Бухта писателя

— Так сегодня кролику Грише исполняется пять лет и дирекция решила, что удаву нужен свежий корм. — Смерть задумчиво изучала схему зоопарка, запутавшись в указателях.

— А, так ты за кроликом?

— Нет, я за удавом. Не привык он к живой пище, подавится.

— А кролик?

— А кролик проживёт еще год, поскольку удав подавится крысой, что забежала сегодня в его террариум.

— Подожди, — помощник полистал планшет. — А крыса? Крыса в ведомости есть?

— Крыса идёт бонусом. Совмещённый визит, — Смерть перевернула схему вверх ногами, что не помогло. — Совет такое любит. Называется «оптимизация логистики».

— А если крысу... ну... отогнать? Удав жив, все живы, никакой смерти.

— Можно, — согласилась Смерть. — Тогда удав съест Гришу, поперхнётся ухом и умрёт всё равно, только вместе с Гришей. Я считала варианты. Мой — единственный, где именинник доживает до торта.

— У кролика будет торт?

— Морковный. Дети из третьего класса принесут. Поэтому шевелись, у нас окно до одиннадцати.

Террариум нашёлся сам — точнее, его нашёл помощник, потому что читать указатели, как выяснилось, входит именно в его должностные обязанности. Удав лежал внутри толстым вопросительным знаком и смотрел на мир с сытым безразличием существа, которого всю жизнь кормили размороженным.

А вот кролик Гриша, сидевший в переноске у террариума в ожидании своей роли свежего корма, Смерть увидел сразу. И не испугался ни капли — повёл ухом и продолжил жевать. Звери вообще её видят всегда, но не боятся: у них к смерти нет вопросов, у них к ней просто нет документации.

— Он что, не понимает? — шёпотом спросил помощник.

— Понимает лучше нас с тобой. Просто у него сегодня день рождения, а страх в праздничный график не внесён.

В десять сорок семь из вентиляции деловито вышла крыса. Осмотрелась. Оценила террариум как жилплощадь с недостатками, но перспективную.

Смерть сняла с плеча косу.

— Так, — сказала она будничным тоном сантехника, пришедшего по заявке. — Работаем.

— А удава не жалко? — внезапно встрял помощник.

— Ну как сказать, у него должок где-то в пять лет, но его ведомость как-то случайно исчезла вместе с той крысой, которая наелась яда.

Смерть, подмигнув, что на самом деле невозможно, пустой глазницей, пошла выполнять свою работу, флегматично жуя морковную печеньку, которую утащила из кормушки кролика.

— Конечно. Если суммарная масса превышает пятьсот граммов. Иначе у нас коллективная душа не формируется, а за каждым по отдельности ходить — вечности не хватит.

— Поэтому мы пришли на этот склад, хотя по документации у нас профилактические визиты к пенсионерам? — Помощник сморщил нос, наблюдая, как дезинсектор сметает в совок большую коричневую кучу мертвых насекомых. — Да тут килограммов шесть будет... Кстати, а как это — профилактический визит смерти?

— Ну, у кого телефон сломается, кто кружку разобьет... — ответила Смерь, флегматично жуя печеньку, сидя на косе, как ведьма на метле.

— Что?

— Что? Ты думаешь у любимых вещей нет души? — Смерть повернула голову на бок, посмотрев на помощника. — Между прочим, даже у моего китайского флагмана есть искусственный интеллект, а значит и искусственная душа!

— Э-э-э, ты пользуешься телефоном?

— А как же! Смерть сайта, смерть аккаунта, смерть данных. Не говоря уже о смертях в игрушках! Особенно люблю в Доту приходить.

— В Доту? — переспросил помощник слабым голосом. — Зачем?

— Ну, во первых, не смотря на воскрешения, персонажи там умирают по настоящему. Да и призывают там меня чаще, чем во всех конфликтах мира вместе взятых, — Смерть стряхнула крошки с балахона. — «Смерть тебе», «сдохни», «мид, ты труп». Вслух, искренне, по сорок раз за матч. Неудобно игнорировать. Я же вежливая.

— И ты... приходишь?

— Прихожу. Стою за спиной, смотрю. Никто не оборачивается. Все думают, это лаги.

Помощник достал планшет и дрожащей рукой открыл новую форму.

— Так. Стоп. Тараканы — полкило, вещи — с душой, Дота — по призыву. Почему ничего из этого нет в документации?!

— Потому что документацию писал совет, — Смерть слезла с косы и пошла к выходу со склада. — А совет последний раз спускался на землю, когда тут было в основном море. С тех пор у них очень хорошая отчётность по трилобитам.

— А пенсионеры? У нас в плане пенсионеры!

— А мы к ним и идём.

Пенсионерка Зинаида Марковна не увидела ни Смерть, ни помощника — не заслужила ещё, в хорошем смысле. Зато их прекрасно видел телевизор «Рубин» тысяча девятьсот восемьдесят второго года выпуска. Он доживал последние дни и знал это: изображение держалось только если сверху положить утюг, а утюг Зинаида Марковна берегла.

Смерть села перед телевизором на пол, по-турецки.

— Ну, здравствуй, старик.

«Рубин» мигнул горизонтальной полосой. Благодарно.

— Это и есть профилактический визит, — тихо объяснила Смерть, не оборачиваясь. — Прихожу заранее. Чтобы, когда время придёт, он не боялся. Вещи, знаешь ли, боятся не смерти. Они боятся, что их вынесут на помойку раньше, чем они умрут.

Помощник стоял с планшетом наперевес и чувствовал, что в форме 7-Д нет ни одной подходящей графы. Вообще ни одной. Потом медленно убрал планшет в чемоданчик и сел рядом, на пол.

— А... долго ему?

— До конца чемпионата по фигурному катанию дотянет, — Смерть достала печеньку и положила половинку на телевизор. Просто так. — Он ради неё держится. Зинаида Марковна очень расстроится если пропустит, а так, может даже ремонтника вызовет в благодарность.

— Слушай, а если она вызовет ремонтника... это же срыв планового срока. Мне что, писать корректировку?

— Пиши, — Смерть поднялась и отряхнула балахон. — В графе «причина переноса» так и укажи: фигурное катание.

Помощник нерешительно посмотрел на неё.

— Такое точно пропустят?

— Не пропустят, просто положишь туда. — Смерть указала в сторону очень уверенного в себе пустого места.

— Оно тут откуда?

— Оно всегда там, где я. Так что с отчетностью проблем не будет.

Помощник молча кивнул и записал.

Форма 7-Д приняла запись молча. Это была единственная вещь во Вселенной, которая, как выяснилось, души не имела.

— Привет. Так, стоп. Почему ты меня видишь? Я же смерть, я прихожу только к тем, кто должен умереть!

— Ну, я приставлен верхним советом. Для контроля планов и помощи с отчётностью. Хочешь кофе?

С этих слов началась история личного помощника Смерти.

Смерть работала одна четырнадцать миллиардов лет, и всё это время документооборот у неё был устроен идеально: его не было.

— Я взял на себя смелость разобрать ваш график, — сказал помощник, балансируя подносом. — Две тысячи визитов на сегодня, из них восемьсот без уведомления. Верхний совет считает, что это неоптимально.

— Совет вообще много чего считает, — Смерть не открыла глаза, по уважительной причине: глаз у неё не было. Она сидела на собственной косе, как на жёрдочке, в позе, которую йоги назвали бы невозможной. — В основном чужие души и свою значимость. Ты кофе принёс или форму 7-Д?

— И то, и другое.

— Кофе давай. А форму положи вон в ту стопку.

Помощник посмотрел в указанном направлении. Стопки не было. Там вообще ничего не было, кроме очень уверенного в себе пустого места.

— Это... архив?

— Это дзен, — сказала Смерть, попивая кофе и не меняя позы. — Всё, что туда кладут, считается исполненным. Работает безотказно четырнадцать миллиардов лет. Аптайм — сто процентов.

По дороге на первый визит их встретил гопник на корточках у подъезда. Смерть гопник не увидел — не заслужил ещё. Зато прекрасно увидел помощника.

— О, — обрадовался он и для установления контакта отвесил пенделя. — Мелкий очкарик с чемоданчиком. Закурить есть?

В переулке за домом помощник остановился. Поправил перекошенные очки и помятую после дружеского досмотра одежду. Руки у него дрожали, как у человека, который всю жизнь заполнял графу «примечания» — и вдруг узнал, что в мире существуют примечания к нему самому.

— Никогда меня так не унижали! Я убью его, — сказал он тихо и очень отчётливо.

— Нельзя, — Смерть даже не обернулась.

— Почему это?!

— Во-первых, это нарушит отчётность. Его срок стоит в плане на послезавтра: кирпич уже согласован, крыша проинструктирована. Вклинишься — у совета поедет вся ведомость за квартал. Догадайся, кто будет писать объяснительную.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — Смерть наконец посмотрела на него сверху вниз, с высоты своих двух с половиной метров и бесконечного стажа, — нельзя помощнику делать работу начальника. Это прописано, наверное, где-то у вас в регламентах. Я не читала. Мне было лень. Но звучит правдоподобно.

Помощник открыл рот. Закрыл. Открыл чемоданчик, достал термос и налил себе чаю. Зефирка всплыла в нём, как маленькая невинная душа.

— Послезавтра, значит, — сказал он, делая глоток. — Я лично проконтролирую этот кирпич.

— Вот, — одобрила Смерть. — Уже входишь во вкус.

Карета дёрнулась — резко, с тем характерным толчком, который бывает, когда что-то останавливается не плавно, а сразу — и она проснулась.

Она спала неглубоко — дорога, медведь, уже у неё на коленях, так спать удобнее, мысли о шестерёнках — так, дремала вполуха. Поэтому, когда карета встала и из-за передней перегородки донёсся звук выброса пара — громкий, сердитый, с тем свистом, который бывает у предохранительного клапана под нагрузкой — она сразу открыла глаза.

Родители тоже проснулись.

— Что случилось? — спросила мама.

Снаружи Отто уже слез с водительского места — она слышала его шаги по гравию, потом его бормотание, то особое бормотание специалиста, который смотрит на поломку и мысленно оценивает объём работы, не всегда цензурно.

Папа открыл дверь.

— Отто, — сказал он. — Что случилось?

— Привод, — сказал Отто из-под кареты. — Камень попал в зацепление. — Пауза, в которой было много всего. — Прошу прощения. Мне нужно бежать в усадьбу за помощью — здесь самому не справиться, нужны инструменты и второй человек, ну и другой транспорт вам пришлю.

— Далеко до усадьбы?

— Две мили. — Отто вылез из-под кареты — пожилой, но двигался быстро. — Господин Фламберг, прошу прощения. Я уже проверял механизм перед выездом, но от камней у него нет защиты, хотя я предупреждал герцога..

— Идите, — сказал папа. — Мы подождём.

Отто ушёл — быстро, с тем деловитым шагом человека, которому стыдно и который компенсирует это скоростью.

Стефани сидела в карете и смотрела на передний отсек.

Камень в механизме.

Она смотрела на пол у правой двери.

На два свободных болта. Значит это Отто их не завернул до конца.

* * *

Родители вышли.

Мама — сразу, с тем выражением человека, который два дня в карете и рад любому поводу размяться. Папа — следом, оглядываясь на Стефани.

— Мы здесь, — сказал он. — Рядом, так что не чуди.

— Хорошо, — сказала Стефани с видом оскорблённого достоинства.

Она сидела смирно и ждала.

За окном мама увидела поляну — небольшую, у края дороги, с той пожухлой ноябрьской травой, среди которой кое-где держались последние стебли чего-то зеленого.

— Леон, — сказала мама. — Это же золотой чернобыльник. И вон там — зверобой поздний.

— Хорошо, — сказал папа.

— Нет, ты не понимаешь, это редкий экземпляр для ноября. — Мама уже шла к поляне. — У него другой состав в поздних листьях, совсем другой.

— Леонора, — сказал папа.

— Пять минут, — сказала мама, уже собирая цветы на поляне.

Папа посмотрел на неё. Потом на карету. Потом — с тем выражением человека, который знает, что «пять минут» это не пять минут — пошёл следом.

Стефани выждала. Один. Два. Три.

Голоса отдалились — мама что-то говорила про состав алкалоидов в поздних листьях, папа отвечал короткими «угу» с нарастающим интересом.

Она вышла из кареты.

* * *

Под каретой пахло маслом и горячим металлом и немного — паром, который ещё не весь вышел.

Стефани лежала на спине на гравии и смотрела снизу на привод, забыв, что одета в приличное платье.

Она видела его сразу — камень, крупный, неправильной формы, застрявший точно между зубьями ведущей и ведомой шестерни. Не сверху — сбоку, там, где его не должно было быть вообще. И рядом — тяга, с неестественным изгибом: металл не лопнул, просто повело, небольшой изгиб, но достаточный, чтобы механизм заклинило.

Поршень давил. Шток тянул. Нагрузка ушла в тягу. Тягу и повело.

Она выбралась из-под кареты, поскольку поняла, что из кареты доступ к камню удобнее.

Посмотрела на пол у правой двери.

Два свободных болта.

Она открутила их — руками, без инструмента, потому что они и так были почти свободные. Потом два нормальных — с помощью ключа, который нашла в ящике под водительским сиденьем Отто. Там же — набор инструментов, небольшой, но правильный. Молоток. Ключи нескольких размеров. Зубило. Щипцы.

Она взяла молоток. Взвесила в руке.

Потом подумала и достала из мешочка свой.

Малый кузнечный молоток — тот самый, завёрнутый в шапку с медвежьими ушками. Лёг в руку правильно, как всегда, ложился.

Мама сказала «никаких инструментов».

Это инструменты Отто. Свой — только один. (Строго говоря, Стефани признавала, что это очень слабое оправдание.)

