Глава седьмая. История, механизмы и бессилие

Каток поддался в половине второго.

Не потому, что Стефани торопилась — она не торопилась, это было принципиально. С чугуном нельзя торопиться, это она усвоила ещё в одиннадцать лет над сковородкой. Просто работа шла правильно, и металл, который она с самого начала решила не заставлять, а уговаривать, в итоге согласился.

Воскресное утро она начала не с горна.

Горн — это жар, это активная работа, это требование от металла. Сначала она просто сидела рядом с катком с чашкой отвара и смотрела на трещину. Долго. Минут двадцать, наверное, просто смотрела — как смотрят на задачу, которую ещё не решили, но уже чувствуют, где у неё слабое место.

Трещина шла под углом двадцать два градуса — она ещё тогда, в первый вечер, определила угол на глаз, а сегодня проверила угольником. Двадцать два. Она угадала точно, и это было маленькое, почти незаметное удовольствие из тех, что складываются в профессию.

Чугун нагревала долго и осторожно.

Не до рабочей температуры сразу — сначала просто прогрела равномерно, дала металлу привыкнуть к теплу. Потом немного добавила. Потом ещё. Потом ждала, пока прогрев стал ровным по всей толщине — это видно по тому, как цвет распределяется без пятен и переходов.

Грюнвальд называл это «познакомить металл с огнём».

Стефани всегда думала, что это красивые слова.

Сейчас она думала, что это точные слова.

Шов заполнялся медленно — небольшими порциями никелистого сплава, каждый раз давая предыдущему слою схватиться правильно, не торопя. Это была скучная работа в том смысле, что не требовала сложных решений — просто делай правильно и жди. Стефани любила такую работу. В ней было что-то медитативное: ты знаешь, что делать, ты делаешь, металл отвечает.

Потом — охлаждение.

Медленное. Принудительно медленное — она накрыла каток золой, чтобы тепло уходило постепенно, а не рывком. Чугун, остывший слишком быстро, трескается снова. Это не злобность материала — просто физика, просто внутренние напряжения, которые нужно отпустить правильно.

Она сидела рядом и ждала.

В кузнице было тихо — хорошая тишина, рабочая. За окном светило осеннее солнце, бледное, почти белое, но настоящее. В академии было воскресенье, и это ощущалось даже через толстые стены флигеля — другой ритм, другой темп, как будто само здание дышало медленнее.

В половине второго она сняла золу и проверила шов.

Держит.

Она постучала по катку — осторожно, пробно, прислушиваясь к звуку. Звук был правильным. Цельным. Металл говорил на одном языке по всей длине, без той едва слышной разницы, которая бывает в месте старой трещины.

— Вот и договорились, — сказала она.

Каток не ответил. Но Стефани почувствовала, что ответ был.

* * *

Дара пришла в три часа — с тем выражением человека, у которого есть план и который намерен его осуществить вне зависимости от обстоятельств.

— Музей, — сказала она в дверях. — Весь первый курс идёт в музей академии. Всем курсом. Сейчас.

Стефани посмотрела на отремонтированный каток, который она решила засыпать золой, что бы дать ему остыл окончательно.

Потом на верстак, где уже лежали наброски следующей идеи. Она хотела отлить себе тренировочный клинок потяжелее.

Потом на Дару.

— Музей, — сказала она.

— Музей истории магии, — подтвердила Дара. — Томас сказал, что там есть интересные артефакты. Эрик сказал, что там есть документация по атмосферным явлениям в доисторический период. Я сказала, что нам всем нужно выйти из своих корпусов и пойти куда-нибудь просто потому, что воскресенье.

— Последний аргумент весомее остальных, — улыбнулась Стефани.

— Я знаю, — ответила улыбкой на улыбку Дара. — Поэтому я его и оставила напоследок.

Стефани сняла фартук.

* * *

Музей академии располагался в отдельном крыле, пристроенном к основному зданию так давно, что камни пристройки уже стали неотличимы от камней оригинала — только если знать, где смотреть, можно было заметить лёгкую разницу в кладке.

Внутри пахло старым деревом и тем особым запахом, который бывает в местах, где хранят много вещей с историей. Не плесенью — нет, здесь явно следили — просто запахом времени, которое оседает на предметах и никуда не уходит.

Первый курс собрался у входа — все двести с чем-то человек, в разной степени заинтересованные, в разной степени выспавшиеся. Воскресная экскурсия была, судя по всему, традицией: несколько старшекурсников, проходя мимо, смотрели с выражением «мы помним, это было неплохо».

