Это настоящая жаба! Я не убедить вас пытаюсь, это название семейства.
Bufo americanus
Абсолютно стандартная жаба весьма жабного вида. Она бурая и бородавчатая. Может быть с выраженными пятнами, а может и почти без них.
Имеются разные подвиды, которые различаются окраской, количеством и размером бородавок, а также видом пятен. У некоторых к тому же выражена околоушная железа.
Обитает она, как можно догадаться, в Америке. А именно в восточной части США и Канады. Этой жабе подходят любые мелкие пресные водоёмы с растительностью для маскировки. Поэтому ареал обитания весьма большой, численность огромная, угроза виду нулевая. Особо активна жаба ночью и в дождь.
Сидит себе такая в кустах, ловит членистоногих и червячков да горя не знает.
Глава шестая. В которой худшие воспоминания оказываются самыми ценными
Секция Т находилась в самом сердце Библиотеки Несуществующих.
Мы шли по проходам между стеллажами, и я не мог отделаться от ощущения, что книги наблюдают за нами. Не метафорически — буквально. Корешки поворачивались, следя за нашим движением. Некоторые тома вздыхали, когда мы проходили мимо. Один особо драматичный фолиант даже всхлипнул. — Они хотят, чтобы их прочли, — тихо сказала Морриган. — Это книги о том, чего никогда не было. Истории, которые никто не напишет. Они существуют только здесь, в ожидании читателя, который никогда не придёт.
Я невольно протянул лапу к одному корешку: "Приключения, которые не случились с Джоном Смитом". Книга задрожала под пальцами, словно живая. — Прости, — прошептал я. — Но у меня другая миссия.
Книга вздохнула и затихла.
Коллекционер шёл впереди — если это можно было назвать ходьбой. Скорее, он перетекал из одной точки пространства в другую, его силуэт мерцал и колебался. «Секция Т. "Время". Здесь хранится всё, что было украдено у времени. Минуты, которые пролетели незамеченными. Часы, проспанные впустую. Дни, которые никто не запомнил.»
Мы свернули за угол — и я остановился, разинув пасть.
Стеллаж 13 был... огромным. Он тянулся вверх, теряясь в мерцающей мгле, и был уставлен объектами. Не книгами — объектами. Я видел старые часы, календари, песочные часы с застывшим песком. Видел целые комнаты, сжатые до размера коробки. Видел улицы, свёрнутые, как свитки.
И на полке В, прямо на уровне глаз, стояла башня.
Не модель. Не миниатюра. Настоящая Центральная Башня Города Между-Часами, каким-то образом уменьшенная до размера... ну, размера башни. То есть она была высотой метров в двадцать, но умещалась на полке шириной в метр. Геометрия здесь не работала по обычным правилам.
Башня была сделана из тёмного камня, с огромным циферблатом на каждой из четырёх сторон. Стрелки застыли на отметке 13:00. А внутри, сквозь узкие готические окна, я видел блеск механизмов — шестерёнки, маятники, пружины. — Городские Часы, — выдохнул я. — Вот они. «Украдены во второй вторник,» — прокомментировал Коллекционер. — «Вместе с воспоминаниями о них. Без этих часов вторники не могут существовать. Они отмеряют дни недели. Без них время течёт... неправильно.»
Я подошёл ближе. Башня была окружена папками — сотнями папок, аккуратно сложенных вокруг неё. Я открыл одну наугад: ВТОРНИК, 20 МАРТА Исчезнувшие события: • Свадьба Джейн Доу и Джона Смита (13:00, Площадь Влюблённых) • Открытие новой библиотеки (13:15, Восточный квартал) • Первое слово маленького Тимми (13:47, дом на Кленовой улице)
Я перелистал страницу за страницей. Каждый украденный вторник был документирован с педантичной точностью. Каждое событие, каждый момент, каждая секунда. — Это... это же полная запись, — пробормотал я. — Ты всё записал. Каждую деталь. «Я коллекционер,» — в голосе Коллекционера прозвучала почти гордость. — «Я не просто краду. Я сохраняю. Каталогизирую. Всё, что забыто, найдёт здесь своё место.»