* * *

Камень выходил плохо.

Он застрял плотно — именно так, как застревают камни, которые попали случайно и при этом идеально вписались в зазор. Она работала аккуратно, без спешки — выбивать нужно было точно, не повредив зубья и крепления механизма. Три удара. Четыре. Пятый — с другого угла.

Камень вышел.

Упал на гравий с тем глухим стуком, который бывает у камней, сделавших своё дело.

Стефани смотрела на шестерни. Потом открутила тягу.

Металл был хороший — она видела это сразу. Изгиб вроде небольшой, но достаточный. Она положила тягу на гравий, подложила под неё плоский камень как наковальню, взяла молоток.

И остановилась.

«Импульс, — подумала она. — Крас говорила — не гасить, а перенаправить».

Она смотрела на тягу с тем лёгким раздражением мастера, который видит хорошую деталь в плохом состоянии. Это было не злость — просто та рабочая досада, которая появляется, когда что-то сделано неаккуратно или сломалось из-за недолжного ухода.

Она поймала это.

И перенаправила в глаза.

Видение вспыхнуло ярко.

Тяга открылась сразу — металл однородный, хороший, изгиб точно там, где она видела, без скрытых трещин. Но была ещё одна вещь — маленькая, почти незаметная: в месте крепления штока к кривошипу одна заклёпка сидела неплотно. Не критично сейчас, но через сотню миль стала бы.

И ещё — подшипник на валу. Износ неравномерный, чуть больше с одной стороны. Работает, но не идеально.

Стефани смотрела на всё это.

Потом начала работать.

* * *

Тягу она выправила первой — методично, с несколькими точными ударами, проверяя после каждого. Металл слушался хорошо — качественная сталь, но знание куда ударить позволяла ее поправить без особых усилий. Три удара, два выравнивающих, один контрольный.

Потом — заклёпка. Отто в ящике нашёлся запасной крепёж — небольшой, но подходящий. Она осадила старую, поставила новую, закрепила. Плотно.

Подшипник — тут сложнее. Она не могла его заменить — не было запасного. Но можно было перераспределить нагрузку, немного сдвинув посадку. Это заняло больше всего времени.

К тому моменту, когда она ставила тягу обратно, руки у неё были по локоть в масле. Рукава — тоже. На лице — не смотрела, но чувствовала, что там тоже есть масло.

Она закрутила болты пола. Все четыре — плотно, как должно быть.

Потом вылезла из-под кареты, где проверяла подвижность механизма.

Встала.

Отряхнулась.

Посмотрела на себя.

«Мама, — подумала она. — Мама меня убьёт».

Потом посмотрела на карету.

А потом — на водительское место.

* * *

Руль был точно такой, как она представляла по схеме — колесо на оси, с тем особым сопротивлением хорошего механизма. Педали — тормозная и для увеличения подачи пара. Несколько рычагов — она изучала их ещё в первый день, мысленно, наблюдая за Отто через переднюю перегородку.

Папа стоял у кареты.

Он смотрел на неё — на масло, на молоток в руке, на водительское место.

— Ты починила? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани. — Тягу выправила, заклёпку поменяла, подшипник перепосадила. — Пауза. — Ещё два болта пола были плохо прикручены — теперь все нормально.

Папа смотрел на неё.

— Ты взяла инструменты из ящика Отто?

— Да.

— Мама говорила «никаких инструментов».

— Это инструменты Отто, — сказала невинно Стефани. — Я взяла у него.

Папа смотрел на неё ещё секунду.

Потом в его глазах появилось то выражение — хитрое, довольное, то самое, которое он умел скрывать, но не всегда успевал.

— Котёл нужно разогреть, — сказала Стефани. — Поможешь?

Папа посмотрел на котёл.

— Как маг огня, могу помочь, — сказал он.

— Отлично.

— Но вот Леонора будет не очень довольна. Особенно твоим видом.

Папа посмотрел на поляну. Потом на карету. Потом — с тем особым выражением человека, принимающего очень конкретное решение.

— Ну, зови маму, — сказал он ехидно. — Я займусь котлом.

* * *

Мама увидела её сразу, Стефани даже к поляне не успела подойти.

Не карету, не водительское место — её - Стефани, с маслом на руках и на лице, и на рукавах, с молотком в руке, стоящую у кареты с тем видом, с которым стоят люди, сделавшие что-то хорошее и знающие, что сейчас за это получат.

— Стефания, — сказала мама.

— Я починила карету, — сказала Стефани.

— Ты...

— Тяга была погнута, камень в шестернях, заклёпка свободная, подшипник изношен. — Стефани говорила быстро. — Всё исправила. Карета едет.

— Инструменты!

— Из ящика Отто, — сказала Стефани. — Не свои.

Мама смотрела на неё.

Потом на рукава.

Потом на молоток.

— Это твой молоток, — сказала мама. — Мы с твоим отцом лично его заказывали.

— Это маленький молоток, — сказала Стефани. — Для тонкой работы. Он в шапке был, наверное положила, когда из академии ехала.

Долгая пауза.

Мама сделала то, что она делала, когда была одновременно права и неправа — закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла.

— Садись в карету, — сказала она. — Я потом скажу тебе всё, что думаю.

— Я поведу карету, — сказала Стефани.

— Что?

—Я буду на водительском месте. Папа разогрел котёл.

Мама посмотрела на папу.

Папа смотрел в сторону с видом человека, который здесь случайно.

— Леон, — сказала мама с особой интонацией.

— Я просто разогрел котёл, — сказал папа.

* * *

Карета шла с натягом — не идеально, Стефани это чувствовала через руль, через те маленькие вибрации, которые говорят мастеру больше, чем любые слова. Подшипник давал себя знать — чуть больше сопротивления, с одной стороны, чуть неровный ход. Да и тяга не идеально ровная. Но карета двигалась. Нормально двигалась, достаточно быстро для последних двух миль.

Она держала руль обеими руками и смотрела на дорогу.

За спиной — мама, которая молчала с тем особым молчанием человека, который копит слова на потом. Папа рядом с ней, тоже молчал, но по-другому.

Дорога пошла вверх — пологий холм, сосны по обеим сторонам, те густые хвойные леса, про которые говорилось: «Айнвальд, единый лес». Тёмно-зелёные, с той особой плотностью, которая бывает у старого леса, который рос здесь долго и привык.

Потом за поворотом открылась усадьба.

* * *

Она была большой — не дворец, именно усадьба, но с той масштабностью, которая бывает у домов, строившихся несколько поколений подряд. Серый камень, высокие окна, башня с одной стороны. Ворота открытые. И у ворот — несколько человек.

Отто — запыхавшийся, только добежавший до усадьбы.

Рядом с ним — двое из челяди.

И ещё один.

Невысокий пожилой мужчина в тёмно-зелёном костюме — том же оттенке, что и карета. С той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших держаться правильно настолько долго, что это стало естественным. С белыми волосами, аккуратно убранными. И с улыбкой — мягкой, почти доброй, той улыбкой, которая первой бросалась в глаза.

Вторым бросался взгляд.

Стальной. Внимательный. Тот взгляд, который видит не то, что ему показывают, а то, что есть.

Стефани остановила карету у ворот.

Пожилой мужчина смотрел на неё.

Потом — на папу, который первым слез с кареты.

— Леон, — сказал он. Голос был ровным, тёплым, с той особой теплотой, которая может быть настоящей, а может быть отточенной до совершенства. — Рад тебя видеть.

— Альрик, — сказал папа, слегка поклонившись. Коротко, без лишних слов и движений.

Потом мужчина посмотрел в окно кареты — на маму, которая смотрела оттуда с видом человека, который одновременно рад, устал и немного удручён. Узнал её. Улыбнулся — чуть теплее, и эта улыбка выглядела настоящей.

А потом он посмотрел на водительское место.

На Стефани.

На масло на руках и лице.

На молоток, который она не убрала из-за масла на руках и рукоятке.

Молчание длилось секунду.

Потом Отто кашлянул.

— Ваша светлость, — сказал он. — Это... госпожа Стефания, она похоже устранила поломку. Я предупреждал — плохо защищен механизм, из-за этого камень спокойно попал в привод.

Альрик Лютенберг смотрел на Стефани.

Стефани смотрела на него.

Улыбка на его лице не изменилась — но что-то в ней стало другим. Что именно, она не могла сразу сформулировать. Не теплее и не холоднее. Просто — другим.

— Добро пожаловать в Айнвальд, внучка, — сказал он. — Прошу в дом.

* * *

Ванна была не просто ванной.

Это была купальня — большое помещение с каменным полом и двумя глубокими бассейнами, один больше, один меньше. Вода в меньшем была горячей — почти слишком горячей, той степени, которая сначала кажется невыносимой и потом становится единственно правильной. Несколько артефактов на стенах держали температуру, не давая воде остывать.

Мама вошла первой.

Остановилась.

Потом повернулась к Стефани.

— Вот, — сказала она. — Вот так должно всё выглядеть, когда живут правильно.

— У нас дома тоже хорошо, — сказала Стефани, осмотрев помещение.

— У нас дома хорошо, — согласилась мама. — Но вот так — это другое.

Они мылись долго — мама молча, Стефани тоже, с тем общим молчанием, которое бывает после дороги, когда говорить особо нечего, а просто быть рядом — уже достаточно.

Потом служанка принесла что-то горячее — чай, травяной, незнакомый, с тем вкусом, который бывает у трав северных лесов, немного смолистым, немного горьким, и при этом хорошим.

— Мама, — сказала Стефани.

— Что?

— Ты всё-таки скажешь мне что думаешь?

Мама молчала секунду.

— Потом, — сказала она. — После обеда.

— Это значит — что уже не скажешь, — сказала Стефани.

Долгая пауза.

— Ты починила карету, — сказала мама. — Хорошо починила. Отто сказал, что сам бы возился несколько дней. — Ещё пауза. — Но ты взяла молоток.

— Да.

— Я сказала «никаких инструментов».

— Да.

— Молоток был в шапке.

— Да.

Мама смотрела на неё.

— Но я забыла о том, что он в шапке, — сказала Стефани, сделав честные глаза. — Правда!

— Я верю, — сказала мама. — Именно поэтому — всё потом.

* * *

Обед был в малой столовой.

Не парадной — малой, с одним длинным столом и камином, с теми тёплыми тонами, которые бывают у комнат, в которых обедают часто и без церемоний. Но стол был накрыт правильно, и посуда была хорошей, и цветы — живые, что в ноябре означало либо магию, либо оранжерею, скорее всего и то и другое.

Дед сидел во главе.

Рядом с ним — дядя - Эрвин Лютенберг, старший сын, с той же прямой спиной и с той же точностью движений, только моложе и с чуть большей жёсткостью в лице. Он посмотрел на Стефани так, как смотрят на величину, которую нужно оценить.

Она посмотрела на него так же, вызвав у него одобрительную ухмылку.

Рядом с дядей — его жена, тихая женщина с умными глазами, которая до конца обеда почти ничего не говорила, но при этом слышала всё.

И дети. Несколько — разного возраста, от совсем маленьких до почти взрослых.

И одна — с той особой осанкой человека, привыкшего к академическим коридорам.

Стефани заметила её сразу.

Девушка лет двадцати, с тёмными волосами, убранными идеально - не для красоты, для удобства. С тем взглядом, который бывает у людей, знающих что-то, что ты не знаешь, и не торопящихся говорить.

За обедом они оказались рядом.

— Ты из академии? — спросила девушка тихо — не вопрос, скорее подтверждение.

— Да, — сказала Стефани. — Первый курс.

— Я знаю, — сказала девушка. — Меня зовут Лизель.

— Стефани.

— Я знаю, — сказала Лизель снова. — Ты починила дедову карету?

— Да.

— Он был доволен. — Лизель взяла бокал с соком. — Он не показывает, но я знаю, как он выглядит когда доволен .

Стефани посмотрела на деда — на ту улыбку, на тот взгляд.

— Он всегда так выглядит? — спросила она тихо.

— Нет, — сказала Лизель. — Иногда — по-другому. Когда не доволен. — Пауза. — Тогда улыбка та же, но в глазах другое.

Стефани смотрела на деда.

«Бывалый политик, — вспомнила она письмо. — Действия отвечают только за пользу роду».

— Спасибо, — сказала она Лизель.

— За что?

— За информацию.

Лизель посмотрела на неё.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Это редкость среди наших родственников.

* * *

После обеда начался хаос.

Не сразу — сначала дед сказал «вечером будет небольшой приём» таким тоном, которым говорят о вещах, о которых уже всё решено. «Небольшой» означало «около ста человек», это Стефани поняла по тому, как начала двигаться челядь.

Маму она потеряла почти сразу.

Нашла в своих покоях — вместе с тремя служанками, которые уже что-то раскладывали, что-то развешивали, что-то нагревали.

— Садись, — сказала мама.

— Что происходит?

— Приём. Ты едешь к дедушке и попадаешь на приём — это логично, Стефания, подумай.

— Ты знала?

— Я предполагала. — Мама взяла гребень. — Садись.

Стефани села.

Следующие два часа она сидела, стояла, поворачивалась, поднимала руки, опускала руки и думала о шестерёнках. Тёмно-зелёное платье оказалось правильным — мама была права, как обычно. Серебряная брошь с листьями пришлась точно туда, куда должна была. Волосы убрали вверх — не жёстко, мягко, с теми несколькими прядями, которые мама называла «это должно выглядеть естественно, а значит нужно постараться».

Папа заглянул один раз.

Посмотрел на всё это.

— Как на коронации, — сказал он.

— Леон, — сказала мама.

— Ухожу, — сказал папа.

— Ты говоришь это каждый раз, — сказал Стефани. — И каждый раз возвращаешься.