Экскурсию вёл архивариус — тот самый, которого звали на совещание по поводу флигеля Стефани, тот самый, который знал прецеденты. Звали его Вальтер Кейн, и он был человеком, для которого история была не прошлым, а непрерывно происходящим настоящим — он рассказывал о событиях тысячелетней давности с той интонацией, с которой рассказывают о том, что произошло вчера.

— Магия, — сказал Кейн, останавливаясь у первого зала, — пришла в мир не сразу.

Он сказал это так, что все невольно замолчали.

— Больше пятидесяти тысяч лет назад, — продолжал он, — в мир пришли эльфы. Вместе с ними — магия. — Пауза. — Это изменило всё. Абсолютно всё. Не быстро — такие изменения никогда не бывают быстрыми. Но необратимо.

Стефани шла с блокнотом, делала пометки.

Зал был посвящён доисторическому периоду — до магии. На витринах лежали предметы из камня и кости, инструменты и украшения, вещи простые и при этом точные — сделанные людьми, которые не имели никаких сверхъестественных способностей и при этом делали.

Она остановилась у одной витрины дольше остальных.

Каменное зубило. Небольшое. Рабочая кромка была скошена под конкретным углом — не случайным, намеренным. Кто-то думал об этом угле. Кто-то понимал, что угол важен. Без магии, без теории — просто руками и опытом.

«У нас было интересно до магии», — подумала она.

— Что написано? — шепнула Дара рядом.

— «Инструмент для обработки кости», — прочитала Стефани табличку. — «Возраст — около восьмидесяти тысяч лет». — Пауза. — Это до магии.

— До магии люди делали инструменты, — сказал Томас тихо с другой стороны. — Люди всегда делали инструменты. Даже когда пришла магия.

— Да, — согласилась Стефани.

Она не объяснила, что именно это её задело. Просто — да.

Во втором зале Кейн рассказывал про первые тысячелетия магии.

— Когда магия появилась, — говорил он, — люди её приняли. Это было бы странно, если бы они не приняли — магия меняла мир и быт очень наглядно. Вылечить любую болезнь. Вырастить урожай в засуху. Защитить деревню от зверей. — Он остановился у большой карты. — Но магия имела цену, которую не сразу поняли. Когда есть простой ответ — зачем искать сложный?

— Науки встали, — сказал Эрик тихо, как человек, уже читавший об этом.

— Науки встали, — подтвердил Кейн, как будто услышал. — Почти на пятьдесят тысяч лет. Зачем изучать, как лечат травы, если есть целительная магия? Зачем строить машины для подъёма воды, если есть маги воды? Зачем понимать, почему горит огонь, если огонь можно просто вызвать?

Стефани записывала.

«Простой ответ убивает прогресс», — написала она.

Потом подчеркнула.

— Только в последние несколько тысячелетий, — продолжал Кейн, — люди снова начали задавать вопросы. Медленно. — Он почти улыбнулся. — Химия и физика — самые молодые науки в этом мире. Им несколько сотен лет. Всего несколько сотен лет настоящего развития.

«Вот почему Мирр говорит, что физика молодая», — подумала Стефани. — «Вот почему Вейс говорит про «заполнить пробелы в теории». Теория молодая. Практика старая. Они ещё не догнали друг друга».

Это что-то поставило на место. Как деталь механизма, которая щёлкает встав в правильное гнездо.

В третьем зале были артефакты.

Здесь Эрик пришёл в своё обычное состояние исследователя — записная книжка была открыта на новой странице, и он перемещался от витрины к витрине с систематичностью человека, работающего по плану. Дара охала у каждого второго экспоната с искренним восхищением. Томас читал таблички методично, как читает книгу — последовательно, ничего не пропуская.

Стефани шла медленнее.

Она остановилась у витрины в середине зала.

Не у самого большого экспоната, не у самого красивого — у небольшой вещи в деревянном корпусе, которая стояла на подставке с табличкой «Музыкальный автомат, возраст, предположительно, четыреста лет, происхождение неизвестно».

Это была шкатулка.

Небольшая — умещалась бы на одной ладони. Деревянный корпус, старый, потемневший, с мелкой резьбой по краям — резьба была неплохой, но не это привлекло внимание Стефани. Крышка была открыта и зафиксирована, и внутри, за стеклом витрины, было видно механизм.

Шестерёнки.

Маленькие — некоторые не больше ногтя мизинца. Разные: одни с прямыми зубьями, другие со скошенными, третьи с такими, которые Стефани не видела раньше и которые явно делали что-то особенное с передачей движения. Пружина — спиральная, тонкая, намотанная с точностью, которая была сама по себе произведением искусства. Несколько рычагов. Крошечный барабан с штырьками, расставленными в точном порядке.