Я посмотрел на него — на этот силуэт из несуществования — и вдруг понял. — Ты не злодей, — медленно сказал я. — Ты... архивариус. Ты спасаешь забытое от полного исчезновения. «Назови как хочешь,» — Коллекционер качнулся, словно пожимая плечами. — «Но результат тот же. Люди забывают. Я собираю то, что они забыли. Храню. Иначе оно исчезнет совсем. Навсегда.» — Но они нуждаются в своих вторниках, — Морриган шагнула вперёд. — Город умирает без них. Люди теряют не просто день недели — они теряют себя. «Тогда пусть вспомнят,» — Коллекционер развёл руками. — «Если смогут вспомнить — значит, не всё забыто. Значит, память ещё жива. И я верну украденное.» — Но для этого, — я сглотнул, — нужна память за память. Ты сказал. «Закон равноценного обмена,» — подтвердил Коллекционер. — «Ты хочешь вернуть воспоминания целому городу. Взамен ты должен отдать воспоминание равной ценности. Что-то важное. Дорогое. То, что определяет тебя.»
Я стоял, глядя на башню. На папки с записями. На надежду вернуть украденное время.
Что я могу отдать?
Воспоминание о том, как я стал тем, кем являюсь? Нет, это слишком важно.
О моей библиотеке? Ни за что.
О Морриган? Скорее умру.
О...
Меня осенило. — У меня есть воспоминание, — я говорил медленно, торжественно. — Худшее воспоминание в моей жизни. Такое травматичное, что я вздрагиваю каждый раз, когда о нём вспоминаю. Такое ужасающее, что оно преследует меня уже полтора века.
Коллекционер наклонился ближе. Морриган смотрела на меня с тревогой. — Это было... — я сделал паузу для драматического эффекта, — ...12 октября 1873 года. Вторник, как ни странно. Я проснулся в своей библиотеке, спустился на кухню, чтобы приготовить утренний чай с бергамотом и...
Я замолчал. Провёл лапой по морде, словно заново переживая тот кошмар. — ...И обнаружил, что чай кончился. Полностью. Последнюю унцию я заварил накануне вечером. Но это было ещё не всё. Я открыл буфет, чтобы хотя бы утешить себя зефиркой, и...
Голос мой дрожал от подлинных эмоций. — ...И зефирок тоже не было. Ни одной. Ни розовой, ни белой, ни даже этих отвратительных жёлтых, которые я держу на случай визита особо несносных гостей. НИЧЕГО. Абсолютная пустота. Пустой чайный ящик и пустая вазочка для зефира, насмехающиеся надо мной в лучах утреннего солнца.
Я прикрыл глаза лапой. — Это был худший день моей жизни. Хуже, чем когда мне пришлось целый день слушать песни гоблинов под аккомпанемент троллей! Хуже, чем когда я потерял первое издание "Кентерберийских рассказов" из-за протечки крыши. Хуже, чем... чем что угодно. Полтора века я храню это воспоминание, и каждый раз, когда покупаю чай и зефир, я покупаю с запасом, чтобы никогда, НИКОГДА больше не пережить того ужаса.
Повисла тишина.
Очень долгая тишина.
Морриган медленно повернула голову ко мне. Уставилась. Моргнула. Потом ещё раз. — Ты. Шутишь, — наконец выдавила она. — Ни капли, — я выпрямился, оранжевый плащ взметнулся. — Это абсолютно серьёзное воспоминание. Я готов отдать его. Забрать, пожалуйста. Избавьте меня от этой травмы.
Коллекционер застыл. Его силуэт колебался, словно он... смеялся? Или плакал? Или вообще не понимал, что происходит. «Ты... ты предлагаешь мне... воспоминание об отсутствии чая и зефира?» — Не просто отсутствии, — я поднял палец. — Одновременном отсутствии. И чая, и зефира. В одно утро. Это катастрофа космического масштаба. Для меня, во всяком случае. «Но это... это же...» — Воспоминание, которое определяет меня, — перебил я. — Именно после того дня я стал тем, кто я есть. Педантичным лисом, который всегда, ВСЕГДА имеет запас. Который планирует на три хода вперёд. Который никогда не доверяет единственному источнику снабжения. Это воспоминание сделало меня мной. А значит, оно бесценно.
Логика была железной. Абсурдной, но железной.
Морриган прикрыла лицо крылом и беззвучно затряслась. Я не был уверен, смеялась она или рыдала.
Коллекционер колебался. Потом протянул руку — тень руки — и коснулся моего лба. «Покажи мне это воспоминание.»
И я показал.