— Это потому, что интересно, — сказал папа и ушёл.

За стенами усадьбы начали прибывать кареты — одна, другая, потом сразу несколько. Голоса в коридорах, чьи-то шаги, смех откуда-то снизу. Усадьба наполнялась.

Стефани смотрела в окно и думала о том, что где-то там, в этом потоке людей, есть те самые родственники, которых она не знала, и политические связи, о которых предупреждал дедушка, и что-то ещё — то, что папа называл «тебя смотрят».

— Готово, — сказала мама.

Стефани посмотрела в зеркало.

Незнакомая девушка в тёмно-зелёном смотрела на неё в ответ. С правильной осанкой — академия поставила, Кестер закрепил. С тем взглядом, который она не умела описать, но который мама, видимо, видела — потому что мама посмотрела на неё с тем тихим выражением, которое появлялось редко.

— Хорошо, — сказала мама. — Пойдём.

* * *

Зал был полон.

Не переполнен — именно полон, с той правильной плотностью людей, когда места хватает и при этом пусто не бывает. Свечи в люстрах давали мягкий свет — магический, ровный, без мерцания. Музыканты в дальнем углу играли что-то негромкое.

Стефани стояла рядом с мамой и смотрела на всё это.

Дед перемещался по залу — от группы к группе, с той же улыбкой, с тем же взглядом. Папа стоял у окна и разговаривал с кем-то из мужчин — она видела по его спине, что разговор был нейтральным, не раздражающим, просто разговор.

Лизель появилась рядом — бесшумно, с тем академическим навыком перемещаться в толпе, который вырабатывается сам.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально, — сказала Стефани. — Интересно.

— Это хороший ответ для начала, — сказала Лизель. — Потом будет по-другому. Особенно когда тебя официально всем представят.

— Лучше или хуже?

— Зависит от человека. — Лизель взяла бокал у проходящего слуги. — Для тебя — скорее интереснее. Ты такая.

— Какая?

— Та, которой всё интересно.

Стефани посмотрела на неё.

— Ты давно в академии?

— Третий год.

— Тебе там хорошо?

— Да, — сказала Лизель. — Лучше, чем здесь. Здесь нужно помнить слишком много.

Стефани поняла, что она имеет в виду.

Потом что-то изменилось.

Не сразу — постепенно, как меняется что-то, когда в комнате появляется новый человек, которого ещё не видишь, но уже чувствуешь по тому, как меняется воздух вокруг.

Она увидела — краем глаза — как дед пошёл к маме. Быстро, для деда — почти быстро. Лицо у него изменилось — та же улыбка, но в глазах было что-то другое, то самое, о чём говорила Лизель.

Он что-то говорил маме.

Мама слушала.

И лицо у мамы тоже менялось.

«Что-то случилось, — подумала Стефани. — Или случится.»

Она начала поворачиваться, когда сзади раздался голос.

* * *

Голос был молодым. Лёгким. С той небрежной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что им всё позволено.

Стефани повернулась.

Молодой человек — примерно её возраста, может чуть старше. Скромный наряд, без лишних украшений. Простой серебристый обруч с одним сапфиром. Светлые волосы. Лёгкая улыбка.

Он смотрел на неё сверху вниз — не грубо, просто с той высоты, которая была у него, и с тем выражением человека, который сейчас скажет что-то, что считал остроумным.

— Привет, малышка.

Это было всё, что он успел.

* * *

Папа разрешил правый апперкот.

Она ударила правой.

Кулак пошёл снизу вверх — коротко, точно, с тем весом корпуса, который Кестер ставил три месяца. Правый апперкот, не левый. Именно тот, который папа называл правильным.

Она почувствовала контакт — чёткий, однозначный.

И увидела, как он летит.

Не далеко — но убедительно. В сторону, назад, в толпу, которая успела расступиться на удивление быстро — как будто кто-то уже знал или привык расступаться именно в таких случаях.

В зале стало очень тихо.

Потом — один голос. Женский, пожилой, с той степенью ужаса, которая бывает у людей, видящих очень конкретную катастрофу.

— Боже, она ударила наследного принца!

Стефани стояла. Смотрела на него.

Он поднялся — не сразу, с достоинством, с той медленностью, которая могла быть растерянностью, а могла быть намеренной. Потёр подбородок. Выпрямился.

И посмотрел на неё. Не зло. Не обиженно. Внимательно.

С тем выражением человека, который только что получил что-то неожиданное и пока не решил, что с этим делать. Но уже думает.

Стефани стояла и смотрела на него в ответ.

За её спиной — мама, которая была очень бледной. Дед, который перестал улыбаться. Папа, который где-то у окна — она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит.

Наследный принц смотрел на неё.

Она смотрела на него.

Тум-тум-тум.

ТУММ.

Процесс простой: сначала печатаем книгу как обычно, со спуском полос по тетрадкам, процесс такой же как я описывал тут.

Потом режем эту фигню попалам

В этом способе я стараюсь использовать минимум оборудования, обойтись тем, что может нарыть себе каждый. Вместо нормально пресса я использую коробку, в которую положил книгу, а сверху поставил вазу с цветами.

А потом промазываем корешок обильно термоклеем. Пистолет нужно разогреть на максимум. Лучше забыть о нём на пару тройку минут, чтоб клей был прям житкий.

В итоге получаем вот такую несимпатичную блямбу, но это не страшно.

Делаем обложку: просто печатаю её на обычном листе А4 и ламинирую с одной стороны. Этап ламинации можно пропустить, если делать просто для себя. Но для долговечности лучше всё же сделать. Потом сгибаем обложку вот так

Внедряем книгу внутрь обложки

Накрываем ХМ тряпочкой и слаборазогретым утюгом проглаживаем медленно. Так чтобы не повредить материал обложи, но чтоб клей под ней опять начал растекаться.

Ну а потом обрезаем книжный блок и вуоля: вы великолепны!

Всем хороших книг!

Всё началось с вопроса «что ты возьмёшь».

Казалось бы, простой вопрос. Стефани умела собираться — она собралась в академию за полчаса, методично, без лишних слов: нужное в сумку, ненужное на место, инструменты отдельно, блокноты сверху. Тридцать минут, и всё готово.

Это было другое.

— Вот это платье, — сказала мама, извлекая из шкафа тёмно-зелёное, с серебряной отделкой по вороту.

— Оно тяжёлое, — сказала Стефани.

— Оно правильное. — Мама повесила его на дверцу шкафа и посмотрела критически. — К нему нужна брошь.

— У меня нет броши.

— У меня есть. — Мама уже шла к своему шкафу. — Та, серебряная, с листьями.

Из коридора донёсся голос папы:

— Возьми то синее. Оно ей идёт.

— Синее я уже взяла, — отозвалась мама.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Леон, иди пить чай.

— Я помогаю.

— Ты мешаешь.

Стефани сидела на кровати и смотрела, как мама раскладывает на кровати вещи — одну за другой, с той систематичностью, которая у неё появлялась в серьёзных делах. Тёмно-зелёное. Тёмно-синее — то самое, в котором она ходила на занятия. Белое, которое Стефани носила дважды в жизни и каждый раз боялась его испачкать. Серое, удобное, то самое «для хорошего случая».

— Мама, — сказала Стефани.

— Что?

— Мы едем на три дня.

— На пять.

— На пять. Зачем столько?

— Потому что мы не знаем, что там будет. — Мама говорила не останавливаясь, перебирая вещи. — Может быть официальный ужин. Может быть выезд. Может быть просто визит — но ты должна быть готова к любому варианту.

— Я могу взять кузнечную одежду на случай, если...

— Нет, — сказала мама.

— Но если там будет мастерская или...

— Нет.

— Мама.

— Стефания. — Мама повернулась и посмотрела на неё с тем выражением, которое не обсуждалось. — Ты едешь в герцогский дом Лютенберг. Ты будешь просто м... — она сделала паузу, — милой воспитанной леди на светском рауте. Никакой кузнечной одежды. Никаких инструментов. — Пауза. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — сказала, надув губы, Стефани.

— Хорошо, — сказала мама и вернулась к вещам.

Из коридора снова донёсся папа:

— А молот она берёт?

— Леон!

— Просто спрашиваю.

— Иди пить чай!

Стефани смотрела в потолок.

(Молот она уже спрятала. Но об этом позже.)

* * *

Укладывание заняло два часа.

Не потому, что вещей было много — потому что каждая вещь требовала решения, а каждое решение требовало обсуждения, а каждое обсуждение приводило к папе, который периодически появлялся в дверях с кружкой чая и комментариями.

— Вот это слишком торжественно, — говорил он про тёмно-зелёное.

— Это в самый раз, — отвечала мама.

— Она будет выглядеть как на коронации.

— Она будет выглядеть достойно.

— Это разные вещи.

— Леон.

— Ухожу, ухожу.

Он уходил. Через пять минут возвращался.

— А серые перчатки взяли?

— Взяли.

— А запасные чулки?

— Леон, я занимаюсь этим тридцать лет.

— Я просто спрашиваю.

— Пей чай.

Стефани наблюдала за этим с тем чувством человека, который видит что-то знакомое и любимое и не хочет, чтобы оно заканчивалось. Мама и папа были такими всегда — мама методична и точна, папа ехидный и при этом внимательный ко всему. Они спорили именно так — без злости, с тем особым ритмом людей, у которых этот разговор происходит не в первый раз и не в последний.

— Мама, — сказала Стефани в какой-то момент.

— Что? — Мама раскладывала блузки.

— Ты сказала «никаких инструментов».

— Да.

— А блокнот можно?

Пауза.

— Блокнот — это не инструмент, — сказала мама. — Блокнот можно.

— А карандаши?

— Карандаши можно.

— А линейка?

Мама посмотрела на неё.

— Линейка — это почти инструмент.

— Линейка — это измерительный прибор, — сказала Стефани. — Совсем другое.

— Одну, — сказала мама. — Маленькую.

Стефани кивнула и пошла за линейкой.

* * *

Шапку с медвежьими ушками она упаковала первой — ещё до того, как мама начала раскладывать вещи. Просто положила в дорожную сумку, аккуратно, в отдельный мешочек, чтобы не мялась.

Молот она положила потом.

Малый кузнечный молоток — тот самый, которым делала амулет для Мирны Олдт, которым работала по тонким деталям. Небольшой. Лёгкий. Помещался в ладони. Она завернула его в шапку — аккуратно, так, чтобы металл не стучал — и убрала обратно в мешочек.

Шапка с медвежьими ушками и молот внутри.

Мама сказала «никаких инструментов».

Мама не уточнила насчёт вещей для сна.

(Это была, строго говоря, техническая правда. Стефани признавала, что технически это была не вся правда. Но технически — правда.)

* * *

Карета пришла утром.

Стефани стояла у окна и смотрела на неё, пока папа выносил сумки.

Это была не обычная карета.

Обычная карета — это лошади, деревянный корпус, кожаные рессоры, кучер на козлах. Эта была другой. Корпус — лакированный, тёмно-зелёный с серебряными вставками, цвета дома Лютенберг, массивный и при этом элегантный. Колёса большие, с металлическими спицами, с тем особым устройством подвески, которое Стефани не видела раньше, но сразу поняла — пружинная система, рассчитанная на плавный ход.

Спереди — место для водителя, с рулём. Настоящим рулём — колесо на оси, как она видела в описаниях в книге про старинные механизмы. Не поводья, а руль.

Сзади, между пассажирами и водителем — котёл. Небольшой, медный, встроенный центр кареты, с трубой для сброса пара и несколькими вентилями.

Рядом с котлом стоял маг огня — пожилой мужчина в дорожном плаще с эмблемой дома Лютенберг, с тем видом человека, который делал это много раз и не считал чем-то особенным.

— Доброе утро, — сказал он папе. — Я Отто. Буду вас сопровождать.

— Леон Фламберг, — сказал папа. — Сколько времени до Айнвальда?

— Мы проедем два города, Зейнхорн и Вальден, так что — около двух дней. — Отто посмотрел на небо. — Погода хорошая. Если не задерживаться — к вечеру второго дня будем на месте.

Стефани уже шла к карете.

— Стефани, — сказал папа, зная повадки дочки.

— Просто смотрю, — сказала она, не останавливаясь.

Она обошла карету вокруг. Постучала по колесу — металл, хороший, плотный. Посмотрела на подвеску — пружины стальные, с правильным натяжением. Заглянула под днище — ось цельная, без видимых дефектов.

Потом подошла к котлу.

Отто наблюдал за ней с профессиональным интересом.

— Как давление держит? — спросила Стефани.

Отто моргнул.

— Хорошо держит, — сказал он. — Я прогреваю каждые три часа, довожу до рабочей температуры. Потом — само идёт.

— Клапан предохранительный где?

— Вот. — Отто показал.

— Хороший. — Она осмотрела. — Двойной?

— Двойной, — подтвердил Отто. — После того как один раз не сработал одинарный — герцог приказал ставить двойные на все кареты.

— Правильно приказал.

Отто посмотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, встретивших неожиданного собеседника.

— Вы мастер? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани.

— Хорошая школа у вас, — сказал Отто. — Мало кто смотрит на предохранительные клапаны.

— Моя подруга, Дара Солнечная, лопнула котёл с одинарным клапаном, — сказала Стефани. — Я теперь всегда смотрю.

Отто засмеялся — коротко, но искренне.

Папа стоял рядом с видом человека, который не удивлён, но признателен, что хоть кто-то разделяет интерес его дочери.

— Садимся? — спросил он.

— Садимся, — согласилась Стефани.

Она достала блокнот ещё до того, как карета тронулась.

Первые полчаса она рисовала.