Всё это было соединено.

Всё это работало вместе — она видела это сразу, видела, как при движении одного двигается другое, как сила передаётся через шестерёнки, как пружина хранит энергию и отдаёт её в нужный момент.

Это была музыкальная шкатулка.

Просто — музыкальная шкатулка из шестерёнок и пружинок.

Никакой магии. Ни одной руны. Ни одного зачарованного элемента.

Просто — понимание того, как вещи движутся вместе.

Стефани стояла перед ней и не двигалась.

«Это сделали руками», — думала она. — «Это сделали руками, это придумали руками и головой, без магии. Четыреста лет назад кто-то сидел и думал: вот шестерёнка, вот пружина, вот как они могут работать вместе. И сделал это. Просто, потому что мог».

Она достала блокнот.

Начала чертить.

Не копию — просто набросок, просто первый отклик руки на то, что видели глаза. Вот эта шестерёнка — что, если зубья сделать под другим углом? Вот эта пружина — что если её намотать плотнее у основания и свободнее у конца, тогда усилие будет нарастать плавнее? Вот этот рычаг — зачем он здесь, что он делает, можно ли сделать это другим способом?

— Стефани, — сказала Дара где-то рядом.

Стефани не ответила.

— Стефани.

— Секунду.

— Экскурсия уходит.

— Секунду.

Дара помолчала. Потом встала рядом и посмотрела на блокнот. Потом на шкатулку. Потом снова на блокнот.

— Это твой вариант? — спросила она тихо.

— Набросок, — сказала Стефани. — Я не понимаю ещё, как передаточное число влияет на скорость барабана. Нужно посчитать.

— Экскурсия, — напомнила Дара мягко.

Стефани нехотя оторвалась от блокнота.

Посмотрела на шкатулку последний раз — на маленькие шестерёнки за стеклом, на пружину, на барабан с штырьками.

«Я вернусь», — подумала она.

И пошла за экскурсией.

* * *

После музея они вышли во двор — все четверо, остальной первый курс постепенно рассыпался по своим делам.

Дара что-то говорила про третий зал и артефакт светового зеркала, который использовали маги света три тысячи лет назад. Томас слушал и время от времени добавлял что-то из книг, которые читал. Эрик смотрел на небо — осеннее, с облаками, которые шли низко и быстро — и писал в записную книжку.

Стефани шла рядом и думала о шестерёнках.

— Ты всё ещё там, — заметила Дара.

— Я здесь, — сказала Стефани.

— Ты здесь телом, — поправила Дара. — А голова — у той шкатулки.

— Это не шкатулка, — сказала Стефани. — То есть — она шкатулка, но это не главное. Главное — принцип. Как движение передаётся через шестерёнки. Как пружина хранит усилие и отдаёт его дозированно. — Она остановилась. — Если сделать это больше. Если сделать из хорошего металла. Если добавить ещё одну ось передачи...

— Что получится? — спросил Томас.

Стефани посмотрела на него.

— Я не знаю ещё, — сказала она честно. — Что-то, что движется само. Что-то, что делает работу без человека. — Пауза. — Или с человеком, но лучше, чем магия без механизма.

— Механизм, — повторил Эрик. Он впервые оторвался от неба и смотрел на неё. — Ты думаешь о механизмах.

— Да.

— Это интересная граница, — сказал он.

На этот раз Дара не стала возражать.

* * *

Флигель встретил её тишиной.

Хорошей тишиной — той, в которой слышно, как тикает остывший металл. Горн не горел — в нем остывал каток в золе.

Стефани открыла блокнот на странице с наброском.

Смотрела.

Потом взяла карандаш.

Потом положила карандаш и пошла к стеллажу с материалом.

У неё был запас металла — небольшой, на первое время. Несколько прутков разного сечения, пара листов, обрезки. Для серьёзной работы маловато, для учебной — достаточно.

Но шестерёнки — это не прутки и не листы.

Шестерёнки — это точность. Это малые размеры. Это металл без единого включения, без единого пузырька, иначе зуб сломается при нагрузке. Для шестерёнок нужен хороший металл. Чистый. Однородный.

Она взяла один из обрезков — небольшой, размером с ладонь — и повертела в руках.

Обычная сталь. Не плохая, но не та, что нужна для точного механизма. Слишком мягкая для мелких деталей — под нагрузкой зубья будут деформироваться.

Или — она посмотрела на свои руки — или можно попробовать изменить.

Крас сказала: никакой магической практики до следующего занятия.

Стефани подержала обрезок.

Потом положила его обратно на стеллаж.

Потом взяла снова.