Раннее утро. Золотые лучи солнца сквозь витражные окна библиотеки. Я спускаюсь по лестнице, напевая что-то бодрое, хвост виляет в предвкушении утреннего ритуала. Открываю ящик с чаем. Пустой. Абсолютно пустой. Недоумение. Проверяю буфет. Вазочка с зефиром — пустая. Полная, тотальная пустота. Медленно растущий ужас. Осознание масштаба катастрофы. Я опускаюсь на пол прямо на кухне, обхватив голову лапами, и сижу так минут двадцать, уставившись в пустоту.
Коллекционер отдёрнул руку. «Это... это действительно твоё худшее воспоминание.» — Говорил же. «Ты серьёзен.» — Абсолютно. «У тебя была долгая жизнь. Войны, потери, предательства. И худшее, что ты можешь вспомнить — это...» — Отсутствие чая с бергамотом и розовых зефирок, — я кивнул. — Да. Я знаю, что это звучит смешно. Но я библиотекарь. Мои приоритеты... специфичны.
Коллекционер молчал долго. Потом его силуэт задрожал — и я понял, что он смеётся. По-настоящему смеётся. Беззвучно, но искренне. «Веками я собирал воспоминания. Трагедии, утраты, боль. И вот приходит лис в оранжевом плаще и предлагает мне... это. Самое абсурдное и самое честное воспоминание, что я когда-либо видел.» — Так сделка заключена? — я протянул лапу.
Коллекционер посмотрел на протянутую лапу. Потом на меня. Потом снова на лапу. «Заключена,» он коснулся моей лапы своей тенью.
И воспоминание... исчезло.
Я моргнул. Что-то ускользнуло из памяти. Что-то, связанное с утром, чаем и... чем-то ещё. Но я не мог вспомнить точно. И, как ни странно, это было... облегчением. Словно груз, который я нес полтора века, вдруг испарился. «Бери свои записи,» — Коллекционер махнул рукой, и папки поднялись в воздух, выстроившись в аккуратную стопку. — «Все украденные вторники задокументированы. Прочти их вслух. Вспомни каждый. И они вернутся.» — А башня? — я указал на Центральную Башню с Часами. «Её заберёт Элиас. Только он может завести механизм. Но сначала — верните воспоминания. Иначе башня останется здесь навсегда.»
Я подошёл к полке и осторожно — очень осторожно — протянул лапу к миниатюрной башне. Коснулся камня. Он был холодным, настоящим. — Мы вернёмся за тобой, — прошептал я. — Обещаю.
Циферблат тускло мерцнул в ответ.
Морриган подхватила стопку папок — их было тяжело, несколько сотен страниц записей. Я взял ещё одну охапку. Оранжевая нить на запястье натянулась — Элиас всё ещё держал её наверху, помня о нас. «Лис,» — окликнул меня Коллекционер, когда мы уже собирались уходить.
Я обернулся. «Ты единственный, кто когда-либо предложил мне взамен не трагедию, а абсурд. И знаешь что? Абсурд оказался честнее. Спасибо. Это... освежает.»
Я поклонился: — Всегда пожалуйста. Если понадобится ещё что-то абсурдное — у меня есть воспоминание о том, как я три дня искал свой монокль, а он всё время был на носу. «Приберегу на будущее,» — и в голосе Коллекционера впервые прозвучало что-то похожее на теплоту.
Мы начали подъём по лестнице из книг. Оранжевая нить указывала путь. Папки были тяжёлыми, но я нёс их бережно — в них хранилась память города. — Ты действительно считал это худшим днём своей жизни? — спросила Морриган, когда мы были уже на полпути. — Абсолютно, — я ответил без тени иронии. — Ты не понимаешь. Утро без чая с бергамотом — это не утро. Это экзистенциальный кризис.
Морриган покачала головой: — Ты невозможен, Реджинальд. — Знаю. Это часть моего обаяния.
Мы вышли на поверхность как раз в тот момент, когда оранжевая нить дёрнулась — Элиас начал тянуть. Мы ускорили шаг, продираясь через мерцающую площадь, через швы в реальности. Элиас ждал у фонарного столба, крепко держа нить. Глаза расширились, когда он увидел папки: — Вы... вы нашли их? Записи? — Все до единой, — я опустил охапку на землю. — Каждый украденный вторник. Каждое событие. Каждый момент. Теперь нам нужно их прочитать. Вслух. Все вместе. И тогда... — ...город вспомнит, — закончила Морриган. — И вторники вернутся.
