эпюр… Да, и такое было.

Инженер же.

"Вы умрете — я буду жалеть..."

43
Читалка

Марина сидела у стола Людмилы Викторовны и наблюдала за ее быстрыми пальцами.

Марина уже второй год занималась бисероплетением. А Людмила Викторовна второй год была руководителем кружка.

То есть, конечно, Людмила Викторовна не второй год была руководителем кружка. Марина не знала, который год. Это Марина занималась второй год у Людмилы Викторовны.

Поначалу мама Марины была против.

— Да что тебе там делать? Сколько денег-то надо на бисер этот? Откуда у меня деньги? Вас двое на моей шее!

Это так. На маминой шее действительно сидело двое: Марина и ее старший брат Сашка. Марине было девять лет, Сашке — тринадцать.

— Когда ты уже закончишь школу и пойдешь работать! — говорила мама Сашке.

Мама Марины работала посудомойкой в школе, и денег у них было мало. Марина всегда мечтала о красивых, как у Таньки Деминой, платьях. Или о красивых заколках. Или сумочках. Но у мамы денег не было на всякую ерунду. Так мама говорила.

Но Марина все равно пошла на кружок. Хотя мама была против.

Людмила Викторовна пришла в их класс в прошлом году в сентябре, на перемене. Показала, что можно делать из бисера: игрушечки маленькие, брошки, заколки можно украшать… Марина тоже захотела такие штучки себе. И много девочек захотели. И все записались на кружок.

— Я денег не дам! — заявила мама.

— Людмила Викторовна не говорила, что надо приносить деньги, — сказала Марина. — Мам, ну можно я пойду? Пожалуйста-пожалуйста!

Мама согласилась. Но снова сказала, что никто там Марине бесплатно бисер давать не будет.

Но Марине дали бесплатно бисер. И ей, и остальным, у кого не было. А потом почти всем родители купили бисер. А у Марины так и не было своего бисера. Но Людмила Викторовна все равное давала ей бисер. И за полтора года у Марины накопилось много бисерных штучек: и бабочки, и змейки, и ящерицы, и снежинки. И даже оплетенная бисером заколка. А на вторую заколку, самую обычную, Людмила Викторовна прикрепила бабочку. На её, Марины заколку прикрепила проволокой сделанную ею же, Мариной, бабочку.

Мама посмотрела на заколку. Покрутила и сказала:

— Скоро отвалится твоя красота.

Но на кружок ходить не запрещала.

Марина берегла заколку, надевала её только по торжественным случаям: когда с мамой в город ездили, или когда ходили на день рождения к Марининой крестной.

Сегодня Марина смотрела, как Людмила Викторовна прикручивает снежинки к третьей Марининой заколке. Эту заколку Марина наденет на Новый год в школу. И когда они всем классом пойдут на Новый год в клуб. И в библиотеку на зимних каникулах, на праздник чтецов тоже в этой заколке пойдет.

Марина удивлялась, как это ловко получается у Людмилы Викторовны, Марина даже не успевала следить за проволочкой. Пальцы у Людмилы Викторовны худые, морщинистые. И сама Людмила Викторовна старая уже. Ей, наверное, уже пятьдесят лет. А вдруг она умрет? Кто будет давать Марине бисер? И помогать прикреплять снежинки к заколке? И останется Марина на кружке одна.

— Когда вы умрёте, я буду жалеть, — сказала она Людмиле Викторовне.

Людмила Викторовна остановилась, посмотрела на Марину поверх очков, улыбнулась, и вернулась к заколке.

«Может, и не умрет, — успокоенно подумала Марина. — Может, ей и не пятьдесят лет вовсе. А только сорок восемь».

Странные люди 7. Учителя

Из старого

39
Читалка

Раз уж начался новый учебный год, да и вспомнились учителя к слову...

Вообще, учителя разные. И тогда, и сейчас.

Вот та же Елена Алексеевна. Суровой души человек. Не забалуешь. А как раз наоборот: попробуй выживи.

Вот, допустим, лентяй. Двоечник и вообще — неустойчивая личность. В плане дисциплины. Такому могло прилететь и двухтомником великого нашего Льва Николаевича. В прямом смысле: летели эти 3 и 4 том с учительского стола в голову охальника. Иногда и попадали.

А особо отличившиеся получали шваброй по горбу. По голове деревяшкой Елена Алексеевна благоразумно не била: последние мозги могут отлететь. А так что, так только спина страдает. Конечно, если престарелая учительница догонит клиента. Так переживала за их образованность и грамотность. И вообще — начитанность.

А вот подружка её — Лидия Васильевна, химичка. И немного биологичка. Тоже была очень ответственная в смысле учебного процесса. Не усвоили, к примеру, молодые строители коммунизма большой круг кровообращения, она ещё раз его на доске нарисует. Экспрессивно и с комментариями, так что мел на полкласса разлетается.