«Просто посмотреть», — сказала она себе. — «Просто понять, могу ли».

Она положила обрезок на верстак. Положила руку сверху.

Вспомнила вчерашнее занятие у Крас. Тепло в ладонях. Ощущение «рабочего разогрева». Как она позволила — не направляя, просто не мешая.

Попробовала.

Тишина.

Не та тишина, которая бывает перед тем, как что-то начнётся. Просто — тишина. Пустота под рукой — ровная, гладкая, как дно пересохшего колодца.

Она надавила сильнее. Мысленно — не руками.

Ничего.

Она попробовала иначе — вспомнила ощущение у шара на церемонии, золотые нити, тепло, которое узнала сразу. Попыталась найти это внутри сейчас.

Там было пусто.

Не «слабо». Не «устало». Именно пусто — как ищешь в кармане монету, которую точно помнишь, и обнаруживаешь, что карман дырявый и монеты там давно нет.

Она убрала руку.

Взяла карандаш — просто, потому что он лежал рядом. Попробовала на нём.

Долго. Сосредоточенно. Со всем вниманием, которое она умела собирать.

Грифель под её пальцами стал чуть тверже. Едва заметно. На самом краю ощутимого — может, стал, а может, ей показалось.

Это было всё.

Стефани положила карандаш.

Посмотрела на него.

Долго.

Потом поняла.

Не сразу — медленно, как доходит что-то, что не хочет доходить. Как металл, который сопротивляется форме не потому, что плохой металл, а просто потому, что ещё не готов.

Она превратила деревянный стул в сплав стали и мифрила.

Это была не просто ее сила.

Это были восемнадцать лет бездействия. Семь лет у горна, семь лет рук, формирующих металл, восемнадцать лет интуитивной работы с материей. Сила, которая копилась в ней, потому что дар не раскрылся вовремя и некуда было идти. Всё это накапливалось — не в голове, не в понимании, а именно там, в руках, в каналах, которые она не знала, что у неё есть, и которые забивались всё плотнее.

Крас открыла клапан.

И всё вышло разом.

Весь запас. Всё, что копилось с детства. До последней капли — вот почему стул стал мифрилом, вот почему шар на церемонии горел так активно, вот почему удары отправляли людей на два метра. Не потому, что она сильный маг. Потому что в ней был огромный нерастраченный резерв, который некуда было девать.

И теперь его нет.

Она убрала каток и разожгла горн — машинально, рефлекс. Кузница должна гореть.

Потом поняла, что разожгла просто так. Нет заготовки. Нет задания.

Горн горел.

Она не работала.

Просто сидела на табурете и смотрела на огонь, и думала о том, что если бы её дар раскрылся вовремя — в десять лет, в двенадцать, когда раскрываются у нормальных людей — то сейчас у неё было бы восемь или шесть лет правильного развития за плечами. Восемь лет тренировки каналов. Восемь лет постепенного роста. Восемь лет того, что превращает «огромный нерастраченный резерв» в «мастерство».

Вместо этого у неё была — пустота.

Она начинает с нуля. С самого нуля — как ребёнок, который делает первый шаг. Только ей восемнадцать, и она уже видит шестерёнки, уже знает, что хочет делать, уже знает, каким должен быть металл — и не может. Не сейчас. Не завтра. Не через месяц, наверное, даже не через год.

Долго не сможет.

Она посмотрела на карандаш.

На грифель, который стал немного тверже.

Это был её уровень сейчас. Грифель карандаша. Немного тверже.

А нужна была сталь. Хорошая сталь для маленьких точных шестерёнок.

Горн остыл бы к ночи, если не поддерживать. Но она не поддерживала. Просто смотрела, как огонь горит и уменьшается, горит и уменьшается.

Она не заметила, когда начала плакать.

Не громко — слезы текли тихо, как вода через трещину, которую не видно снаружи. Она сидела ровно, руки лежали на коленях, и по щекам шло что-то тёплое, и она смотрела на угасающий горн, и думала о шестерёнках, которые видела так ясно.

И о том, сколько лет прошло.

И о том, сколько ещё придётся ждать.

В дверях послышался стук — негромкий, осторожный.

— Стефани? — голос Дары.

Стефани не ответила. Не успела решить, что сказать.

Дверь открылась.

Дара вошла первой — увидела её и остановилась. За ней — Томас. Потом Эрик.

Они смотрели на неё.

На угасающий горн. На верстак — на блокнот с наброском, на карандаш, на обрезок стали. На её руки на коленях.

Дара не сказала ничего.

Просто вошла и села рядом — на пол, прямо на каменный пол кузницы — и взяла Стефанию за руку.

