Если был это было так, школу можно было бы назвать уникальным местом. Аномальным.
А оно обычное.
И вот такие же странные люди вокруг.
Вот детский сад. Тут - детишки мелкие, тут - нянечка. А вот воспитатель. Фигура солидная и внушительная. Даже для родителей. Значительная часть родителей по этим показателям до воспитателя не дотягивают.
То есть, конечно, до вот этого конкретного воспитателя. Лидия ее зовут, Николаевна. Она возвышается над вами, поэтому просьба имени не забывать.
И вот приводит мамочка своего любимого трехлетку на передержку, значит, в дошкольное учреждение. Чтобы пойти на работу и спокойно производить прибавочную стоимость для капиталистов.
И отдает трехлетку в руки солидной Лидии Николаевны. Это хорошо, что трехлетку. А там есть и помельче детишки. И вот эта воспитатель их строит.
И взбрело мамочке понаблюдать, как ее младенец будет счастливо пребывать в стенах учреждения.
Вот стоит она, смотрит в щелочку и слушает.
И слышит, как воспитатель командует детям повернуться направо. Или налево. Без разницы, потому что все просто повернулись: кто налево, кто направо, кто кругом. Кто просто повернул к воспитатель одну голову, а туловище, форменно, не повернулось. То есть - бардак.
Воспитатель осталась недовольна и вручную расположила малолеток, как ей нравилось. И дала вторую команду:
– Шагом марш.
Это вызвало некоторый раздрай в только что правильно построенном ряду: кто-то шагнул, кто-то поднял глаза к потолку: не там ли располагается этот самый “марш”. Нету. Не там.
Воспитатель снова поправила строй вручную, подтолкнула: вот вроде и идут. Но как-то неровно идут: вот эти высоко поднимают колени, этот еле волочит ноги по ковролину, а кто-то вовсе бежит и утыкается носом в идущего впереди.
И воспитатель снова командует:
– Соблюдайте дистанцию!
Лично мне кажется, что она могла и помолчать на данном этапе. Все равно трехлетки ни единого слова не поняли.
Мама у дверей тихонько хихикает и уходит домой. Придется вечером с ребятенком учить слова “соблюдайте” и “дистанция”. А там глядишь, и образованной вырастет.
Вступление. Здравствуйте все. Я немного не в форме, поэтому тема в тему. И чтоб разбавить рисовальное безумие и фольклорно-исторические экзерсисы.
Итак, про алкоголиков:
"...Не про всех, конечно, а только про тех, кого знала лично.
Не то чтобы слишком много около меня жило алкоголиков. Но они оставили яркий след в душе и памяти.
Вот, допустим, Вася. Или — Василий, как он любил именоваться. Прямо так и настаивал, дескать, я человек взрослый и серьёзный, не какой-то там зассанец. Был он тощий, хлипкий и в очочках. Прилип к моему нелюдимому отцу, как банный лист к жопе.
Но, однако, появлялся только тогда, когда в доме появлялась водка. В нашем доме. Это я сейчас понимаю, что мой отец был тоже алкоголиком, потому что обедать без стопки не садился. Но, однако, в запои не уходил, не дрался и в беспамятстве под кустами не валялся.
И вот покупает мать бутылочку. Несёт, например, двести метров от магазина до дома. А Василий этот жил не в соседнем подъезде, они жил почти за километр от нас. И вот мать ставит бутылочку на стол, подаёт тарелку, ложку. Отец набирает в ложку суп… И тут раздаётся звонок в дверь. Василий. Ну, что делать: он наверняка видел в окно, что на кухне ходят люди, а сам отец сидит за столом. Открыли дверь, пригласили к столу. Василий радостно потирает руки, стервец. Вот и выпил нахаляву.
Если может вы думаете, что достаточно было прийти к обеду, то зря вы так думаете: отец не всякий день приходил с работы на обед. И в выходной не всегда именно в обед подавалась бутылочка. Потому что то рыбалка, то в гараже надо железки подвигать, то огород, то лес с грибами. Но Василий всегда безошибочно являлся именно тогда, когда бутылка появлялась на столе. Хоть в обед, хоть в пять вечера, а хоть и в девять. Такая у него была феноменальная чуйка.
Мат с отцом даже проверяли: вот выходной, вот девять утра. До обеда далеко.
— А иди-ка ты, мать, купи чекушку, — говорит отец, — проверим, сработает Васька или нет?