Не пейзажи — механизм. Схема кареты, вид сверху и вид сбоку, с подписями: вот котёл, вот передача усилия на колёса, вот рулевое колесо, вот подвеска. Она рисовала и думала о том, как это работает — как давление пара превращается в движение, как движение передаётся через ось к колёсам, как руль управляет направлением.

Это было интересно.

Стрекоза, — подумала она. — Томас с Эриком пытались сделать летательный аппарат с паровым котлом и забыли посчитать вес котла. А здесь котёл — часть конструкции, он в середине, он уравновешивает карету. Вес не враг, вес — это баланс, если его правильно распределить.

Она нарисовала стрелку и написала: «Котёл = балласт + двигатель. Распределение веса намеренное?»

Потом подумала и написала ниже: «Спросить у Отто».

Потом посмотрела в окно.

За окном шли осенние поля — те же, что она видела из дилижанса два месяца назад, только теперь с другой стороны. Деревья голые. Небо серое, плотное, то самое ноябрьское небо, которое отличается от октябрьского тем, что октябрьское ещё думает, а ноябрьское уже решило.

— Вот это поместье, — сказал папа, указывая в окно, — принадлежит семье Кайнер. Это дальние родственники по линии твоей бабушки по материнской стороне. Троюродные, кажется.

— Хорошие люди? — спросила Стефани для приличия.

— Средние, — сказал папа. — Дядя Фридрих пьёт немного, но управляет поместьем неплохо. Его жена — из Эскарров, маг земли, умная женщина.

— Угу, — сказала Стефани и вернулась к блокноту.

— А вон там, — сказала мама, указав в другую сторону, — начинаются земли виконта Нейссера. Это уже по папиной линии, пятая степень родства. Он служил при дворе герцога Морвейна, сейчас на пенсии.

— Понятно, — сказала Стефани.

Она нарисовала ещё одну деталь схемы — крепление оси к раме. Интересное крепление, с двойным кронштейном. Она бы сделала иначе — одинарный, но усиленный, меньше точек соединения означает меньше точек усиления.

— Стефани, — сказала мама.

— Слушаю.

— Ты слушаешь?

— Да. Виконт Нейссер, пятая степень родства, служил у Морвейна, теперь на пенсии.

Пауза.

— Хорошо, — сказала мама, немного удивлённо.

Стефани умела слушать вполуха. Это был навык, развитый еще в школе — когда в голове мысли о кузнице и способах ковки, учишься слышать то, что происходить вокруг.

К полудню она закончила схему кареты и начала думать о шестерёнках.

Передаточное число. Двадцать два градуса. Два опорных подшипника. Инструментальная северная сталь у Веерта.

Она нарисовала шестерню — ту самую, ведущую, с правильным углом зубьев. Потом ведомую. Потом ось между ними. Потом написала рядом вопрос: «Если шестерня не круглая, а эллиптическая — скорость передачи будет нелинейной. Это можно использовать для нарастающего усилия».

Это была новая мысль.

Она смотрела на неё.

Нелинейная передача усилия. Как будто пружина с переменной жёсткостью. Медленно в начале, быстро в конце. Это можно применить для...

— Вот этот город, — сказал папа, — это Зейнхорн. Мы не остановимся, но проедем через центр.

Стефани посмотрела в окно.

Зейнхорн был небольшим — чуть больше Айнбрука, с той же плотной застройкой, с той же центральной площадью, на которой сейчас стояли остатки праздничных прилавков — Оврин везде праздновали в одно время.

— Зейнхорн управляется бароном Вессом, — сказал папа. — Это по маминой линии, седьмая степень. Его отец был другом твоего деда Альрика.

— Они до сих пор дружат? — спросила Стефани.

— Барон умер три года назад, — сказал папа. — Его сын — другой человек. Более осторожный.

— Осторожный — это хорошо?

— Осторожный — это зависит от того, осторожный по отношению к кому.

Стефани кивнула и записала в блокнот: «Барон Весс — Зейнхорн. Папа дружил с Альриком. Сын — осторожный».

Потом посмотрела на запись.

Потом написала рядом: «Зачем я это записываю? Это политика. Политика скучная».

Потом зачеркнула второе.

Потом подумала и написало заново.

После Зейнхорна карета пошла по дороге вдоль реки — широкой, тёмной, той, что в ноябре выглядела как что-то серьёзное и медлительное. Деревья по берегам стояли почти голыми, только кое-где держались последние листья — бурые, скрученные, упрямые.

Стефани смотрела на реку.

Потом взяла блокнот.

Написала:

«Молот высек искры,

Заготовка на наковальне.

Руки кузнеца быстры…»

Остановилась.

Это была третья строчка. Дальше нужна была последнЯя, четвертая строчка, и она должна была рифмоваться. Желательно — со словом «наковальня».

Стефани думала.

«Наковальня» — «спальня». Нет.

«Наковальня» — «вальня». Это не слово.

«Наковальня» — «скандальня». Тоже не слово, но ближе к реальности.

Она смотрела на строчку.

— Что пишешь? — спросил папа.

— Ничего, — сказала Стефани и закрыла блокнот.

Папа посмотрел на неё с тем видом человека, который понимает больше, чем говорит, и решает не говорить.

Стефани смотрела в окно.

«Наковальня», — думала она. — Почему нет нормальных рифм к техническим словам.

Потом она заметила, что пол у правой двери кареты крепился на четырёх болтах, и два из них выглядели немного свободнее, чем должны были. Она потянулась к ним — просто посмотреть, просто пальцем проверить натяжение.

От мамы донёсся лёгкий кашель.

Стефани подняла взгляд.

Мама смотрела на неё.

Молча.

С тем выражением, которое не требовало слов.

Стефани убрала руку.

Откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно.

За окном была дорога, река и ноябрьское небо.

Два болта свободные, — думала она. — Это нужно сказать Отто. Не сейчас. Позже. Когда мама не смотрит.

Второй город — Вальден — они проехали к вечеру.

Вальден был другим — выше, темнее, с узкими улицами и высокими домами, с той плотностью застройки, которая бывает у городов, выросших вверх, когда расти в стороны было некуда. На улицах горели фонари — масляные, с маленькими стёклами, дающими жёлтый тёплый свет.

— Вальден — торговый город, — говорила мама. — Здесь пересекаются три торговых пути. Управляет виконт Тарн — это уже по папиной линии, четвёртая степень родства.

— По папиной линии это Фламберги? — уточнила Стефани.

— Нет, это дальние родственники по линии твоей бабушки по отцовской линии. — Мама говорила терпеливо, с той методичностью, которая появлялась у неё, когда она объясняла что-то важное. — У твоего отца тоже большая семья.

— У меня очень большая семья, — сказала Стефани.

— Да.

— И я не знаю почти никого из них.

— Именно поэтому мы едем к дедушке, — сказала мама.

Стефани посмотрела на папу.

Папа смотрел в окно с видом человека, который мог бы что-то сказать, но решил не говорить.

— Папа, — сказала Стефани.

— Что?

— Ты со своей семьёй общаешься?

— С некоторыми, — сказал папа. — С теми, которые нормальные. — Пауза. — Дядя Клас, ты его помнишь, приезжает периодически на Оврин. Тётя Вийке пишет письма. Остальные — по необходимости.

— А у мамы?

— У мамы сложнее, — сказал папа.

— Леон, — сказала мама.

— Это правда.

— Это не тема для кареты.

Они замолчали.

Стефани смотрела в окно на Вальден — на узкие улицы, на жёлтые фонари, на высокие дома, в некоторых окнах которых горел свет. Где-то за ужином сидели люди, которые были её родственниками в четвёртой или пятой степени, и они не знали о ней ничего, и она о них — тоже.

«Большая семья, — думала она. — Это как большой механизм. Много деталей. Некоторые работают хорошо. Некоторые — плохо. Некоторые нужно проверить, чтобы знать наверняка.»

Третий город был маленьким.

Даже не город — большая деревня, с постоялым двором, с несколькими лавками и с рынком, который работал даже в ноябре — небольшим, с десятком прилавков, но работал.

Стефани увидела его через окно кареты — и что-то в ней сразу сказало: «вот».

— Папа, — сказала она.

— Что?

— Можно остановиться?

— Нам не нужно останавливаться, — сказал папа. — Мы едем по графику.

— Там рынок.

— Я вижу.

— Пожалуйста.

Папа посмотрел на неё. Потом на маму.

Мама смотрела в окно с выражением человека, который видит, куда это ведёт, и принимает это.

— Отто, — сказал папа в специальную переговорную трубку на передней перегородке. — Останови здесь.

Карета остановилась.

Рынок пах так, как пахнут провинциальные рынки — едой, скотиной, сырой землёй и немного — деревом и металлом. Стефани шла между прилавками и смотрела. Здесь торговали всем: последними осенними овощами , мочёными яблоками в бочках, верёвками, гвоздями, тканью, мёдом.

И мишками.

Он стоял на прилавке у пожилой женщины, которая продавала мягкие игрушки — несколько маленьких, одна средняя и он.

Огромный.

Размером — примерно с Стефани. Тёмно-коричневый, плюшевый, с большими круглыми ушами и маленькими чёрными глазами-пуговицами. Выражение у него было то самое — невозмутимое медвежье спокойствие.

Стефани остановилась перед прилавком.

Смотрела на медведя.

Медведь смотрел в ответ.

— Папа, — сказала она.

Папа подошёл. Посмотрел на медведя. Потом на Стефани.

— Нет, — сказал он.

— Я его хочу.

— Ты восемнадцатилетний мастер-кузнец, едущий на представление к герцогскому дому.

— Я знаю.

— И ты хочешь плюшевого медведя размером с тебя.

— Да.

Папа смотрел на неё.

— Это глупо, — сказала Стефани. — Я знаю, что это глупо. И по-детски. — Она смотрела на медведя. — Но я его хочу.

Папа молчал секунду.

Потом повернулся к женщине за прилавком.

— Сколько? — спросил он.

Женщина назвала цену.

Папа заплатил без торга.

Стефани взяла медведя. Он был тяжёлым — плотный, хорошо набитый — и мягким, и пах немного деревом и немного шерстью. Она держала его обеими руками — он был почти с неё ростом, и держать его было как держать что-то большое и бесформенное, что не помещается нормально.

— Спасибо, — сказала она папе.

— Это глупо, — засмеялся папа. — Как ты его в карете повезёшь?

— На коленях.

—Вы не поместитесь.

— Поместимся. Я компактная и сяду ему на колени.

Папа смотрел на неё с тем выражением, которое означало «спорить бесполезно» — и при этом был доволен. Она это видела, даже если он не показывал.

Они вернулись к карете.

Мама стояла у кареты и смотрела на них. Потом на медведя.

— Леон, — сказала она.

— Это она захотела, — сказал папа.

— Это огромный медведь.

— Я вижу.

— Куда мы его...

— На колени, — сказал папа. — Она говорит, что поместится у него на коленях. Если у него есть колени.

Мама смотрела на Стефани. На медведя. Снова на Стефани.

Потом что-то в её лице изменилось — та особая мамина черта, когда она понимала, что сейчас не нужно быть правой, а нужно быть мамой.

Она улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Садитесь.

Медведь действительно поместился в карете — с некоторым трудом, с переговорами между Стефани и папой о том, кто куда двигается, и с тем финальным результатом, когда Стефани сидела на коленях у медведя и они оба занимали примерно треть всего доступного пространства.

Стефани держала его лапы руками и смотрела в окно.

— Имя ему придумала? — спросил папа через некоторое время.

— Нет ещё.

— Надо придумать.

— Буду думать.

— Можно назвать в честь наковальни, — сказал папа совершенно серьёзно. — Рифмы всё равно нет.

Стефани посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь про рифму?

— Я видел твой блокнот, когда ты закрывала.

— Папа!

— Случайно, — сказал папа, сделав честное лицо. — Я случайно увидел слово «наковальня» в четвертой строчке и случайно понял, что дальше ничего нет.

Мама смотрела в окно и делала вид, что не слышит. Но плечи у неё немного тряслись.

— Это было личное, — сказала Стефани.

— Разумеется, — согласился папа, подняв правую руку. — Я ничего не видел.

Карета ехала дальше.

За окном — ноябрьская дорога, поля, редкие деревни. Отто периодически разжигал котёл — мягкий жар шёл от передней перегородки, и в карете было тепло, именно та степень тепла, которая бывает в дороге, когда всё правильно.

Стефани сидела на медведе и смотрела на схему кареты в блокноте.

Два болта у правой двери, — вспомнила она. — Нужно сказать Отто на следующей остановке.

Потом посмотрела на медведя.

Невозмутимые чёрные пуговичные глаза.

— Наковальня, — попробовала она вслух.

Медведь не возразил.

— Нет, — решила Стефани. — Это плохое имя для медведя.

— Наковаль? — предложил папа.

— Леон, — сказала мама из своего угла.

— Я помогаю.

— Ты мешаешь.

— Это семейная традиция, — сказал папа.

Стефани улыбнулась — тихо, про себя.

За окном ноябрь шёл своим чередом.

Впереди было герцогство Айнвальд.

Промозглое серое утро разбудило пастыря Себастиана резким порывом холодного влажного ветра в лицо. Грязно выругавшись, пастырь поднялся с отсыревшей за ночь лежанки и посмотрел сквозь дыру в стене на удручающий пейзаж: его глазам представились покосившиеся халупы, заросшая травой, некогда изъезженная телегами дорога, сейчас раскисшая в склизкую грязь, сгнившие заборы и ощущение полной безысходности. Храм, где бродячий пастырь устроил себе ночлег, слышал последнюю молитву, наверное, десятка два лет назад. Завидев эту развалину издалека, Себастиан обрадовался, ведь понадеялся, что местный люд совсем изголодался по слову Божию, но откуда ж бродяге было знать, что тот самый местный люд то ли сгинул со свету, то ли просто перебрался на новые места уже очень и очень давно.