Томас сел с другой стороны — молча, с той своей аккуратностью, с которой делал всё.

Эрик остановился у горна. Посмотрел на угли. Потом, без слов, подбросил несколько кусков угля — по чуть-чуть, ровно столько, чтобы огонь не угасал. Не вспыхивал ярче. Просто держался.

— Я не смогла, — сказала Стефани.

Голос был ровным.

— Я поняла, — сказала Дара.

— Это не усталость, — сказала Стефани. — Крас говорила про упадок сил, я думала — просто устала. Но это не так. — Пауза. — Я выплеснула всё разом. Всё, что копилось восемнадцать лет. Весь запас — за один стул.

Тишина.

— Если бы дар раскрылся раньше, — продолжала она, — я бы развивала его постепенно. Восемь лет, десять. Маленькими шагами — канал за каналом, как учатся ходить. — Она посмотрела на карандаш. — Вместо этого я сделала стул из мифрила и теперь могу сделать грифель немного тверже. Немного. — Пауза. — Может, мне показалось.

— Не показалось, — сказал Томас.

— Это неважно. — Стефани смотрела на горн. — Я начинаю с нуля. Как ребёнок. Только ребёнку не нужно знать, куда он идёт. А я уже вижу, куда. И знаю, как это далеко.

Никто не сказал ничего ободрительного.

Томас не сказал «зато ты знаешь, куда идти». Дара не сказала «всё получится». Эрик не сказал ничего про границы.

Они просто сидели рядом.

Горн горел — ровно, не ярко, не слабо. Просто горел, как должен.

Они все молчали.

Потом Дара тихо спросила:

— Расскажи про шестерёнки. Какими они должны быть.

Стефани посмотрела на неё.

Дара смотрела в ответ — просто смотрела. Не из жалости. Не чтобы отвлечь. Просто: расскажи. Просто: я хочу слышать.

Стефани открыла блокнот.

Посмотрела на набросок.

На маленькие шестерёнки, нарисованные по памяти, с передаточным числом, которое она ещё не посчитала, со скошенными зубьями, которые делали что-то особенное с передачей движения.

— Вот эта, — сказала она и показала пальцем. — Ведущая шестерня. Если сделать зубья под таким углом — движение передаётся плавнее. Меньше рывков. Меньше износа.

Дара смотрела.

— Продолжай, — сказала она.

И Стефани продолжила.

Горн горел.

За окном засыпала академия.

Путь был долгим. Она это знала теперь точно.

Но шестерёнки в блокноте никуда не делись.

Работа только началась.

Глава шестая. Сталь, мысль и раскрытие дара

Стефания проснулась в половине десятого и решила, что это
правильно.

Не «проснулась и решила полежать ещё немного» — именно
проснулась и решила, что половина десятого это совершенно нормальное время для
пробуждения в выходной день, и что совесть, которая начинала было что-то
говорить про горн и каток, может подождать.

Мастер Грюнвальд учил многому.

Он учил, как правильно держать молот — не зажимая, с живым
запястьем. Как смотреть на металл — не на поверхность, а как бы сквозь. Как
слышать шов по звуку, а не только видеть по виду. Как определять температуру по
цвету, потому что металл не врёт.

И он учил отдыхать.

«Кузнец, который не умеет отдыхать», — говорил Грюнвальд,
устраиваясь в кресле у горна с кружкой пива после долгого дня, — «это кузнец,
который скоро перестанет быть кузнецом. Усталые руки делают ошибки. Усталая
голова не видит дефектов. Отдых — это тоже работа. Просто другая».

Стефания всегда принимала этот принцип умом.

Сегодня она принимала его телом — с удовольствием,
горизонтально, под тёплым одеялом, в шапке с медвежьими ушками, которая съехала
набок за ночь.

Вчера был хороший день.

Она думала об этом спокойно, не торопясь — так, как думают в
то особое утреннее время, когда голова ещё не включила рабочий режим и мысли
текут сами, без направления. Амулет для Мирны Олдт получился живым — стебли
зверобоя под несуществующим ветром. Чай в кабинете, где пахло травами и воском.
Четыре страницы про ольховую кору и полынь. Сломанный клинок Касселя, который
упал точно на носок ботинка. Крайт с его «наблюдательность важнее техники».
Горн вечером, и трое друзей у стены, и Дара, которая спросила «металлу
больно?».

Хороший день.

За окном флигеля было серое осеннее небо — не мрачное,
просто спокойное, того цвета, который бывает, когда погода ещё не решила, какой
именно хочет быть сегодня. Где-то в академии, наверное, уже шла какая-то жизнь,
но сюда, в западный флигель, она доносилась приглушённо, как звук через толстые
стены.