Мать идёт, покупает, ставит бутылку на стол. И, конечно, тут же на пороге появляется Василий. Такой был человек-алкоголик.
А вот ещё один — родственник мужа. Допустим, Анатолич он прозывался. Тут чуть скандал не случился. Бабы, то есть, чуть волосы друг другу не повыдирали. Но обошлось, друг другу они верили больше, чем Анатоличу. Смогли найти консенсус.
В общем, приходит как-то жена Анатолича к моей свекрови и говорит:
— А поставь, — говорит, — к себе в подпол мои запасы домашнего вина, потому как я отбываю в санаторий, мне, — говорит, — сынок старший оплатил путёвку в санаторий на лечение, значит. И я опасаюсь за сохранность означенного продукта.
Свекровь соглашается, чего бы и нет. В нашем доме никто не пьёт (это я потом в алкоголики ударилась, а тогда я не пила вовсе).
Перетащили в наш подпол что-то около пятидесяти полторашек с вином. Я, если честно, стала бы пить это вино только в качестве пытки.
Хорошо. Живём. Вот приходит Анатолич — скучно ему одному дома и без вина. И без денег, что характерно: жена забрала наличные деньги, сберкнижки на предъявителя закопала в саду. Вот приходит Анатолич, ведёт разговоры, но в подпол не лезет: свекровь за этим строго следит, провожает лично до калитки.
И вот возвращается родственница, накрывает на стол, чтобы, значит, отметить своё излечение от множества болезней, и приходит взять полторашку. Лезет в подпол, берёт. И говорит свекрови:
— А давай с тобой дёрнем по маленькой, за приезд. А через пару часочков — пожалте на торжественный обед в честь меня. Все как раз с работы придут.
Я пить отказалась, а они себе налили. Пьют. Причмокивают. Косятся на меня.
— Чтой-то не вино, вроде? — говорит свекровь.
— Не вино… — угрожающе шипит родственница.
Ну, у неё было две версии: или выпили мы, или отдали всё Анатоличу. А потом налили чаю. Обе версии свекровь отрицала и посылала родственницу пока устно и нематериально.
Спорили недолго, пошли проверять другие бутылки. Были, конечно, опасения, что они начнут боевые действия в непосредственной близости от тяжёлых банок и камней на квашеной капусте. Но мы надеялись на то, что свекровь на две головы выше родственницы, и битва будет короткой и в нашу пользу.
Но, однако, обе вылезли живые, зато злые: больше половины бутылок оказалось с чаем. Понятно, столько выпить мы не могли. Анатолич? Но как??
Думают сидят. По второй пить, конечно, не собираются.
— Да он, небось, давно всё или перелил или просто выпил, — говорит свекровь, — ещё до твоего отъезда. В сарае поищи — спрятал, гад! А к нам вы уже чай принесли.
Разъярённая родственница ринулась домой производить оперативно-следственные мероприятия. И заодно карательные.
— Вы часам к пяти приходите, — бросила на пороге и скрылась с вещественным доказательством.
Анатолич выжил. Вино нашлось. Но не всё, тут понимать надо.
Кстати, врач Анатоличу сказал, что если он не бросит пить и курить, то умрёт в одночасье. Анатолич курить, допустим, перестал. А пить — нет. А зачем, говорит, мне тогда жить? Ежели жена сущий дьявол, спина болит и вообще — радости в жизни никакой. Только на огороде и работай.
Ну и чтоб два раза не вставать, снова про учителей. Скоро день учителя же.
Я школу вспоминаю с разными чувствами. Противоречивыми. Негатива нет. Даже если есть. Был. Это я теперь понимаю: какой негатив? На себя посмотрите, милые дети. Тем более, повторюсь, значительная часть деток совсем не милые. Местами даже правонарушители.
Зато какая школа жизни. Какая психологическая устойчивость. Какая креативность.
Это и про учителей, и про учеников.
Про учителей. Некоторые очень любили детей. А которые относились индифферентно — те тоже, считай, любили.
Потому что особо не мучили. Тут наоборот.
Вот учитель черчения, Виктор Герасимович. Откуда он взялся уже старый, никто не знал. Да, пятьдесят лет — это уже старый. Просто непонятно, где он был до этого. Почему нас мучили другие? Почему сразу не он. Досадно. И даже обидно.