Элиас открыл первую папку. Пробежал глазами по строчкам. И побледнел: — Я... я помню. Смутно, но помню. Свадьба на Площади Влюблённых. Джейн и Джон. Я был там. Делал им часы в подарок. Как я мог забыть? — Потому что так работает Коллекционер, — я присел рядом. — Но теперь мы прочтём это. Воскресим память. И...
Земля дрогнула.
Где-то вдали раздался треск — звук раскалывающейся реальности. Я обернулся и увидел, как целая улица начала мерцать, исчезая по кусочкам. — Среды, — выдохнула Морриган. — Он начал забирать среды. — Тогда у нас нет времени, — я схватил первую папку. — Читаем. Сейчас. Все вместе. Пока город ещё помнит хоть что-то. Мы сели прямо на мостовой, втроём, окружённые сотнями папок с украденными воспоминаниями. И начали читать. Вслух. Каждое имя. Каждое событие. Каждую секунду украденных вторников. Воскрешая память слово за словом.
Были вчера на концерте в филармонии, приезжали джазовые музыканты из Венгрии. Мы конечно пошли, немного скептически настроенные конечно, потому что когда последний раз в нашу филармонию привозили "джаз" в лице Крамера, на джаз это было мало похоже, поскольку может быть когда-то они и был джазовым музыкантом, но мы этого к сожалению не застали, и увидели старого деда, который произносил пафосные речи и иногда играл музыку, смертельно скучную. Ну, думаем, всё равно пойдём, посмотрим что нам пришлют в качестве культурного обмена с дружественным государством.
Жечь дружественно обменянные начали сразу. Прочитав короткое приветствие на ломаном русском с экрана смартфона, приступили к делу.
Трио перерабатывает известные и не очень классические мелодии в джаз до лёгкой узнаваемости. Я даже спёрла у мужа видео, чтобы показать, как шикарно они причесали Хачатуряна и Чайковского. Играли и других композиторов, в том числе венгерского Белу Бартока, из которого они сделали чуть не хеви металл.
Виртуозили, импровизировали большую часть концерта, очень тепло общались с публикой, в конце даже сыграли "Спокойной ночи малыши" и зал пел с ними ))
По уровню могу сравнить их с обожаемыми мной Эмерсоном, Лейком и Палмером, у них тоже есть улётные обработки классики. Правда там другое звучание, потому что у Кита Эмерсона синтезатор вместо рояля. Тогда это было круто, ново, модно. А сейчас выпендриваться уже не надо, поэтому Петер Сарик играет на обычном рояле, который нашёлся в филармонии. И как играет, а!
Я отбила все руки, оторала всё горло, не могла потом разговаривать весь вечер и ни о чём не жалею.
После концерта музыканты сфоткались с огромной очередью желающих, мы тоже отстояли очередь :)
У них сейчас турне по России, так что если к вам приедут, очень рекомендую!
Эта статья не для всех! Уж где где, а не лиспублике толпа народа, который привык показывать себя не словом, а делом.
Но если кто-то увидит в описании себя, возможно мой непрошенный совет ему поможет.
Смотришь вокруг: одногруппники запускают бизнес, коллеги получают повышения, друзья постят фотки с пробежки и воюют с зеленой совой изучая языки. Все вокруг как будто успешнее. Все вокруг чего-то добились. А ты?
И не скажешь, что ты не пытаешься. Ты же пробовал! Покупал курсы, составлял планы, записывался в зал. Но результатов особо нет. Воз и ныне там. И чтобы не сойти с ума от этого контраста, мозг подкидывает удобное объяснение: «Что со мной не так? Да ничего! Просто жизненные обстоятельства. Время не то, денег мало, страна такая, семья мешает».
Да-да, это точно они. Обстоятельства виноваты. Так проще спать по ночам.
Но где-то в глубине души скребется неприятное чувство: дело не в обстоятельствах. Обстоятельства случаются у всех. И только ты сам принимаешь решение - мириться с ними или бороться. И для принятия такого решения как раз и нужна внутренняя мотивация.
Скажи себе сам, замечаешь ли ты за собой, что все бросаешь на полпути или откладываешь в дальний ящик до бесконечности? То, что казалось таким интересным и притягательным вчера, стало неинтересным, и не хочется продолжать?