Стефания потянулась.

Это было хорошее потягивание — долгое, с хрустом в плечах, с
тем ощущением, что тело вспоминает, что оно существует не только для работы, но
и просто так.

Потом перевернулась на другой бок.

Потом посмотрела в потолок.

Потолок был каменным, с небольшим пятном, которое она уже
который день принимала за карту неизвестного острова.

«Валик», — подумала она лениво. — «Сегодня можно начать
разметку трещины. Не саму работу, просто разметку. Это не считается».

Это определённо считалось.

Она закрыла глаза.

И в дверь постучали.

* * *

— Стефани! — голос Дары через дверь был виноватым и при этом
бодрым, что было довольно сложным сочетанием. — Стефани, ты спишь?

— Нет, — сказала Стефания в потолок.

— Тебе письмо. Принесли утром, я взяла, потому что думала,
ты уже встала, а ты не встала, и я подождала, но уже почти десять, и…

— Дара.

— Да?

— Дверь не заперта.

Дара вошла — осторожно, с тем выражением человека, который
нарушает покой и знает об этом, но всё равно нарушает, потому что так надо. В
руках — конверт, плотный, с печатью академии.

Стефания посмотрела на конверт.

Потом на Дару.

Потом снова на конверт.

— Это официальное письмо, — сказала Дара извиняющимся тоном.

Стефания взяла конверт. Вскрыла — аккуратно, по линии.
Развернула.

Коротко. Чётко. Почерк Вэнна — она уже узнавала его по
наклону букв.

«Студентка Лютенберг-Фламберг. Внеплановое занятие по
самоконтролю назначено на сегодня, в одиннадцать часов. Корпус ментальной
магии, третий этаж, аудитория семь. Профессор Крас ожидает. Явка обязательна.
Куратор Вэнн».

Стефания опустила письмо, посмотрела в потолок на карту
неизвестного острова.

— Одиннадцать, — сказала она.

— Да, — сказала Дара.

— Сейчас без десяти десять.

— Да.

Пауза.

— Иди на завтрак, — сказала Стефания. — Я сейчас встану.

Дара ушла с видом человека, который выполнил неприятную
миссию и рад, что она закончилась.

Стефания лежала ещё ровно минуту.

Потом встала.

* * *

Шкаф она открыла без особых намерений — просто открыла, как
открывают шкаф, когда нужно что-то надеть. Первым делом нашарила привычное:
рабочие штаны, рубашка, куртка. Стандартно. Надёжно.

И тут увидела платье.

Оно висело в дальней части шкафа — явно подложенное кем-то
заботливым ещё до отъезда в ее чемодан, потому что Стефания точно его туда не
клала и точно не помнила, как оно появилось в её вещах. Тёмно-красное. Почти
алое в правильном свете. Плотная ткань, хороший крой — не тот крой, который
говорит «модно», а тот, который говорит «сделано для конкретного человека с
конкретными пропорциями».

Папин выбор, поняла она немедленно.

Леон Фламберг покупал вещи именно так — без предупреждения,
без объяснений, просто появлялось что-то новое в шкафу или на столе, и только
потом, если спросить, он пожимал плечами и говорил «ну, мне показалось, тебе
подойдёт». Мама покупала со вкусом и точностью. Папа покупал с чутьём.

Стефания подержала ткань в руках.

«До одиннадцати час», — подумала она. — «Завтрак, потом
занятие».

Рабочие штаны она убрала обратно.

* * *

В столовой было оживлённо — выходной, студенты приходили не
по расписанию, а когда хотели, и в результате столовая жила своим особым
утренним ритмом: кто-то только просыпался над первой кружкой, кто-то уже
заканчивал.

Стефания вошла.

Она не думала о том, как выглядит, она просто шла,
размышляя. Она думала о валике — о том, что разметку трещины нужно делать в
холодном состоянии, потому что при нагреве металл чуть расширяется и границы
сдвигаются.

Она не заметила, как изменился шум в столовой — приглушился
на секунду, потом возобновился.

Не заметила взглядов — несколько откровенных, несколько
быстрых боковых, несколько таких, которые бывают, когда человек смотрит и
делает вид, что не смотрит.

Не заметила двух второкурсниц у окна, которые переглянулись
с выражением «вот это да» и тут же с выражением «и почему она не знает, как
выглядит».

Не заметила, что трое преподавателей за отдельным столом
одновременно подняли головы.

Стефания взяла поднос, выбрала еду методично — калорийно,
потому что выходной, и горячее, потому что утро — и пошла к столику, где уже
сидели Дара, Томас и Эрик.