И вот он. Высокий, худой, с мелом в руке. Медленно оглядывает класс. Класс тихо сидит. Виктор Герасимович поворачивается к доске и начинает чертить и говорить разные слова. Для подросткового уха бредовые. Он инженер потому что. Ему даже непонятно, что тут может быть непонятно. А нам непонятно. И мы уже не совсем слушаем. Мы даже отвлекаемся.
Вот мой сосед на последней парте ставит на стол мусорную корзину и громко заявляет:
— Мне купили новую пепельницу…
И ждёт, зараза. Все тоже ждут: сказано было громко, инженер у доски неужели не слышал?
Слышал. Опустил руку с мелом, начинает медленно оборачиваться…
— …Но я пользуюсь старой! Виктор Герасимович сосед швыряет мусорную корзину снова в угол, как раз когда инженер успел повернулся в классу.
Смотрит инженер Виктор Герасимович: а в классе тихо, спокойно, все заинтересованы галиматьей на доске. И недоумевают: а чего это лекция прервалась? Да. Такие твари, а не дети.
Виктор Герасимович был человек неглупый (кто ж глупый этакое черт знает что нарисует!). А всё-таки он инженер, и источник звуковых эффектов распознал правильно. Он ещё был добрый человек. И сразу за шиворот и за дверь не стал. Милосердный был. Поэтому зафиксировал взгляд на виновнике и пальцем указал в сторону мусорной корзины, потом на стол шутника. Пошевелил пальцем, не меняя направления целеуказания. Шутник сигнал понял правильно и снова поставил корзину на стол.
— Чертеж к концу урока, — где-то даже и лениво отдал распоряжение инженер и ткнул пальцем уже в доску. Покивал головой, не отрывая взгляда от жертвы. Жертва тоже кивнула головой. Договорились, значит: жертва обязана начертить столько проекций корзины, сколько обозначено на доске.
А класс вернулся к садистским терминам спецификация, сопряжение, эпюр… Да, и такое было.
Раз уж начался новый учебный год, да и вспомнились учителя к слову...
Вообще, учителя разные. И тогда, и сейчас.
Вот та же Елена Алексеевна. Суровой души человек. Не забалуешь. А как раз наоборот: попробуй выживи.
Вот, допустим, лентяй. Двоечник и вообще — неустойчивая личность. В плане дисциплины. Такому могло прилететь и двухтомником великого нашего Льва Николаевича. В прямом смысле: летели эти 3 и 4 том с учительского стола в голову охальника. Иногда и попадали.
А особо отличившиеся получали шваброй по горбу. По голове деревяшкой Елена Алексеевна благоразумно не била: последние мозги могут отлететь. А так что, так только спина страдает. Конечно, если престарелая учительница догонит клиента. Так переживала за их образованность и грамотность. И вообще — начитанность.
А вот подружка её — Лидия Васильевна, химичка. И немного биологичка. Тоже была очень ответственная в смысле учебного процесса. Не усвоили, к примеру, молодые строители коммунизма большой круг кровообращения, она ещё раз его на доске нарисует. Экспрессивно и с комментариями, так что мел на полкласса разлетается.
А про химию и говорит нечего, чуть что: «куски мяса, на люстре вас повесить мало!»
А с другой стороны, правильные ответы слушала с блаженным лицом. И если вдруг запнулась какая отличница, Лидия Васильевна сразу находила правильные слова:
— Ты чего, девк? Правильно же было…
И договаривала спорную фразу до конца сама.
— Да, так? — обращалась к отличнице.
Та кивала. И получала свою пятерку.
Потому и знали все и что такое перманганат калия, и что надо делать с серебрянкой и не делать с карбидом. И со спиртом. Чтоб холодный был при соединении с водой.
А вот учитель из нынешней школы. Допустим, Марья Ивановна её звали. Вот она объясняет. Неважно что, с этой — совершенно неважно. Допустим, формы социальной коммуникации. И внезапно хренак: на доске нарисована латимерия. Что? Почему? А главное — зачем.
Логика, конечно есть. Потому что рядом ещё нижняя челюсть бульдога наблюдается. Ну, тогда все понятно, чо уж. Так бы сразу и говорили, Марьванна.
Разные учителя. Они же тоже люди. Чего бы им странными не быть?
Сидели как-то с другом, пили чай. Скорее всего. Потому что кофе, заваренный прямо в кружке такое себе удовольствие. Так что пусть будет пили чай.