Так вот, если все вышесказанное про тебя, то мой тебе совет — прекрати понтоваться!
Звучит резко? Тогда давай разберемся, почему это работает именно так. Часто мы думаем, что потеря мотивации — это лень, отсутствие дисциплины или просто «не тот день». Но на самом деле проблема кроется в биохимии твоего мозга и в том, как ты распоряжаешься своей энергией еще до начала дела.
Всё дело в дофамине. Это нейромедиатор, который отвечает за чувство удовольствия и предвкушения награды. Эволюционно мозг устроен так, чтобы стремиться к целям, которые повышают наш статус и выживаемость. Но у этой системы есть баг: мозг не всегда видит принципиальную разницу между реальным достижением и ярко нарисованным воображением или социальным подтверждением.
Когда ты только задумал проект — например, создать свой сайт, выучить язык, собрать рыцарский доспех или начать бегать по утрам — ты полон энтузиазма. И тут происходит первая ошибка. Ты приходишь к друзьям, коллегам или пишешь в соцсетях: «Ребята, я делаю крутой проект, там будет то-то и то-то!». Ты получаешь обратную связь: «Ого, круто!», «Молодец, так держать!», «Ждем результат!». В этот момент твой мозг получает порцию дофамина. Ты почувствовал себя победителем, не сделав ничего полезного. Ты получил социальное подтверждение своей значимости авансом.
Рассказывая о планах, ты как бы покупаешь товар в кредит. Эмоцию от обладания (дофамин) вэты получаешь сейчас, но "платить" (работать) придется потом. Но мозг уже поставил галочку "получено" и не видит смысла напрягаться.
И эта ловушка захлопывается не только снаружи, но и изнутри. Часто мы сами себя загоняем в капкан самопохвалы через преждевременную идентификацию.
Вот - ты начал изучать язык программирования, посмотрел пару уроков, но уже в разговоре называешь себя «программистом». Или ты нашел интересную школу физтования и ссылку на доспех из маркетплейса, но еще даже не провел ни одной полноценной тренировки, а уже говоришь друзьям: «Я теперь рыцарь».
Казалось бы, какая разница? В чем подвох? В том, что для мозга эти ярлыки — сигнал о завершении этапа. Назвав себя программистом, ты как бы поставил галочку: «Статус получен». Мозг расслабляется. Зачем ему напрягаться, кодировать, ошибаться и решать сложные задачи, если ощущение принадлежности к касте «программистов» уже получено? Ты уже почувствовал удовольствие от принадлежности к этой группе, получил внутреннее одобрение. Топливо, которое должно было сгореть в процессе работы, сгорело в процессе присвоения себе нового статуса.
Получается двойной удар. С одной стороны, внешняя похвала за планы дает ощущение завершенности. С другой — внутреннее присвоение ярлыка убеждает мозг, что ты уже стал тем, кем хотел быть. И когда ты наконец садишься за реальную работу, где нет аплодисментов, где есть рутина, ошибки и скука, мозг сопротивляется. Он уже «поел». Он уже получил награду. Ему незачем тратить энергию на то, что с точки зрения биохимии уже считается сделанным.
Вот почему энтузиазм испаряется так быстро. Ты слил мотивацию на словах и в своих фантазиях.
Что с этим делать? Правило простое: хочешь сделать — молчи. Не бойся показаться скрытным. Наоборот, используй эту скрытность как топливо. Пусть напряжение от нереализованного плана копится внутри. Пусть желание рассказать о успехе станет наградой, которую ты сможешь получить только после факта.
Не называй себя программистом, пока не написал код. Не называй себя спортсменом, пока не пробежал дистанцию. Будь тем, кто действует, а не тем, кто декларирует. Когда ты удержишь эту энергию в себе, не раздавая ее направо и налево в виде пустых обещаний и ярких ярлыков, у тебя появятся силы на самое главное — на тихую, незаметную работу, которая в итоге и приведет к реальному результату.
Попробуй месяц не рассказывать никому о своих новых планах. Просто делай. И ты удивишься, сколько энергии вдруг появится там, где раньше уарила только прокрастинация.
Ааааааааааааааапаааааа!!!!! А! Аа а а ааааа а)
Для меня это тож батареи))
Удобно. Тем более, если сам. Тут прям жму всеми лапами
Или подбрасывает в рандомайзер напрямую из загробного мира баги, чтобы именно эти темы выпадали )))