Себастиан заглянул в поясной кошель и недовольно поджал губы: осталось всего три медяка. Этих денег не хватит даже на пару дней, нужно было срочно найти какую-то захудалую, но ещё живую деревушку. Поправив пальцами на манер расчёски свою засаленную, некогда очень аккуратную стрижку, пастырь вышел из развалин церкви и побрёл по дороге, то и дело, зачёрпывая башмаками холодную грязную воду.

Часа через два пути пастырь увидел на вершине ближайшего холма запряжённую телегу. Собрав в кулак всю свою волю и остатки сил, Себастиан спешно направился сквозь высокую траву к заветной цели. Возницы поблизости видно не было, но лошадь не казалась брошенной и безхозной, а значит, хозяин должен вот-вот вернуться.

Сутана окончательно промокла, впитав в себя все те капли, что не долетели до земли и осели на травинках. Себастиан увидел, что из ближайшего подлеска к нему направляется невысокий старичок. Пастырь спешно попытался привести себя в порядок, судорожно расправив одежду и убрав с лица налипшую от дождя чёлку, и стал смиренно ждать.

За спиной крестьянина виднелся огромный пук хвороста, обвязанного верёвкой. Старик шёл, не спеша, выверяя каждый шаг, видимо, потому, что боялся упасть. «Ну, давай же ты, кляча старая, – пробормотал Себастиан сквозь зубы, – двигайся уже». И тут же постарался сделать самую доброжелательную улыбку, какая только была у него в арсенале.

– Доброго тебе дня, сын мой! – произнёс пастырь мягким и добрым голосом, нервно перебирая чётки между пальцами.

– И вам доброго дня, святой отец. Что-то случилось? – крестьянин не остановился, скинул хворост и тут же забросил его в телегу.

– Ничего такого, что не могло бы исправить простое человеческое добро, – пастырь грустно улыбнулся и отвёл взгляд. – Мой приход был разрушен, и я ищу новое место, где мог бы нести слово Господне.

Себастиан сделал паузу, то ли для драматизма, то ли ожидая вопросов от мужчины, но когда тот и спустя минуту ничего не ответил, продолжил сам:

– Может быть, тебе известен какой-то храм, где я мог бы применить свои таланты для спасения грешных душ?

– Отчего же и неизвестен? Очень даже известен! У нас в деревне такой. Последний проповедник лет пять назад, как сгинул, а нового так и не прислали.

– Звучит ровно как то, что мне нужно! Не укажешь ли ты, сын мой, мне путь до этого места?

– А чё указывать-то? – крестьянин забрался на козлы и взял в руки поводья. – Залезайте в телегу, святой отец, довезу. Вы только это, – мужичок как-то странно потёр нос, – кузнецу на глаза не попадайтесь. Он ранимый у нас.

Пастырь расположился аккурат между несколькими связками хвороста и съёжился так, словно пытался сохранить хоть какие-то остатки тепла внутри промокшей насквозь сутаны. Крестьянин за всю дорогу не проронил ни слова, чем очень обрадовал пастыря. Старик лишь напевал под нос какую-то простенькую мелодию, то и дело поглядывая через плечо, словно проверял, не выпал ли его пассажир на очередной кочке.

В захудалой деревушке на два десятка домов жизни на первый взгляд как будто и не было. Дворы, конечно, ещё не поросли бурьяном, но ни в полях в округе, ни подле самих домов Себастиан не увидел ни одной живой души.

Телега остановилась рядом с небольшим сараем, крестьянин спрыгнул с козел и пошёл открывать покосившуюся воротину, а затем, вернувшись, словно вспомнил о пассажире, затерявшимся в хворосте: «Вылезайте, святой отец, приехали. На дорогу выходите, направо и топаете на холм. Храм уж, поди, не пропустите».

Пастырь выпрыгнул из телеги, с влажным чавкающим звуком погрузившись в жидкую грязь по щиколотку, и, сделав самое добродушное лицо, какое только мог, направился в указанную сторону. Храм показался совсем скоро. Небольшой, обшитый грубыми досками, он стоял в отдалении от главной улицы деревни на вершине невысокого холма. Даже отсюда проповедник увидел отлетевшие кусочки деревянной черепицы, но фатальной ситуация не казалась.

Главная дверь не поддалась, как пастырь не пытался. Крепкая ругань, и пинки ногами тоже не помогли, и тогда отец Себастиан пошёл вокруг в поисках другого входа. Дверь он нашёл довольно быстро: сзади, со стороны старого кладбища оказалась незапертой небольшая дверца, что вела аккурат в кабинет. Судя по книжным полкам и письменному столу, здесь когда-то трудился прошлый настоятель этого храма. Однако трудов его работы здесь не сохранилось. Может, всё забрал с собой, когда уезжал, а может, и крестьяне стопили в печах мудрёные книги с закорючками, которые они всё равно не в состоянии были прочитать.

Дверь заперлась, на удивление, плотно, почти без щелей, потолок выглядел целым, а в углу расположился маленький камин. В комнате пахло пылью, но не сыростью. Видимо, если крыша где-то и протекает, то не в этой части храма. Мысль о том, что крестьяне могли сжечь книги, тут же оказалась несостоятельной, ведь рядом с топкой возвышалась кучка из двух десятков поленьев. Себастиан начал судорожно рыться по ящикам стола, и в одном действительно обнаружил коробок с тремя спичками. Уже через пять минут он сидел, полностью раздевшись, на стуле около огня и впитывал уже забытое тепло каждой своей косточкой. Башмаки стояли рядом, а сутана заняла своё место на столешнице, с которой пастырь скинул всё, что ему показалось лишним.

За окном тем временем совсем стемнело, и в оставшуюся часть храма пастырь решил сходить уже поутру. Тем более что и место для сна оказалось обустроено в этом же кабинете: простая скромная лежанка с подстилкой из соломы занимала дальний тёмный угол. «Мог бы и побогаче постель организовать, – пробурчал Себастиан, когда очередная соломина впилась ему в ягодицу, – как будто деньжат не водилось».

Следующее утро, хоть и принесло ощущение отдыха, тепла и сухости, которых Себастиану не доводилось испытывать вот уже добрую неделю, вместе с тем принесло и ощущение суеты. Какой-то нездоровый гомон доносился из-за окна. Пастырь наскоро оделся, постарался оттряхнуть высохшие и налипшие на одежду куски грязи и вышел в главную залу храма. Здесь картина была чуть печальнее. Дождь то и дело просачивался через редкие прорехи в кровле, кое-где на скамьях начал расти мох и даже грибы. Гомон тем временем стал слышен ещё сильнее. Он доносился из-за главной двери, на которой пастырь увидел большой, тяжёлый засов.

Отец Себастиан ещё раз отряхнулся, поправил растрёпанные волосы, уложив их на аккуратный косой пробор, проверил воротничок и снял засов. Гомон сразу же затих, а через мгновение чья-то смелая рука толкнула створку дверей.

– Есть кто? Можно войти-то? – в появившейся щели показалось сморщенное лицо крестьянина.

– Проходи, сын мой, – елейным голоском проговорил пастырь, – двери дома Господня всегда открыты для страждущих.

Уже через секунду на пороге храма, кажется, стояла вся деревня. Отец Себастиан немного опешил, но тут же взяв себя в руки, откашлялся и широко улыбнувшись, сделал жест, приглашая всей войти.

– Чем-то я могу помочь вам, дети мои, в это прекрасное солнечное утро?

– Так это, – проскрипела одна бабулька, – воскресенье же.

Крестьяне не стали дожидаться ответа святого отца и прошли вглубь храма, рассаживаясь на скамьях. Мох, грибы, грязь. Всё это было бесцеремонно сброшено с сидений на пол. Населения в этой деревушке, по всей видимости, всегда было примерно столько же, так как храм оказался заполнен практически полностью. Один особенно неопрятный крестьянин с всклокоченными седыми волосами, почему-то всю дорогу сверлил Себастиана злым взглядом. Больше половины от всех жителей разменяли уже половину жизни, а кто-то и вовсе стоял в очереди на тот свет. Но была здесь и молодёжь. Себастиан заметил несколько молодых девиц, несколько юношей. Даже трое детей лет пяти носились и кричали, пока кто-то не окрикнул их и крепкой руганью заставил усесться и замолчать.

Пастырь, чуть суетясь, убежал в кабинет, там нашёл свою потёртую библию, из под стола вытащил небольшой медный тазик: «будешь офферторием», и вышел обратно к людям. Импровизированный офферторий он поставил в стороне ближе к первому ряду сидений, а сам встал за трибуну и раскрыл библию.

Со всем возможным добродушием отец Себастиан рассказывал прихожанам, как важно хранить в себе любовь к Богу и как здорово, что крестьяне при первой же возможности всей деревней пришли в храм, который, к сожалению, в совсем-совсем плохом состоянии и требует ремонта. Многозначительная пауза не помогла крестьянам понять, на что намекает святой отец, поэтому проповедь продолжилась уже рассказом о том, как важно делиться с ближними не только своей любовью, но и хлебом. Где-то в середине кто-то из мужичков выкрикнул на весь зал: «А! Точно!». Подскочил со всего места, взял тазик, бросил в него монетку и передал дальше по рядам.

Приятный звон монет заставлял тепло разливаться по телу пастыря, а сам он улыбался всё шире и шире, из-за чего его проповедь звучала всё добрее.

Когда отец Себастиан закончил свою речь и попросил паству помолиться, по церкви разлетелся тихий гул взволнованных голосов. Пастырь закончил молитву и спешно удалился в свой кабинет. Жители деревни ещё какое-то время посидели, словно чего-то ожидая, но потом начали вставать со своих мест и покидать главную залу храма. Себастиан дождался, когда вышел последний прихожанин, и тихой поступью направился в сторону медного таза, наполненного монетами. Но стоило поднять его со скамьи, как в дверях храма показалась сгорбленная старушка.

– Святой отец, – проскрипела бабулька, – я хотела бы исповедаться.

– Проходите к конфессионалу, дочь моя, – процедил Себастиан через натужную улыбку и сам тоже направился к кабинке.

Старушка долго, мелкими шажками, опираясь на клюку, двигалась к исповедальне. Всё это время пастырь улыбался и ждал... «Ну, давай же ты, – прошипел он себе под нос, – двигайся, корга ты старая».

– Вы что-то сказали, святой отец? – спросила старушка, подойдя ближе.

– Нет-нет, ничего, дочь моя. Проходите, – он указал рукой на исповедальню.

– Надеюсь, – старушка бросила взгляд на офферторий в руке пастыря, – пожертвований хватит?

– Да что мне ваши деньги, – Себастиан растянул лицо в улыбке, – что камни на берегу реки. Я беспокоюсь о ваших душах!

– Ну так это, храм восстановить. Крыша-то совсем прохудилась. Но вы того, ежели мало будет, зовите мужиков наших, они у нас рукастые, помогут ежели чего.

– Конечно, – процедил Себастиан с улыбкой, – конечно.

Старушка вошла в исповедальню, а пастырь закатил глаза, беззвучно выругался и так простоял ещё полминуты, но потом всё же занял своё место.

Следующую вечность Себастиан не запомнил. Старушка рассказывала что-то о том, как обманула соседку, как плюнула кому-то на спину, как однажды выругалась бранным словом, и даже о том, как позволила себе подумать что-то плохое. Грехам её не было предела. Пастырь сначала просто сидел с закрытыми глазами, изредка бросая безучастное «угу», потом начал елозить на сиденье, ковырять ногтем деревянную стену конфессионала, перебирать между пальцами монеты из взятого с собой тазика.

Наконец, старушка закончила. Себастиан понял это по внезапно наставшей тишине. Он вдруг понял, что не помнит, что нужно сказать. С его уст сорвалось хриплое: «Господь милосердный», потом он откашлялся и с глубоким вздохом проговорил: «Иди с миром, дочь моя».

Старушка поблагодарила пастыря и поковыляла к выходу из церкви, а Себастиан просидел в исповедальне ещё несколько минут. Можно было подумать, что он ожидает следующего прихожанина, желающего исповедаться, но на самом деле пастырь просто прятался, и надеялся, что никто не зайдёт.

Никто больше и не зашёл. Людям в деревне было не до богословских бесед за пределами утренней проповеди. Даже в воскресенье хозяйство требовало внимания, и это было на руку пастырю. Себастиан закрыл главный вход в храм на засов, а сам схватил тазик, наполненный монетами, и поспешил в кабинет. Расфасовав пожертвования по нескольким кошелям, Себастиан суетливо высунулся из двери на улицу и посмотрел по сторонам: слишком светло, храм как на ладони, чёрное пятно улепётывающего пастыря будет замечено немедля.

«Что ж, – пробормотал Себастиан, – подождём до вечера». Пастырь решил, что просто сидеть и ждать заката будет невозможно утомительно, и он занялся тем, чего ждали от него прихожане: начал приводить храм в порядок. Весь день пастырь выносил из церкви мусор, грязь, чистил стены ото мха и древесных грибов. То и дело мимо проезжала телега, добродушный крестьянин приветливо кланялся или с улыбкой махал рукой. Себастиан столь же приветливо отвечал и затем снова возвращался к работе.

Наконец, стоило солнцу коснуться верхушек деревьев, двери в храм тут же оказались заперты. Тяжёлый засов занял своё место, а пастырь Себастиан спешно собирал свои пожитки, проверяя, ничего ли он не забыл. На всякий случай прихватил пару неплохо сохранившихся книг. В ближайшем городе их можно было бы продать и выручить ещё пару тройку монет.

Под покровом ночи пастырь выскочил из осиротевшего храма и быстрым шагом направился дальше на запад. После войны там должно быть много поселений, жаждущий слова Господня. Оставалось надеяться лишь, что никакой другой предприимчивый священник не успел занять тёплое место.