И я пожаловалась, что терпеть не могу эту кружку. Бесит она меня. Но я человек хозяйственный, рачительный. Если кружку выброшу – буду грызть себя бесконечно. За впустую растраченные ресурсы. А она, собака не бьётся: падает и все ей ничего! Другая был давно разлетелась, а эта бодренькая, тварь. Бесит!
– А если я выброшу, вас будет мучить совесть? – спросил друг.
Я подумала.
– Нет, – говорю, – с чего был это. Это же не я непортебство сотворила.
– Хорошо, – говорит друг, открывает форточку и швыряет туда мерзкую кружку. И мы смотрим, как она поскакала по насту по направлению к дороге. Целая и невидимая, зараза. И скрылась в сугробе на краю дороги.
– Всё, — сказал друг. – Теперь нормально? Теперь ваши разнообразные негативные мысли по поводу кружки исчезли?
– Исчезли, — говорю, – как есть исчезли. И даже на сердце стало как-то радостно. Не пойти ли мне и не разгрохать другую кружку? Мне ее подарили на работе, а потом на работе же и обидели. Кружка мне напоминалка по обиду. Я, конечно, уволилась, Но кружку, как рачительный хозяин…
– Идите, – говорит друг, – Разгрохайте, что не так. Очень даже умная мысль.
Тут я не стала ничего пускать на самотек: взяла молоток, вышла в подъезд и раздолбала кружку в пыль. Прямо в коробке.
Соседи? Соседи ничего не скажут. Во-первых, я человек уважаемый, и если что-то делаю, соседи даже немного подумают, а не надо ли и им заняться тем же? Во вторых, я вышла с молотком, не с топором же.
Липа Степановна была дама корпулентная, статная. На голову выше моей матери.
Мама подрабатывала швеей. На заказ шила, значит. Дома. И клиенты, конечно, толклись у нас в квартире без разбору.
К особо уважаемым клиентам мама могла и сама сходить на дом.
Но только к очень уважаемым.
Липа Степановна была очень уважаема. Она была подчинённой отца. Отец очень не любил, когда мама по людям бегала. А к Липе Степановне отправлял и ни мур-мур. И в таком разрезе было не совсем понятно, кто кому начальник.
Но уважали все, да. Умела себя поставить.
Вот мы идём к ней, и она открывает дверь. Квартира просторная, потолки высокие. Чёрт знает, что она забыла на этой шахте, где была подчинённой отца.
Я иду с мамой, потому что ей одной, может, неинтересно вечерами болтаться по улицам.
И вот видит меня Липа Степановна, немножко умиляется и ведёт на кухню. Сажает, конечно, за стол. На столе торт. Ещё конфетки в хрустальной вазе. Шоколадные.
И ставит Липа Степановна передо мной блюдечко и чашку. С чаем. И нож. И говорит:
— Ты, деточка, — говорит, — можешь натурально отрезать себе тортика, сколько хочешь. И закусить конфетками. Я, — говорит, — возражать не предполагаю.
И уходит снимать мерки на предмет пошива платья. Срочно ей платье понадобилось, юбилей какой-то намечался.
А я осталась у стола. Мне, между прочим, лет восемь, и я страшно чужих людей стесняюсь. И отрезать кусок торта постеснялась. А чай, конечно, попила. И одну конфетку скушала. И вазу пальчиком потрогала: такую невидаль я только в гостях и видела.
И вот пора нам уходить. Поглядела Липа Степановна на стол, на скучающий торт, на конфетки, вздохнула. Выгребла, сколько могла, конфет из вазы и натолкала мне в карманы.
— Кушай, деточка…
Как же, кушай. Мама велела не есть и дома выложить в стол, чтоб, значит, вся семья угостилась.
Вот и таскались бы ночью по улицам сами, и угощались бы…
Спортивное прошлое у меня не такое чтоб примечательное. Слабенькое, честно сказать.
Но как-то меня всё время тянуло совершенствоваться физически. То гантелька в руки пропадёт, то лыжи. Опять же, бассейн недалеко был.
А тут поселилась со мной в общежитии исключительно спортивная девица.
Бегать очень любила. Гантели ещё тоже уважала. Кори Эверсон, то есть, была её кумиром. Это достойно уважения. Я прониклась и поступила к ней в ученики. К девице поступила, не к Эверсон. Та, что интересно, в Америке жила. А я тут, в общежитии. До Америки поезда в то время не ходили.