Поставила поднос и увидела их лица.

— Что? — спросила она.

Дара смотрела на неё с выражением, которое было одновременно
восхищённым и слегка возмущённым — той смесью, которая бывает, когда кто-то делает
что-то прекрасное совершенно без усилий и без намерения.

— Ты, — сказала Дара, — вышла в красном платье на завтрак в
выходной день.

— Да.

— И идёшь, как на параде.

— Я просто иду.

— Стефани. — Дара наклонилась вперёд. — Ты только что прошла
через всю столовую, и несколько человек уронили вилку.

— Это преувеличение.

— Четыре, — сказал Томас.

— Томас, — сказала Дара укоризненно.

— Я просто уточнил, — сказал Томас. — Четыре человека
уронили вилки, один чуть не опрокинул кружку. Это не считая подавившегося
старшекурсника.

Стефания посмотрела на Томаса.

Потом на Дару.

«Четыре человека уронили вилки», — повторила она мысленно. —
«Это просто платье. Красное. Ткань и крой. При чём здесь вилки».

— Ты выглядишь, — сказал Эрик, не поднимая взгляда от
записной книжки, — как старшая дочь герцогини, которая вышла на завтрак и
случайно забыла, что она на завтраке, а не на приёме. — Пауза. — Это точное
наблюдение, не комплимент.

— Это и комплимент, — поправила Дара.

— Ладно, и комплимент, — согласился Эрик.

Стефания открыла рот, пытаясь что-то возразить. Щёки стали
тёплыми — это было неудобно и несправедливо, потому что она не делала ничего
особенного.

— Спасибо, — сказала она, потому что это единственное, что
казалось правильным.

— Красное тебе очень идёт, — добавила Дара мягко. — Просто
чтобы ты знала.

— Это папа в чемодан положил. Я не знала, что оно там, а
когда вешала, как-то не обратила внимания.

— Твой папа, — сказала Дара с чувством, — очень хорошо
понимает людей.

Стефания подумала об отце — о том, как он стоял на станции в
Айнбруке, заложив руки за спину, и держался изо всех сил. О янтарных глазах и
рыжей бороде с проседью. О «аперкот только правый, левый слишком резкий».

Что-то тёплое поднялось в груди.

— Да, — согласилась она. — Он понимает.

Именно в этот момент к их столику подошёл незнакомец.

Третьекурсник — Стефания определила это по нашивке на
форменном плаще. Высокий, светловолосый, с той уверенностью в движениях,
которую иногда путают с обаянием. Он улыбался.

Улыбка у него была из тех, которые тренируют специально.

— Эй, — сказал он, останавливаясь рядом со Стефанией и
наклоняясь слегка. — Малышка, что делаешь сегодня вечером?

Пауза.

Дара закрыла глаза.

Томас отодвинулся на сантиметр — инстинктивно, как человек,
который знает, что сейчас что-то произойдёт.

Эрик достал записную книжку.

Стефания посмотрела на третьекурсника.

Что-то в ней очень хотело. Что-то очень привычное, очень
отработанное, очень быстрое.

Но сегодня утром у неё было занятие по самоконтролю через
час.

И Крас ещё не видела её в деле.

И ректор уже однажды попал под Мирну Олдт из-за неё.

Стефания сжала зубы и вдохнула.

Выдохнула медленно.

— Я занята, — сказала она ровно. — Всё утро, весь день и
весь вечер. Всю свою жизнь. — Пауза. — И слово «малышка» лучше не употреблять в
моём присутствии.

Третьекурсник посмотрел на неё с видом человека, который не
привык к такому ответу.

— Да ладно, — сказал он. — Я просто…

— Ты слышал ответ, — отрезала Стефания.

Тон был ровным. Почти холодным. Не злым — просто финальным,
как последний удар молота, после которого работа закончена.

Третьекурсник постоял ещё секунду. Потом что-то в его улыбке
изменилось, и он ушёл.

Стефания проводила его взглядом. Медленно разжала руку под
столом.

— Ты сдержалась, — сказала Дара тихо.

— Да, — сказала Стефания.

«Сдержалась», — повторила она мысленно. — «Один раз. Это не
значит, что смогу каждый раз, но один раз — получилось».

Она взяла ложку и занялась завтраком.

За соседним столиком что-то грохнуло.

Стефания подняла взгляд.

Третьекурсник сидел на полу в двух с половиной метрах от их
стола. Смотрел на неё с выражением человека, у которого только что изменилось
несколько базовых убеждений о физике.

— Он поскользнулся, — сказал Томас нейтрально.