Пробираться в глубокой ночной тьме через древний еловый лес оказалось не самой приятной затеей. Но сейчас уже поздно было что-то менять. Себастиан решил, что пройдёт как можно дальше, на случай, если обиженные крестьяне пустятся в погоню.

Часа через три пути Себастиан заметил в глубине леса какое-то голубоватое свечение. Из-за деревьев с того самого места выплывал и стелился вдоль земли туман. Пастырю захотелось пройти туда и узнать, что испускает этот колдовской свет. Как заворожённый, он двинулся туда, но никакого источника не увидел. Стоило Себастиану зайти за ствол столетней ели, как свечение исчезло, словно его никогда и не было. Туман рассеялся, а перед взором пастыря предстал древний бревенчатый храм.

Высокий, массивный, со стремящимися к небу острыми скатами крыш. Чёрные от времени стены давили своей важностью. Но Себастиан испытал какое-то разочарование. Он сам не знал, что ожидал увидеть, но точно не это.

С осторожностью он наступил на ступеньку крыльца, вырубленную из половины бревна. Та не издала ни стона, ни скрипа, будто установлена была не сотню лет тому назад, а прошлым летом. Себастиан толкнул дверь, сколоченную из толстых досок, но та не сдвинулась с места ни на лину. Он ещё несколько раз постучал кулаком, ударил плечом, но дверь будто стала частью стены и даже не колыхнулась.

Себастиан развернулся и устало сел на крыльцо, уперев локти себе на ноги. Со всех сторон от храма он заметил странные сооружения: множество небольших башенок, сложенных из камней, водружённых один на другой. Пастирь дотянулся до ближайшей и снял верхний аккуратный округлый камешек. Взвесив его на ладони, пастырь прицельно бросил камень куда-то вдаль, попав в очередную башенку так, что та разлетелась в разные стороны.

Пастырь посидел так ещё минут десять, но всё же встал: «чё толку тут рассиживаться, идти надо», – пробормотал он сам себе, схватил камешек с очередной башенки, машинально сунул его в карман сутаны и двинулся дальше на запад.

К утру, уже изрядно измотанный, Себастиан, наконец, вышел из леса и сразу увидел на соседнем холме деревушку. Это придало сил и пастырь, не раздумывая, пошагал на встречу своего, возможно, нового места обитания. На окраине бродячий проповедник повстречал старушку, идущую к колодцу за водой.

– Мать, – крикнул он, но тут же осёкся и уже спокойно продолжил, – дочь моя, подскажи странствующему слуге Господню, есть ли в вашей деревушке приход?

– Отчего нет-то, святой отец? Конечно, есть, – она небрежно махнула куда-то в сторону, – тудой топайте, не пропустите.

Себастиан хотел что-то ответить, но старушка уже развернулась и улепетала по своим делам. Пастырь огляделся и пошёл по дороге в указанном направлении. Пройдя всего минут пять, постоянно смотря по сторонам, пастырь испугался, даже чуть вскрикнув, когда на него выскочила женщина, со взъерошенными волосами.

– Святой отец, – гаркнула она, запыхавшись, – вы пришли на помощь отцу Ивану?

– Отцу Ивану? - Себастиан с трудом сдержал разочарование от услышанного. – Да, дочь моя, на помощь.

– Возьмите, – она взяла руку пастыря в свою и вложила туда монету, приятно холодившую кожу. – Передайте, что это пожертвование. Муж мой в город сегодня поедет работу искать, помолитесь там за него.

– Да что нам ваши деньги, – Себастиан добродушно улыбнулся, – что камни у реки. Мы и так за вас помолимся, – но монета тем не менее уже упала на дно кармана сутаны.

Местный храм выглядел весьма ухоженно: совсем маленький, он даже не возвышался над всей остальной деревней, но уютный и обжитой. Отец Иван вышел к Себастиану, стоило тому сделать шаг за калитку. Местный пастырь вытирал руки тряпицей, видимо, только что занимался чем-то по хозяйству. Он был в смятении, увидев ещё одного священника, но всё же добродушно улыбнулся:

– Что привело тебя в эти края, брат?

– Мой старый приход опустел, и я ищу себе место, где смогу снова нести Слово Божье.

– Что ж, – он развёл руки в стороны, – как видишь, здесь люди Словом Божьим не обделены.

– Вижу, брат, вижу. Если позволишь чуть отдохнуть с дороги, то пойду дальше искать себе пристанище.

– Отдыхай, коли нужно. Двери храма открыты для всех.

Отец Иван развернулся и пошёл в сторону хозяйственной постройки, а Себастиан зашёл церковь, сел на лавку и вытянул ноги. Он не собирался задерживаться здесь. Чем дольше он будет в обществе настоящего пастыря, тем больше шансов быть разоблачённым. Но усталость взяла своё, и Себастиан провалился в сон.

Проснулся резко, неприятно, от какого-то резкого звука, словно кто-то уронил медный таз. Вытерев лицо, от стекающей с губы слюны, Себастиан встал и осмотрелся. В храме было всё так же пусто. Предзакатное солнце заливало убранство мягкими разноцветными лучами, пробиваясь сквозь небольшой, но изысканный витраж, в розетке над главным входом. Себастиан прошёлся между рядами, разглядывая, как же уютно и опрятно может быть в церкви, за которой следит небезразличный человек.

Отец Иван вышел из небольшой двери, расположившейся сбоку за алтарём. По началу он даже не заметил Себастиана, а когда встретился с ним взглядом, на секунду испугался. Кажется, он уже забыл, что приютил здесь гостя.

– Хорошо у вас тут, – неловко проговорил Себастиан, растирая рукой загривок.

– Милостью Божию! И трудом человеческим.

– Я бы тоже хотел найти себе такое место.

– А что случилось с твоим приходом, брат...? – Иван сделал выжидающую паузу.

– Себастиан. Брат Себастиан. Посёлок, куда я отправился после семинарии, опустел уже через год. Целый месяц я сидел в пустом храме и не знал, что мне делать, но в итоге, решил просто пойти паломником, пока не найду храм, нуждающийся в моей скромной помощи.

Отец Иван слушал рассказ с нескрываемым интересом, но взгляд его оставался холодным и даже, словно, злым. Видно было, что он не верил ни единому слову, однако, обвинять человека во лжи, да, к тому же, другого пастыря, шло в разрез с его пониманием мира.

– Как видите, – Иван недовольно нервно подёргивал губами, – здесь помощь не требуется.

– И то верно, – Себастиан выдавил из себя самую добродушную улыбку, на какую был способен. – Но, быть может, есть здесь поблизости приход без присмотра.

– Пустой храм? – отец Иван поднял глаза к потолку. – Знаю лишь о старом языческом храме глубоко в лесу. Но, полагаю, паства там будет лишь из волков.

– Ну что же, тогда, полагаю, я продолжу свой путь на запад, – Себастиан снова улыбнулся, слегка поклонился и вышел из храма.

На улице, тем временем, уже вечерело, но бродячий пастырь чувствовал кожей, что отец Иван видит в нём совсем не брата по вере. А значит, здесь оставаться было опаснее, чем провести ночь в дороге.

Проходя по улицам деревушки, пастырь неоднократно ловил на себе любопытные взгляды, но никто не осмелился подойти и спросить всё, что так интересовало каждого: куда он направляется на ночь глядя? Почему отец Иван не приютил его? Что за невероятно важная миссия ведёт его в такую опасную дорогу?

Себастиан постарался как можно скорее удалиться от поселения и только когда понял, что последняя хата скрылась за холмом, остановился и посмотрел по сторонам. Солнце выглядывало из-за верхушек деревьев только небольшим кусочком, создавая невероятно длинные и глубокие, почти чёрные тени. Единственная узкая извилистая дорога уходила вглубь леса, не оставляя даже призрачного шанса выбрать куда идти.

На счастье, Себастиан уже через пару часов пути увидел в глубине леса свет. Не призрачный и манящий, а обычный свет самой обычной свечи, пробивающийся сквозь слюдяное окно. Дверь в избушку отворил чуть сгорбленный мужчина в годах. Широко разинул от удивления глаза, он высунул голову на улицу и посмотрел по сторонам, словно проверяя, нет ли поблизости ещё кого-то.

– Чем могу помочь, святой отец? – спросил мужчина неуверенным голосом.

– Благословит Господь дела твои, сын мой! Я странствующий пастырь, но глубокая ночь застала меня в пути. Могу ли я смиренно надеяться, что в этом скромном жилище будут рады приютить слугу Господа нашего?

– Да, конечно, святой отец, – мужчина засуетился, неловко отошёл от двери и жестом пригласил гостя внутрь.

Себастиан вошёл, отвесил вежливый поклон и осмотрелся. Небольшой домик на две комнаты с печью вдоль стены. Всё тут говорило о том, что приютивший пастыря мужчина жил один и, скорее всего, был местным лесником или егерем. Себастиан сел на лавку, стоявшую под окном и сложил руки себе на колени.

Мужчина явно не привык приглашать гостей. Он постоянно суетился, что-то неловко объяснял, наконец, попросил его извинить и вышел через небольшую дверь в соседнюю комнату. Себастиан не растерялся и решил получше осмотреться, пока хозяин жилища шерудил чем-то, судя по звукам, переставляя вещи с места на место. На небольшой полочке в углу, среди шкатулок, он увидел простой кожаный кошель. Аккуратно коснувшись того пальцами, Себастиан почувствовал, как внутри прелестно перекатываются монеты. Лёгкое движение руки, и кошель уже лежал на дне кармана сутаны, а сам пастырь вернулся на лавку. В этот момент в комнату вернулся лесник. Он держал в руках холщёвый мешочек, откуда высыпал в глиняную кружку щепотку сушёных трав и залил горячей водой.

– Вот, – мужчина протянул кружку своему гостю, – выпейте, согрейтесь.

– Благодарю, сын мой, – Себастиан с улыбкой принял напиток, сделал небольшой глоток и с удивлением для себя почувствовал как тепло медленно растекается от горла вниз и дальше из живота расходится по всему телу.

Давно уже Себастиан не чувствовал ничего подобного, даже забылось, что так вообще бывает. Он, вдруг, на секунду вспомнил отца Ивана и то, как уютно у того было в храме. Может, стоило вернуться в последний покинутый храм и осесть там? Свой дом, благодарные прихожане. А раз в неделю сбегать в ближайший город покутить на пожертвования под предлогом дел церковных? Можно даже уговорить кого-то из мужичья отвозить его туда на телеге...

– Куда путь держите, святой отец? – прервал мечтания лесник.

– А? Я? Куда глаза глядят. Ищу место, где могу быть полезным. Может есть тут поблизости храм без настоятеля?

– Да, есть один, – мужчина почесал затылок и уставился куда-то в окно, – дня два пути на восток. Там пастырь преставился лет пять тому назад, подавившись сливой, пока обжимался на сеновале с женой кузнеца.

Какое-то смутное ощущение возникло у Себастиана, что что-то про кузнеца он уже слышал. В голове сами по себе возникли картинки храма, который он оставил всего пару дней назад. Неловко сжав губы, пастырь сделал большой глоток согревающего напитка.

– А что, на Западе нет ничего?

– Не, – лесник на мгновение задумался, – не, точно нету. Там ещё дня два и город. А деревень в ту сторону живых не осталось. После войны захерело много. Храмы-то пустые есть, конечно. Но и людей в округе как ярмарок в лесу. На север можно попробовать податься. Там таверна есть, всего полдня пути, может, подскажут, куда можно дальше.

Себастиан поблагодарил хозяина и глубоко задумался об услышанном. Лесник извинился, что не может предоставить условия получше, но предложил гостю лечь спать на лавке, постелив на неё в два слоя длинный плетёный палас. Сам же удалился в комнату за маленькой дверью и уже через пару минут оттуда раздавался звонкий храп.

Пастырь сидел и размышлял о том, что ему делать ещё, наверное, около получаса, а потом осознал, что после дневного сна в храме, сейчас уснуть, скорее всего не сможет и решил тихонько уйти в ночи. Для него уже стало привычкой покидать ночлег именно под покровом ночи. Пастырь тихонько отворил дверь, стараясь сделать так, чтоб та не заскрипела, Себастиан выскользнул на улицу, вернулся на дорогу и пошёл дальше, стараясь найти пролесок, тропинку или хоть что-то, где можно свернуть в сторону севера. Если там есть таверна, значит туда должна вести дорога. И Себастиан оказался прав: уже через минут десять ходьбы он вышел на перекрёсток. А к утру его глазам открылся вид на крупную таверну. Бревенчатая, в три этажа. Видимо, тут было много комнат, где отдыхали путники, либо просто очень зажиточный трактирщик построил такие шикарные хоромы для самого себя, но за оградой отдыхал у коновязи с десяток лошадей, а в углу даже стояла, не богатая, но всё же карета.

Внутри не было никого. В такую рань, судя по всему, спали все, даже хозяин таверны. Себастиан тихо прошёлся по залу, осмотрел убранство, потыкал пальцем в голову оленя, висящую на стене, сунул руку в пасть чучелу медведя, возвышающегося над посетителями около барной стойки. В этот момент в зал вышел высокий лысый мужчина с густой чёрной бородой. В кожаном фартуке поверх простой льняной рубахи, он больше напоминал кузнеца или плотника, чем трактирщика. Мягким, совсем не соотносящимся с такой внешностью, голосом мужчина обратился к раннему посетителю:

– Чем-то могу помочь странствующему проповеднику?

– Да, – Себастиан резко развернулся на пятках и улыбнулся, зажмурившись, – очень надеюсь, что сможете.