Поступила. День делаем зарядку, другой день гантелями машем. Всё хорошо. Я даже и определённые успехи делаю: ни разу гантель не уронила, вывиха плеча не было, рука тоже не оторвалась. Всё, то есть, ровно.
А на третий, значит, день, приспичило этой девице начать бегать кросс по пересечённой местности.
Конечно, до пересечённой местности меня сперва не допустили и велели бегать на стадионе.
Надо тут сказать, что бегать я терпеть не могу. И всячески этой процедуры избегаю. Это меня тренеры по борьбе измучили бегом. Там как: вывели на улицу всю команду и вот, говорят, туда бегите. Потом обратно. Час времени, говорили, бегите. Ну и что, что метель? Кого это волнует. И дождь стеной не должен вас пугать, говорят, на то вы и борцы, значит, чтоб всякие бури преодолевать, не моргнув глазом. Преодолевали.
Я потом, конечно, ни дождя, ни снега, ни жары не боялась. Но бегать уже — увольте. Не особо прониклась.
И вот меня отправили бегать на стадион. Одну. Без присмотра. И вот я сижу, собираюсь с мыслями. Какой дурак добровольно побежит, думаю? Вот и этих, которые круги наматывают, наверняка кто-то заставил, а сами из-за забора в бинокль смотрят. На предмет выполнения.
Моя-то девица далеко отсюда, она на пересечённой местности спортом промышляет. А тут кругом стадион и город. Никто меня не видит.
Так и сидела до условного времени. Потом еле проползла кружочек. Полуживая, вышла со стадиона и упала в объятия тренерши.
Хорошо. Пожалела она меня и сказала, что больше не бросит меня одну, а будет искать пересечённую местность поближе.
И нашла: соседний парк.
Это так говорится, что парк. А лавок там только по краю две штуки. А внутри — лес и тропинки. Корни, сырость, всё как положено для пересечённой местности. Рай для маньяков. И бегунов.
И вот мы пришли. Она мне говорит: «Ты тут, например, по краю бегай, в случае чего — вот лавочка, посиди, если совсем сознание от усилий теряешь. А я, — говорит, — по тем стрёмным кустам бегать привычная. Я побежала». И отбыла.
Сижу я на лавочке. И вроде бегать не охота, а вроде и спасать девицу кто будет? Ежели маньяк? Она-то, дура, не учитывает, что маньяки как раз чаще в городских парках промышляют. А я знаю, я читала. И мне тренер по борьбе всегда так говорил: «Взгляд у тебя, — говорил, — нечеловеческий. Как будто кровопролитие задумала».
И вот сижу я и решаю поискать по парку или девицу, или, скажем, маньяка, чтоб на него поглядеть и лишить всяческих душевных сил для совершения правонарушения. Побежала, что ж. Час бегала: никого.
И то хорошо. Может, девица просто заблудилась. Подожду.
Через какое-то время появляется девица. Вполне здоровая, с руками и ногами.
— А что, — говорит, — ты все время тут сидишь и бегать не планируешь? Это тогда толку никакого не будет.
И так мне обидно стало: я её тут от маньяков спасаю изо всех сил, а она насмехается. Ничего не ответила.
Но бегать с ней по пересечённой местности перестала. Ну его, этот бег, одним неприятности и ущемление интересов.
— Так сегодня кролику Грише исполняется пять лет и дирекция решила, что удаву нужен свежий корм. — Смерть задумчиво изучала схему зоопарка, запутавшись в указателях.
— А, так ты за кроликом?
— Нет, я за удавом. Не привык он к живой пище, подавится.
— А кролик?
— А кролик проживёт еще год, поскольку удав подавится крысой, что забежала сегодня в его террариум.
— Подожди, — помощник полистал планшет. — А крыса? Крыса в ведомости есть?
— Крыса идёт бонусом. Совмещённый визит, — Смерть перевернула схему вверх ногами, что не помогло. — Совет такое любит. Называется «оптимизация логистики».
— А если крысу... ну... отогнать? Удав жив, все живы, никакой смерти.
— Можно, — согласилась Смерть. — Тогда удав съест Гришу, поперхнётся ухом и умрёт всё равно, только вместе с Гришей. Я считала варианты. Мой — единственный, где именинник доживает до торта.
— У кролика будет торт?
— Морковный. Дети из третьего класса принесут. Поэтому шевелись, у нас окно до одиннадцати.