А про химию и говорит нечего, чуть что: «куски мяса, на люстре вас повесить мало!»

А с другой стороны, правильные ответы слушала с блаженным лицом. И если вдруг запнулась какая отличница, Лидия Васильевна сразу находила правильные слова:

— Ты чего, девк? Правильно же было…

И договаривала спорную фразу до конца сама.

— Да, так? — обращалась к отличнице.

Та кивала. И получала свою пятерку.

Потому и знали все и что такое перманганат калия, и что надо делать с серебрянкой и не делать с карбидом. И со спиртом. Чтоб холодный был при соединении с водой.

А вот учитель из нынешней школы. Допустим, Марья Ивановна её звали. Вот она объясняет. Неважно что, с этой — совершенно неважно. Допустим, формы социальной коммуникации. И внезапно хренак: на доске нарисована латимерия. Что? Почему? А главное — зачем.

Логика, конечно есть. Потому что рядом ещё нижняя челюсть бульдога наблюдается. Ну, тогда все понятно, чо уж. Так бы сразу и говорили, Марьванна.

Разные учителя. Они же тоже люди. Чего бы им странными не быть?

Психотерапия

из старого

48
Читалка

А вы верите в психотерапию?

Сидели как-то с другом, пили чай. Скорее всего. Потому что кофе, заваренный прямо в кружке такое себе удовольствие. Так что пусть будет пили чай.

И я пожаловалась, что терпеть не могу эту кружку. Бесит она меня. Но я человек хозяйственный, рачительный. Если кружку выброшу – буду грызть себя бесконечно. За впустую растраченные ресурсы. А она, собака не бьётся: падает и все ей ничего! Другая был давно разлетелась, а эта бодренькая, тварь. Бесит!

– А если я выброшу, вас будет мучить совесть? – спросил друг.

Я подумала.

– Нет, – говорю, – с чего был это. Это же не я непортебство сотворила.

– Хорошо, – говорит друг, открывает форточку и швыряет туда мерзкую кружку. И мы смотрим, как она поскакала по насту по направлению к дороге. Целая и невидимая, зараза. И скрылась в сугробе на краю дороги.

– Всё, — сказал друг. – Теперь нормально? Теперь ваши разнообразные негативные мысли по поводу кружки исчезли?

– Исчезли, — говорю, – как есть исчезли. И даже на сердце стало как-то радостно. Не пойти ли мне и не разгрохать другую кружку? Мне ее подарили на работе, а потом на работе же и обидели. Кружка мне напоминалка по обиду. Я, конечно, уволилась, Но кружку, как рачительный хозяин…

– Идите, – говорит друг, – Разгрохайте, что не так. Очень даже умная мысль.

Тут я не стала ничего пускать на самотек: взяла молоток, вышла в подъезд и раздолбала кружку в пыль. Прямо в коробке.

Соседи? Соседи ничего не скажут. Во-первых, я человек уважаемый, и если что-то делаю, соседи даже немного подумают, а не надо ли и им заняться тем же? Во вторых, я вышла с молотком, не с топором же.

Но это другая история. Не сегодня.

Липа Степановна

из старого

37
Читалка

Липа Степановна была дама корпулентная, статная. На голову выше моей матери.

Мама подрабатывала швеей. На заказ шила, значит. Дома. И клиенты, конечно, толклись у нас в квартире без разбору.

К особо уважаемым клиентам мама могла и сама сходить на дом.

Но только к очень уважаемым.

Липа Степановна была очень уважаема. Она была подчинённой отца. Отец очень не любил, когда мама по людям бегала. А к Липе Степановне отправлял и ни мур-мур. И в таком разрезе было не совсем понятно, кто кому начальник.

Но уважали все, да. Умела себя поставить.

Вот мы идём к ней, и она открывает дверь. Квартира просторная, потолки высокие. Чёрт знает, что она забыла на этой шахте, где была подчинённой отца.

Я иду с мамой, потому что ей одной, может, неинтересно вечерами болтаться по улицам.

И вот видит меня Липа Степановна, немножко умиляется и ведёт на кухню. Сажает, конечно, за стол. На столе торт. Ещё конфетки в хрустальной вазе. Шоколадные.

И ставит Липа Степановна передо мной блюдечко и чашку. С чаем. И нож. И говорит:

— Ты, деточка, — говорит, — можешь натурально отрезать себе тортика, сколько хочешь. И закусить конфетками. Я, — говорит, — возражать не предполагаю.

И уходит снимать мерки на предмет пошива платья. Срочно ей платье понадобилось, юбилей какой-то намечался.

А я осталась у стола. Мне, между прочим, лет восемь, и я страшно чужих людей стесняюсь. И отрезать кусок торта постеснялась. А чай, конечно, попила. И одну конфетку скушала. И вазу пальчиком потрогала: такую невидаль я только в гостях и видела.