Пастырь подошёл к барной стойке и забрался на стул. Трактирщик тем временем занял своё место и, уложив руки на столешницу, выжидающе смотрел на посетителя.

– Не известно ли вам, сын мой, о каком-нибудь пустующем храме поблизости, где я мог бы нести слово Божье?

– Известно, – трактирщик улыбнулся на один бок. – Пить что-то будете?

– Кружечка пива, я думаю, будет кстати.

Если верить редким выкрикам с просьбами, что раздавались с кухни, трактирщика звали Марек, а готовкой, судя по всему, занималась его жена. Трактирщик налил пастырю большую кружку пива, поставил рядом глиняную миску с небольшими жареными рыбёшками, которые тут было принято подавать к пиву как закуску и рассказал, что пустующих деревень в округе, «что лягух после дождя», а вот храмов без присмотра ещё поискать.

– Хотя, – заговорил он после минутного молчания, – слышал я про одну деревеньку на востоке.

– Да, – грустно прервал его Себастиан, – про эту я уже знаю. Надеялся всё же где-то на западе.

– Тогда, увы, – Марек развёл руки и ушёл на кухню.

Пастырь расстроенно поджал губы, большим глотком допил пива и сунул руку в карман, чтобы заплатить за пиво и тут его покрыл липкий холодный пот. Пальцы наткнулись на что-то круглое, но это была не монета. Уж их-то Себастиан умел определять с закрытыми глазами даже не задумываясь. Медленно и нервно пастырь вынул руку из кармана и посмотрел на неё. В пальцах он держал небольшой круглый гладкий камешек. «Что за херня?», – прошипел Себастиан себе под нос. Он точно помнил как вчера положил именно в этот карман монету, что дала женщина, радеющая за работу своего мужа. Хотя, именно туда же он положил камешек, что взял у храма в лесу. Себастиан облегчённо выдохнул, и рука его сама нырнула во второй карман, куда Себастиан положил кошель лесника. Кожаный мешочек всё ещё лежал на своём месте. Всё так же тянул приятной тяжестью, но... Внутри уже перекатывались совсем не монеты: кошелёк полный речной гальки лежал на его ладони.

Себастиан нервно отбросил кошель в сторону, сбросил заплечный мешок, трясущимися руками развязал верёвку. Там были все пожертвования, что он собрал в последнем храме. Пастырь схватил мешок за днище и перевернул, вытряхивая всё содержимое на досчатый пол таверны.

Трактирщик Марек вернулся в зал и застал пастыря, сидящим на полу перед кучкой мелких камней. Священник нервно перебирал камушки, щупая каждый из них так, словно пытался собрать с них грязь и обнаружить под ней что-то другое.

– У вас всё хорошо, святой отец?

– У меня? – Себастиан поднял на трактирщика полные ужаса глаза. – Нет! Я хотел заплатить за пиво, но у меня нет денег, – изо всех сил пастырь пытался сохранять спокойствие и не показывать вида, что полностью потерял понимание происходящего.

– Да вы так-то уж не убивайтесь, – трактирщик кажется смутился, – я от одной кружки пива не обеднею.

Себастиан вдруг осознал как выглядит со стороны, взял себя в руки, сгрёб содержимое мешка обратно и встал. Он глубоко дышал и то и дело закрывал на несколько секунд глаза, чтобы успокоиться. Трактирщик указал рукой на стоящий рядом стул: «Вы это, присядьте. Сейчас водички вам принесу». Как только трактирщик скрылся на кухне, по лестнице со второго этажа спустился долговязый мужчина в дорогом кафтане. Не останавливаясь он прошёл мимо барной стойки и положил на неё один серебряный. А сам отправился на улицу.

Себастиан огляделся, подошёл к стойке и коснулся пальцами монеты. Она приятно холодила кончики пальцев. Трактирщика пока не было слышно, и пастырь не раздумывая умыкнул её себе в карман. Марек показался в проёме двери с кувшином воды, налил в кружку и протянул пастырю:

– Успокоились немного?

– Да, наверное, – Себастиан принял воду, сделал глоток, а сам опустил взгляд к карману, откуда тайком извлёк только что украденную монету.

Его нижняя губа тряслась, руки не слушались. Чуть не расплескав воду, пастырь поставил стакан на стойку. На пол с глухим стуком упал небольшой круглый камень. Такой плоский и красивый, его можно было бы идеально запустить блинчиком по поверхности пруда.

На осознание происходящего у Себастиана ушло, без малого, часа два. Всё это время он сидел за стойкой и просто смотрел в мелкие трещинки досок на столешнице. Иногда он брал в руки глиняный стакан и делал маленький глоток воды. Вокруг сменялись посетители, то и дело ходил мимо трактирщик, кто-то иногда даже задевал священника плечом, но тот не реагировал, он лишь сидел, смотрел в одну точку и думал. Когда же в его голове сложилась картина происходящего, он вдруг обратился к трактирщику:

– Сын мой, можно ли попросить у вас один медяк? Хочу проверить одну гипотезу.

– Вот, – трактирщик был явно заинтересован и протолкнул монету пальцем по деревянной столешнице.

Себастиан взял её в руку, положил на ладонь, а потом буквально на мгновение зжал куру в кулак. Когда он открыл ладонь и он сам и трактирщик Марек увидели маленький круглый камушек.

– Вам бы с такими фокусами на ярмарках выступать, а не проповеди читать.

– Подумаю над этим, – Себастиан нервно ухмыльнулся. – Вы не знаете, никто на восток не поедет из ваших постояльцев?

– Я еду на восток, дядя, – раздался грубый голос из-за спины.

Себастиан обернулся и увидел неопрятного крестьянина. Невысокого роста, с всклокоченными седыми волосами и неаккуратной бородой. Лицо его показалось пастырю смутно знакомым, но где и когда они могли встречаться, Себастиан вспомнить не смог. Крестьянин бросил на стойку три медных монеты и обратился к трактирщику: «Спасибо за пиво, – а затем повернулся к пастырю. – Если хочешь ехать, выходи сейчас, ждать не буду».

Крестьянин вышел, а Себастиан продолжил сидеть за стойкой, пустыми глазами смотря на монеты, лежащие прямо перед ним. Ловким движением руки трактирщик сгрёб медяки, выдернув пастыря из забвения.

– Я пойду, наверное, – сказал Себастиан, посмотрев на Марека.

– Доброй дороги, святой отец.

Пастырь вышел и увидел неопрятного мужичка, сидевшего на козлах телеги. Молча забрался в кузов и вместе они выехали за пределы двора таверны. Проехали молча недолго, уже минут через десять пути мужичок заговорил:

– Я так понимаю, нагулялся и решил вернуться? – голос мужичками звучал неприятно, озлобленно.

– Да, – ответил Себастиан машинально, но только потом сообразил, где видел этого человека. – Хотел добраться до духовенства, попросить совета, как развивать ваш приход.

– А в итоге по дороге сам понял?

– Можно и так сказать. Встретил брата по вере в одной из деревень и увидел, как он управляет своим храмом.

– Ну и славно, вот в деревне-то обрадуются.

– А ты, сын мой, я так полагаю, кузнец?

– Догадливый.

– Я слышал о твоей истории, – говоря это, Себастиан сунул руку себе в дорожную сумку, порылся там и вынул один из попавшихся между пальцами камней, – но грех моего предшественника не на моих плечах.

– Да я понимаю, – голос кузнеца как будто немного смягчился, – но с тех пор святош как-то недолюбливаю. Да ты пропал на следующий день, как явился. Только укрепил моё мнение о всей вашей братии.

Дальше ехали уже молча. В телеге кузнеца Себастиан нашёл сумку с кухонными ножами. Достав один из них, пастырь долго скрёб лезвием по одному из камней, извлечённому их дорожной сумки. Но сколько он не скрёб, монета из под камня так и не появлялась. Наконец, окончательно разозлившись, с яростным выкриком выбросил камень в поля.

– С тобой всё хорошо там, дядь? – удивлённо поинтересовался кузнец.

– Тяжело осознать реальность, – многозначительно пробормотал Себастиан.

– Хех. Что-то у тебя рано началось, обычно годам к сорока только всех накрывает.

Уже к глубокой ночи телега кузнеца вернула и его самого и отца Себастиана в деревню, которую лжепастырь оставил всего пару дней назад. В этот раз храм не показался таким уж пустым и чужим. Себастиан развёл в камине огонь и долго сидел, просто глядя на языки пламени. Следующие несколько дней он только и делал, что наводил порядок, заменял сгнившие доски, чинил кровлю. То и дело перебиваясь угощениями от сердобольных прихожанок.

В воскресенье вся деревня снова пришла утром на службу. Пастырь долго читал проповедь, а когда закончи, поблагодарил всех и уже собрался уйти к себе в кабинет, как его окликнула одна из старушек:

– Святой отец, а вы забили офферторий пустить по рядам!

– Да что мне ваши деньги, – сказал пастырь грустным голосом, – что камни на дороге. Но буду рад, если принесёте мне немного картошки.

Торговка галантерейного ряда звалась Нинель Фёдоровна и была женщиной монументальной — занимала пространство основательно. За прилавком она сидела как на троне, и вид у неё был как у человека, которого жизнь удивить уже не может.

До сегодняшнего дня.

Бульонов подошёл к прилавку, огляделся и сразу увидел то, что искал — большое эмалированное ведро, стоявшее за прилавком у ног торговки. Из ведра флегматично торчал плавник.

— День добрый, — сказал он.

— И вам не хворать, товарищ офицер, — ответила Нинель Фёдоровна вежливо, но показывая, что нервы ей дороже.

— Красивая рыба, — сказал Бульонов, кивнув на ведро.

Торговка не ответила. Только посмотрела — быстро, почти незаметно — на ведро и обратно на полковника.

— Живая? — спросил он.

— Декоративная, — сказала она после паузы. — Для аквариума.

— Понятно. — Бульонов оглядел её фартук — мокрый по нижнему краю, с характерными пятнами. — А пахнет от вас, Нинель Фёдоровна, не галантереей.

Женщина нахмурилась.

— Это что за намёки?

— Никаких намёков. — Бульонов присел на корточки — медленно, чуть ли не со скрипом, от чего Варвара сделала инстинктивное движение помочь, но сдержалась — и заглянул в ведро. На него снизу вверх смотрела крупная черная рыба, явно не очень довольная тем, как она здесь оказалась. — Это молодой осётр?

— Это моя рыба. Для аквариума.

— Осётр в аквариуме — это смело, — сказал Бульонов, поднимаясь. — Обычно их держат в рыбном ряду на продажу. Как вон там, за поворотом. В больших аквариумах.

Нинель Фёдоровна молчала.

— В суматохе оцепления у аквариума, вероятно, никого не было, — продолжал Бульонов спокойно. — А рыба дорогая, говорят вкусная. Вы явно давно хотели попробовать, а тут и случай удобный. Только не рассчитали, что осётр — рыба крупная, живая и сильная. Пока несли, он сопротивлялся та, что пришлось запах рыбы отбивать.

Он кивнул на флакон одеколона, который был спрятан под пакетом в мусорке, стоявшей под прилавком.

— А потом вы быстро ходили в хозяйственный ряд за ведром, чтобы рыбу живой и свежей донести до дома.

Нинель Фёдоровна смотрела на него исподлобья. Потом — с неожиданным достоинством — сказала:

— Ладно, признаю, бес попутал. Забирайте свою рыбу и не мешайте мне работать.

— Ну, не все так просто, — сказал Бульонов без иронии. — Варвара Сергеевна составит протокол.

Варвара уже достала блокнот. Торговка тяжело вздохнула и сложила руки на коленях.

Рыба в ведре флегматично шевельнула хвостом.

* * *

Игорь нашёл их там же — пришёл с пакетом, дожёвывая на ходу пирожок, и сходу начал докладывать.

— Полковник, я всё записал. Значит, так. — Он раскрыл блокнот и начал читать. — У цветочного ряда стоят двое мужчин, оба нервничают, но у одного корзина с цветами и он явно продавец, это не то. У кассы застрял старик с тележкой, ругается, что его не выпускают, у него лекарства дома, это тоже не то. У молочного ряда женщина в синем пальто дважды прошла мимо одного и того же места, но она, кажется, просто потеряла кошелёк. Возле выхода на Садовую стоит мужчина, уже давно стоит, ещё когда я шёл за пирожками — стоял, и когда возвращался — всё ещё стоял.

Он поднял глаза от блокнота.

— Серое пальто, плотный, среднего роста. Бритый — без бороды. На щеке пластырь. Стоит давно, щеки красные от мороза.

Бульонов взял пирожок из пакета.

— Пластырь на щеке, говорите?

— Да. Небольшой.

— Игорь. — Бульонов откусил, прожевал, наслаждаясь вкусом. — Если человек несколько дней носил густую рыжую бороду, а потом сбрил её быстро — что остаётся на коже?

Игорь моргнул. Потом медленно заговорил, задумавшись.

— Раздражение, — сказал он. — Красные щёки. И если порезался при спешке — пластырь.

— Именно.

— Это... — Игорь посмотрел на блокнот, потом на полковника, потом снова на блокнот. — Это же он?

— Это он.

Игорь выпрямился с таким видом, будто только что защитил диссертацию. Варвара беззвучно улыбнулась, стоя за спиной стажера.

— Пирожки отдайте, — сказал Бульонов.

— Ах, да! — Игорь протянул пакет. — Там три с мясом, два вам, как просили, два Варваре. И с капустой один, это мой был, но я уже...

— Вижу, — сказал Бульонов, беря пирожок и отдавая оставшиеся племяннице. — Идём.

* * *

Гайдук стоял у выхода на Садовую — там, где Игорь его видел. Серое пальто, пластырь на красной щеке. Без бороды он выглядел моложе и растеряннее, чем на ориентировке — что, впрочем, не помогло ему.