Террариум нашёлся сам — точнее, его нашёл помощник, потому что читать указатели, как выяснилось, входит именно в его должностные обязанности. Удав лежал внутри толстым вопросительным знаком и смотрел на мир с сытым безразличием существа, которого всю жизнь кормили размороженным.
А вот кролик Гриша, сидевший в переноске у террариума в ожидании своей роли свежего корма, Смерть увидел сразу. И не испугался ни капли — повёл ухом и продолжил жевать. Звери вообще её видят всегда, но не боятся: у них к смерти нет вопросов, у них к ней просто нет документации.
— Он что, не понимает? — шёпотом спросил помощник.
— Понимает лучше нас с тобой. Просто у него сегодня день рождения, а страх в праздничный график не внесён.
В десять сорок семь из вентиляции деловито вышла крыса. Осмотрелась. Оценила террариум как жилплощадь с недостатками, но перспективную.
Смерть сняла с плеча косу.
— Так, — сказала она будничным тоном сантехника, пришедшего по заявке. — Работаем.
— А удава не жалко? — внезапно встрял помощник.
— Ну как сказать, у него должок где-то в пять лет, но его ведомость как-то случайно исчезла вместе с той крысой, которая наелась яда.
Смерть, подмигнув, что на самом деле невозможно, пустой глазницей, пошла выполнять свою работу, флегматично жуя морковную печеньку, которую утащила из кормушки кролика.
— Конечно. Если суммарная масса превышает пятьсот граммов. Иначе у нас коллективная душа не формируется, а за каждым по отдельности ходить — вечности не хватит.
— Поэтому мы пришли на этот склад, хотя по документации у нас профилактические визиты к пенсионерам? — Помощник сморщил нос, наблюдая, как дезинсектор сметает в совок большую коричневую кучу мертвых насекомых. — Да тут килограммов шесть будет... Кстати, а как это — профилактический визит смерти?
— Ну, у кого телефон сломается, кто кружку разобьет... — ответила Смерь, флегматично жуя печеньку, сидя на косе, как ведьма на метле.
— Что?
— Что? Ты думаешь у любимых вещей нет души? — Смерть повернула голову на бок, посмотрев на помощника. — Между прочим, даже у моего китайского флагмана есть искусственный интеллект, а значит и искусственная душа!
— Э-э-э, ты пользуешься телефоном?
— А как же! Смерть сайта, смерть аккаунта, смерть данных. Не говоря уже о смертях в игрушках! Особенно люблю в Доту приходить.
— В Доту? — переспросил помощник слабым голосом. — Зачем?
— Ну, во первых, не смотря на воскрешения, персонажи там умирают по настоящему. Да и призывают там меня чаще, чем во всех конфликтах мира вместе взятых, — Смерть стряхнула крошки с балахона. — «Смерть тебе», «сдохни», «мид, ты труп». Вслух, искренне, по сорок раз за матч. Неудобно игнорировать. Я же вежливая.
— И ты... приходишь?
— Прихожу. Стою за спиной, смотрю. Никто не оборачивается. Все думают, это лаги.
Помощник достал планшет и дрожащей рукой открыл новую форму.
— Так. Стоп. Тараканы — полкило, вещи — с душой, Дота — по призыву. Почему ничего из этого нет в документации?!
— Потому что документацию писал совет, — Смерть слезла с косы и пошла к выходу со склада. — А совет последний раз спускался на землю, когда тут было в основном море. С тех пор у них очень хорошая отчётность по трилобитам.
— А пенсионеры? У нас в плане пенсионеры!
— А мы к ним и идём.
Пенсионерка Зинаида Марковна не увидела ни Смерть, ни помощника — не заслужила ещё, в хорошем смысле. Зато их прекрасно видел телевизор «Рубин» тысяча девятьсот восемьдесят второго года выпуска. Он доживал последние дни и знал это: изображение держалось только если сверху положить утюг, а утюг Зинаида Марковна берегла.
— Это и есть профилактический визит, — тихо объяснила Смерть, не оборачиваясь. — Прихожу заранее. Чтобы, когда время придёт, он не боялся. Вещи, знаешь ли, боятся не смерти. Они боятся, что их вынесут на помойку раньше, чем они умрут.
Помощник стоял с планшетом наперевес и чувствовал, что в форме 7-Д нет ни одной подходящей графы. Вообще ни одной. Потом медленно убрал планшет в чемоданчик и сел рядом, на пол.
— А... долго ему?