И вот пора нам уходить. Поглядела Липа Степановна на стол, на скучающий торт, на конфетки, вздохнула. Выгребла, сколько могла, конфет из вазы и натолкала мне в карманы.

— Кушай, деточка…

Как же, кушай. Мама велела не есть и дома выложить в стол, чтоб, значит, вся семья угостилась.

Вот и таскались бы ночью по улицам сами, и угощались бы…

Покойник

52
Читалка

Дело было летом. Потому что а когда мне ещё на пляж ходить? Вот, иду.

А иду, что интересно, не одна, с подругой. Она тоже, скажу сразу, не особо устойчива в смысле характера и чувств.

Вот идём. Вокруг солнце, травка. Кустики тоже, не без этого. А идти немного полем. В сторону нефтебазы, потом налево и ещё полкилометра. Далеко то есть от заселенных кварталов. И вот идём полем налево от нефтебазы. Проходим мимо кустика, и случайно заглядываемся на какой-то там особо красивый листочек. Или, может, мы бабочку увидели: дуры же молодые, нет чтоб об интегральном исчислении думать! Тогда такого конфуза не случилось бы.

Вот смотрим мы на бабочку, и подруга начинает тихо подвывать. Я, конечно, сначала удивилась такому несоответствию её поведения красоте природы. Пригляделась, что за бабочка там такая кошмарная, чтоб аж прям выть.

А я немного того, подслеповата. Зрение то есть у меня не очень. И я, значит, наклоняюсь к кусту, чтоб рассмотреть, шагаю к кусок поближе… Под ногу попадает какой-то предмет, я на этот неуместный предмет, чуть не свалилась. Но ничего, на ногах устояла.

А подруга уже и причитать начала. Наклонилась я посмотреть, что нарушило мое равновесие, а там, натурально, мужик лежит. И ноги из кустов выставил, зараза.

Мужик выглядел подозрительно, не поспоришь: синие скрюченные пальцы, синие губы, опять же — не отреагировал на мои инсинуации. Я ж ему как бы ногу отдавила. А он лежит и ни мур-мур.

— Да, — говорю я подруге, — я в каком-то смысле даже понимаю твою несдержанность, этот гражданин, похоже, помер.

— Помер! — начала закатывать глаза подруга, не забывая при этом выть по его усопшей душе. — Вот прям мертвец? — всё ещё не верила она и наклонилась пониже, чтоб, значит, поточнее разглядеть. Осмелела и потрогала синие пальцы. Тело не реагировало.

— Да, — задумчиво сказала она, — Крови, конечно, не видно, но на живого не похож. Может, у него сердце прихватило?

— Какая нам разница, — сказала я. — Давай кому-то звонить и сообщать о таком неприятном инциденте.

Позвонили. Там у нефтебазы телефон висит. Как раз напротив куста с покойником.

— Вы точно знаете, что человек мертвый? — уточнили на том конце. — А если не уверены, чего звоните? Вы, — говорят, — сперва пульс у него проверьте, чтоб мы не зря мотались по городу, у нас и живым скорых не хватает. А этот подождёт. Вы, главное, никуда не уходите.

Пульс я, конечно, проверять не стала. Так и сказала, мол, остерегаюсь посторонние трупы пальцами хватать. А путь просто поскорее приезжают, потому как нам в чистом поле с покойником некомфортно.

Дама отключилась.

Подруга, конечно, немного пришла в себя и перестала издавать истеричные звуки. И теперь мыслила здраво.

— Я, — говорит, — боюсь присутствовать в чистом поле рядом с этим покойником. Я вообще опасаюсь подобных личностей. Давай, говорит, — отойдем в сторонку, и оттуда поглядим, как его спасать будут.

Мы отошли в сторонку и простояли там минут десять. Никто не ехал. Нога покойника четко виднелась на фоне зелёной травки.

— А откуда они узнают, что это именно мы нашли этого неживого гражданина? — снова здраво рассудила подруга. — Пойдем отсюда вовсе. Они, может, через час приедут. Потому как если он уже помер — какая разница, сколько ему лежать, тут никакой спешки нет. Они и не будут спешить. А ежели он живой — то почему у него руки синие и не дышит?

Пока она так рассуждала, она неосторожно повернула голову в сторону куста и снова изобразила ужас и потерю сознания. Я её подхватила под руку и тоже посмотрела в сторону куста: наш покойник уже встал и, покачиваясь, плелся в сторону города. А навстречу ему по проселку неслась «скорая».

— Пошли, — сказала я, — они встретятся без нас. А если не встретятся — то тем более нам пора уходить: что мы им скажем по поводу отсутствия покойника? Где мы возьмём другого? Нас оштрафуют. Пошли лучше на пляж, там народу много, мы там затеряемся и ответственности за ложного покойника нести не будем.

Мы поскорее убрались с места действия. Дальнейшая судьба мертвеца нам неизвестная. И наши ли медики кого-то ещё под кустом, тоже не выясняли.