Он увидел их раньше, чем они подошли.

— Стоять, полиция! — сказала Варвара.

Гайдук не растерялся.

Он рванул влево — через цветочный ряд, между прилавками, где рядами стояли горшки с цветами и можно было петлять. Бульонов неспешно двинулся следом, оставив процесс поимки на молодых.

Варвара решила действовать иначе.

Она не побежала. Она шагнула к ближайшему прилавку, взяла табуретку, согнав с нее торговца, и бросила её точно под ноги Гайдуку.

Гайдук споткнулся, взмахнул руками и рухнул между горшками с хризантемами — громко, опрокинув вазы, пролив воду и подняв облако лепестков.

Игорь быстро бросился к нему и навалился всем весом, не давая встать.

— Сижу! — крикнул он на весь ряд. — Точнее, вы арестованы!

Варвара подошла, застегнула наручники на руках, которые вывернул Гайдуку стажер и выпрямилась.

Бульонов подошёл последним, прожёвывая пирожок.

Посмотрел на Гайдука. На лепестки хризантем в его волосах. На Игоря, который никак не мог отдышаться, но не вставал.

— Попался, голубчик, — сказал полковник без особого торжества. — Хорошая идея, но свежее бритье тебя и выдало.

Гайдук смотрел в потолок и молчал.

Торговка хризантем смотрела на горшки, потом на Варвару, потом снова на горшки.

— За цветы кто платить будет? — спросила она.

— Государство, — сказала Варвара, доставая блокнот. — Напишите заявление.

* * *

На улице Игорь пристроился рядом с Бульоновым и некоторое время шёл молча. Потом не выдержал.

— Полковник, а вы сразу поняли, что запах одеколона — это торговка?

— Не сразу, — сказал Бульонов. — У прилавка с ведрами, когда понял, что запах дальше не идет.

— А пластырь, вы же сразу догадались?

Бульонов посмотрел на него.

— Игорь, ты тоже догадался.

— Ну, вы меня навели.

— Игорь. — Полковник остановился у трамвайной остановки. — Наводят того, кто не может идти сам. Я задал вопрос — вы сразу ответили. У вас мало опыта, но вы внимательны и умны. Не всякий поймет, к чему я задал тот вопрос.

Игорь обдумывал это некоторое время.

— Значит, я могу написать в рапорте, что...

— В рапорте пишут факты, — сказал Бульонов. — Что заметили подозреваемого. Что сообщили детали. Как задержали. Остальное начальству не интересно.

Игорь кивнул — медленно, с видом человека, который уже формулирует первый абзац.

Варвара поравнялась с ними, убирая телефон.

— Машина будет через пять минут.

— Хорошо, — сказал Бульонов.

— Пирожок был вкусный?

— Да, мясо свежее, тесто нежное.

— Это потому, что я брал в той палатке, которую посоветовал один из продавцов, — немедленно сообщил Игорь. — Там хозяйка сама лепит, я спросил, она сказала, что с шести утра, и мясо прокручивает сама, а не покупной фарш…

Подошёл трамвай.

На улице пахло ноябрём, хризантемами и рыбой — последнее, вероятно, от Нинель Фёдоровны, которую как раз провожал участковый через площадь. Осётр в ведре покачивался в такт её шагам.

Красивая была рыба. Жалко, конечно.

* * *

Из архива дел полковника А. Бульонова. Пётр Гайдук задержан, этапирован по назначению. Нинель Фёдоровна Крюкова получила административный штраф. Осётр возвращён в аквариум рыбного ряда и, по имеющимся сведениям, был выкуплен аквариумистом любителем. Игорь Хиронович Варченко написал рапорт на четырёх страницах, из которых по делу — полторы. Варвара Бульонова потом долго отчитывала его, но рапорт оставила без изменений. Торговка хризантем получила компенсацию. Полковник потом часто заходил на рынок — покупать пирожки.

Он шёл по ночному японскому городу, периодически доставая из пачки очередную порцию чипсов.

Внезапно он упёрся в ремонт тротуара и решил свернуть в переулок. В переулке было темно и сыро, но его это не смущало.

— Скажи, у меня красивая улыбка? — внезапно раздался голос за его спиной.

Обернувшись, он увидел женщину, чей рот был разрезан от уха и до уха. Её безумный взгляд выжидательно смотрел ему в глаза.

Он дожевал чипс.

— Ничего особенного, — ответил он и улыбнулся на все тысяча четыреста два зуба.

Центральный рынок в ноябре пах всем сразу.

Квашеная капуста, солёная рыба, горячее масло из ларька с пирожками, прелая листва с соседнего сквера, дешёвый табак, дорогой табак, резина сапог, псина, мандарины, керосин, кофе, чей-то завтрак, хлорка и стиральные порошки — всё это висело в воздухе плотным слоем и категорически отказывалось разделяться на составные части.

Полковник Бульонов стоял у входа и дышал.

За спиной галдела очередь задержанных на оцеплении — рынок закрыли час назад, и несколько сотен покупателей теперь ждали, пока их выпустят по одному через главный вход. Кто-то ругался. Кто-то требовал начальника. Женщина с ребёнком плакала. Участковый устало объяснял что-то высокому мужчине в дублёнке.

Обычный рынок. Обычный ноябрь. Необычные обстоятельства.

— Ну как? — спросил Игорь Хиронович с готовностью, встав рядом и тоже потянув носом воздух.

— Никак, — сказал Бульонов.

— То есть?

— То есть здесь невозможно ничего учуять конкретно. Рынок — это не стерильная операционная. Это шум. Обонятельный шум.

Игорь немедленно записал это в блокнот с таким видом, будто полковник только что сформулировал новую теорему.

Бульонов покосился на него и решил не комментировать.

Варвара тем временем уже разговаривала с участковым у торгового ряда. Полковник двинулся к ним, постукивая тростью по мокрой брусчатке. Игорь затрусил следом, не отрываясь от блокнота.

Дело было простым по условию и сложным по исполнению: некий Пётр Гайдук, арестованный за мошенничество крупного масштаба, но сбежавший во время транспортировки, был опознан час назад на рыбном ряду. Вызванный наряд Гайдук заметил — и растворился. Рынок оцепили, но он большой — семь выходов. Народу задержанных на рынке было несколько сотен, исключение сделали только для женщин с детьми, но некоторые не хотели уходить без мужей.

— Кто-нибудь видел, куда он пошёл? — спросила Варвара участкового.

— Пара человек. Говорят, шёл в сторону мясного ряда. Потом — всё, потеряли.

— Приметы?

— Серое пальто, шапка-ушанка, рыжие борода и волосы. Среднего роста, плотный.

Варвара повернулась к дяде.

— Серое пальто и борода на ноябрьском рынке — половина покупателей. Единственное, что снижает круг поиска, это цвет волос.

— Да, задача не из лёгких, — согласился Бульонов. — Пошли пройдёмся.

— Просто пройдёмся?

— Просто пройдёмся.

Варвара бросила на дядю короткий взгляд, в котором читалось: «Я понимаю, что ты задумал что-то важное, но пока не знаю что». Затем она кивнула.

* * *

Они шли медленно — Бульонов впереди, Варвара рядом, Игорь чуть сзади с блокнотом, успевая одновременно что-то записывать и не спотыкаться. Полковник не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги и дышал.

Рынок жил даже в оцеплении. Торговцы переговаривались между собой через прилавки, обсуждая форс-мажор. Кто-то грел руки над жаровней. Старик с лотком семечек задремал прямо на табуретке — задержание его не касалось, или он решил, что не касается.

Рыбный ряд пах рыбой, свежей и не очень. Мясной — кровью, опилками, холодом из холодильников. Молочный — парным молоком, творогом, деревенским маслом. Овощной — землёй, капустным рассолом, прелостью. И везде, фоном, запах людей — пот, одеколоны, духи, лекарства, чужие истории.

Очень много всего. Ничего конкретного.

«Он мог пойти куда угодно, — думал Бульонов, шагая. — Если умный — сменил шапку, спрятал бороду под воротник, затерялся среди задержанных и ждёт, пока выпустят. Если не очень умный — прячется. Если бы был совсем глупый — уже попытался бы уйти через выход и теперь сидел бы у участкового. Хотя глупых мошенников я не встречал».

— Он мог уйти через любой выход ещё до оцепления, — сказала Варвара.

— Мог. Но не ушёл.

— Откуда уверенность?

— Его опознали в десять сорок. Отдел находится в пяти минутах от рынка. Оцепление выставили в десять пятьдесят. Десять минут — это немного для большого рынка. Он либо не успел, либо не захотел уходить сразу.

— Зачем оставаться?

— Затем, что ему здесь что-то нужно.

Варвара обдумала это.

— Встреча?

— Или товар. Например документы. — Бульонов пожал плечом. — Пока не знаю.

— Тогда зачем мы ходим, если не знаем?

— Думаем.

— Думаем или нюхаем?

— Одно другому не мешает. Хотя, не зная его запаха, мне будет сложнее его вычислить.

Игорь поднял руку, как на уроке. Варвара закрыла глаза.

— Полковник, а если он переоделся? Я читал, что опытные преступники держат смену одежды.

— Игорь.

— Да?

— Где вы читали про опытных преступников?

— В вашем деле восемьдесят девятого года! Там был похожий случай — человек на рынке сменил куртку и...

— В том деле, — сказал Бульонов, — человек сменил куртку, но не сменил обувь. Его взяли по следам грязи. Да и я сразу вёл его по запаху.

Игорь сделал быструю пометку в блокноте, а Варвара покосилась на дядю.

— Ты сейчас преступника ловишь или урок ведёшь?

— Я излагаю факты, которые помогут Игорю понять суть происходящего.

— То есть — учишь.

— Если угодно.

— А мне ты ничего не объяснял, когда я только начинала.

— А ты и не спрашивала.

Варвара ошарашенно открыла рот, пытаясь что-то ответить, но дядя уже пошел дальше.

* * *

Они свернули в галантерейный ряд — пуговицы, нитки, отрезы ткани, запах красителей и машинного масла от швейных принадлежностей. Торговки переговаривались вполголоса, поглядывая на троицу с профессиональным интересом. Бульонов остановился.

Что-то было не так.

Он прикрыл глаза. Запах красителей перебивал сильный запах одеколона. Дешёвый, резкий, явно нанесённый недавно и в избытке — на кожу или намеренно разлитый на землю. Так наносят, когда хотят перебить другой запах — пот, запах страха, что-то ещё.

«Интересно. Очень интересно».

— Здесь кто-то пользовался одеколоном, — сказал он. — Недавно. Минут двадцать назад.

— Гайдук?

— Не знаю. Кто-то нервный с дешёвым одеколоном.

— На рынке полно народу с одеколоном.

— Не в таком количестве. Это не утреннее нанесение — это попытка чем-то накрыться.

— Полковник, — сказал Игорь, подойдя к прилавку, — вот тут, смотрите.

Он указал на землю у прилавка. В мокрой грязи — след. Один, неполный, но характерный: широкий рифлёный протектор, левый ботинок, размер сорок четвёртый или сорок пятый.

Варвара присела, рассмотрела.

— Участковый говорил, что арестант плотный, среднего роста. Сорок четвёртый размер подходит.

— Подходит, — согласился Бульонов. — Но это не показатель. С таким размером на рынке треть мужчин.

— Но вдруг он стоял здесь? Прятался за прилавком? Потом ушёл — туда? — Варвара указала в сторону хозяйственного ряда.

— Поскольку других зацепок нет — пойдём туда.

Хозяйственный ряд встретил их резкими запахами скипидара, олифы, хозяйственного мыла и резины, отчего Бульонов поморщился. Здесь было тише — торговцы скобяными товарами оказались людьми флегматичными и оцепление переносили стоически, кто читал газету, кто просто сидел, уставившись в пространство. Один дремал, подложив под голову моток верёвки.

Бульонов прошёл вдоль прилавков, остановился у дальнего — где торговали вёдрами и тазами — и понюхал воздух.

Дешёвый одеколон. Такой же резкий, как в галантерейном ряду.

— Владелец одеколона был здесь, — сказал он. — И совсем недавно.

— Значит, он не ушёл с рынка, — сказала Варвара.

— Или вернулся.

— Зачем возвращаться?

Бульонов не ответил сразу. Он опустился на табуретку у прилавка, облокотился на трость и задумался.

«Вот что не складывается. Одеколон слишком резкий. Слишком намеренный. Человек, который хочет спрятаться, не поливает себя одеколоном — он старается быть незаметным во всём, включая запах. Если только он не знает, что его ищут по запаху. Но откуда ему это знать. Или одеколон — не его».

— Дядя, — сказала Варвара. — О чём думаешь?

— О торговке в галантерейном ряду, — сказал Бульонов и встал. — Пойдём обратно.

— Зачем?

— Спросить кое-что. — Он уже шёл в ту сторону. — Игорь, вы голодны?

— Ну... с утра только кофе выпил...

— Идите купите пирожков. Вон там, у входа. И по дороге — посмотрите на людей. Просто посмотрите. Не ищите Гайдука, не думайте про дело. Просто идите и смотрите. Мне два с мясом.

Игорь переглянулся с Варварой.

— Хорошо, — сказал он неуверенно и пошёл.

Варвара дождалась, пока он отойдёт достаточно далеко.

— Зачем ты его отправил?

— У него не замыленный взгляд. Он не знает, что именно искать — значит, увидит то, что мы уже не замечаем.

— Думаешь этот метод сработает?

— Ну, Игорь парень умный и внимательный, — сказал Бульонов. — Увидит преступника — хорошо, нет, ну хоть запомнит, как выглядят люди в раздражении и волнении.

— А зачем мы идем к торговке?

— Затем, что это ее одеколон.