— До конца чемпионата по фигурному катанию дотянет, — Смерть достала печеньку и положила половинку на телевизор. Просто так. — Он ради неё держится. Зинаида Марковна очень расстроится если пропустит, а так, может даже ремонтника вызовет в благодарность.
— Слушай, а если она вызовет ремонтника... это же срыв планового срока. Мне что, писать корректировку?
— Пиши, — Смерть поднялась и отряхнула балахон. — В графе «причина переноса» так и укажи: фигурное катание.
Помощник нерешительно посмотрел на неё.
— Такое точно пропустят?
— Не пропустят, просто положишь туда. — Смерть указала в сторону очень уверенного в себе пустого места.
— Оно тут откуда?
— Оно всегда там, где я. Так что с отчетностью проблем не будет.
Помощник молча кивнул и записал.
Форма 7-Д приняла запись молча. Это была единственная вещь во Вселенной, которая, как выяснилось, души не имела.
Я свои волосы не любила. То есть сначала я их любила: любовалась белокурыми кудельками в зеркале, трогала их пальчиками и прикладывала цветок мальвы. И так, и этак выходило красиво.
Беды начались, когда я подросла, подросли мои волосы, и теперь их можно было заплетать. Или собирать в хвост. И начался ад: каждое утро мама с такой силой тянула и дёргала волосы, что у меня слезы текли. Я обещала себе, что когда совсем вырасту и стану как та Валька с третьего этажа, то и вовсе не стану заплетать волосы. Так и буду, как Валька, ходить с распущенными. И никаких мучений по утрам не будет.
Но однажды бабушка сказала:
— Жиденькие волосики-то у Маргоши, ровно как у птенчика: пушок один, — и махнула рукой.
Я не поняла, хорошо это или плохо, когда волосы как у птенчика. И решила, что хорошо.
Но тут вздохнула мама:
— Да уж, не растут совсем. И в кого она такая?
— В тётку Риму, та тоже до старости полулысая ходила. Висят было космы, а глянуть не на что. А потом совсем облысела…
Я расстроилась и решила, что обязательно отрежу эти некрасивые волосы, когда вырасту и спрашивать разрешения у мамы будет не обязательно.
******
Волосы я отрезала. Как только уехала учиться и стала жить в общежитии, так сразу и отрезала. И теперь ходила с короткой, под мальчика стрижкой.
Мне очень понравилось. Волосы никуда не лезут: ни в тарелку, ни за шиворот. Причёсываться легко и не надо думать, какие вавилоны навертеть на свидание или дискотеку. И утром на учёбу собираться очень быстро: зубы почистила, провела расчёской один раз, и готово. Никакой боли и выдранных волос.
— А я всегда мечтала быть блондинкой, — говорила моя соседка по комнате, старательно намазывая волосы пергидролью. — Моя мама блондинка, а у меня волосы, как у отца — черные! Вот и мучаюсь — то тёмные корни отрастут, то раздражение на коже от этой химии, то волосы ломаться начинают.
Я посмотрела в зеркало на свои волосы. Они давно уже были не белокурые, а… Ну, в общем, стали намного темнее.
— А у меня какого цвета волосы? — спросила я сведущую в парикмахерских процедурах соседку.
Соседка внимательно глянула на мой ёжик, подтащила меня к окну, чтоб на свету получше рассмотреть, и вынесла вердикт:
— Пегие какие-то… Не могу понять: то ли тёмная блондинка, то ли светлая шатенка… Свет, глянь, — позвала она на помощь вторую соседку.
Так подошла, пригляделась и согласилась:
— Да, что-то среднее между темно-русыми и, наверное, платиновыми.
Я нахмурилась: платиновые? Это какие?
— Серые то есть, — объяснила Светка. — Иногда у блондинок волосы не жёлтые, а серые. Получается тогда, что они — платиновые блондинки.
Меня не устраивала серость волос. И платиновость тоже. Что это за цвет? Мышиный, прямо скажем, цвет. Одно расстройство.
И я пошла и покрасила волосы в белый цвет, как соседка по комнате. Конечно, парикмахерша предупредила меня, что от такой силы отбеливателя волосы могут вылезти. Но они не вылезли. Ни в этот раз, ни потом. Было бы чему вылезать.
Так и стала стричься под машинку и красить волосы в белый цвет.
Больше волосы мне неприятностей не доставляли.
А были бы у меня в старости редкие космы или густые — поди теперь знай. Теперь уж не проверишь.