— На чистом полу, — сказала Стефания.

— На чистом, но ставшим гладким как лед, полу, — поправил
Томас.

— Два метра сорок, — добавил Эрик, убирая записную книжку. —
Примерно.

Стефания посмотрела на свою правую руку под столом.

Кулак она разжала. Намерение она удержала. Но что-то всё
равно вышло — не через руку, просто вышло.

«Неосознанное намерение», — вспомнила она слова Вэнна.

«Через час занятие по самоконтролю».

— Хорошо, — сказала она вслух, под удивленные взгляды
друзей.

И продолжила завтракать.

* * *

Корпус ментальной магии был тише остальных.

Не потому что там меньше студентов — просто тишина там была
другого качества. Более намеренной. Более плотной. Как будто само здание знало,
что внутри работают с вещами, которые требуют сосредоточенности, и шум был
здесь неуместен.

Аудитория семь на третьем этаже оказалась небольшой — на
десять, может, пятнадцать человек, с большими окнами и минимумом мебели.
Несколько стульев. Стол. Полка с книгами и несколькими предметами непонятного
назначения. В углу стоял объект, который Стефания немедленно идентифицировала
как «вероятно, для экспериментов» — простой старый, нет, древний деревянный
стул без особых примет.

Преподаватель Ленна Крас стояла у окна.

Это была женщина, чей возраст определялся примерно как
«между сорока и никогда» — не потому что выглядела моложе, а потому что
выглядела так, что возраст казался несущественной деталью. Невысокая,
собранная, с тем особым качеством неподвижности в стоячем положении, которое
бывает у людей, умеющих контролировать своё тело с большой точностью. Волосы —
тёмные, коротко стриженые. Взгляд — внимательный, без оценки, просто смотрит и
видит.

Она посмотрела на Стефанию, когда та вошла.

Не на платье. Не на рост. Просто посмотрела.

— Лютенберг-Фламберг, — сказала она. — Садитесь.

Стефания села.

Крас обошла её медленно — один круг, без спешки, без
объяснений. Стефания сидела ровно и не поворачивалась. Это было немного странно
— быть осматриваемой, как осматривают заготовку перед работой — но не
неприятно. Она сама так смотрела на металл.

— Интересно, — сказала Крас наконец, остановившись перед
ней.

— Что? — спросила Стефания.

— Нераскрытый дар, который заперт в руках, — сказала Крас,
как человек, читающий вслух то, что видит. — Как вода в плотно закрытом сосуде.
Давление есть — выхода нет. Поэтому при сильных эмоциях вырывается там, где
тонко.

— В кулаке, — сказала Стефания.

— В кулаке, — согласилась Крас. — Когда кто-то говорит, что
вы… — Она на секунду остановилась. — Компактны для своего возраста.

Стефания смотрела на неё.

— Эмоция становится спусковым крючком, — продолжала Крас. —
Магия идёт по пути наименьшего сопротивления — то есть туда, где она уже
привыкла работать. В руки. В удар. — Пауза. — Но сегодня утром в столовой было
иначе.

— Вы знаете про столовую.

— Я знаю про всё, что происходит со студентами на
самоконтроле, — сказала Крас без особого выражения. — Это моя работа. — Она
присела напротив Стефании. — Сегодня вы удержали удар. Но магия всё равно
вышла. Просто другим путём.

— Он поскользнулся на ровном полу, — сказала Стефания.

— Именно.

— Это тоже я?

— Это тоже вы. Намерение было — даже если неосознанное. Магия
его выполнила. — Крас посмотрела на стул в углу. — Сейчас мы попробуем другое.
Не удерживать. Не сдерживать. — Она посмотрела на Стефанию. — Выпустить.

— Выпустить, — повторила Стефания.

— Говоря языком кузнеца, — сказала Крас, — это как отпустить
металл. Вы держите заготовку в руках, она нагревается, ждёт — но вы не кладёте
её на наковальню. Просто держите и держите. Что происходит?

Стефания подумала.

— Перегрев, — сказала она. — Структура портится. Металл
потом ведёт себя хуже — может треснуть там, где не должен. Приходится остужать
и начинать заново.

— Вот именно, — сказала Крас. — Ваш дар сейчас в состоянии
перегретой заготовки. Слишком долго держали. Нужно выпустить — не в эмоцию, не
в удар, а осознанно. Положить на наковальню.

«Положить на наковальню», — повторила Стефания мысленно. —
«Это понятный язык».

— Хорошо, — сказала она.

— Вот этот стул. — Крас указала на деревянный стул в углу. —
Он для экспериментов. Делайте с ним что хотите. Только осознанно — не в
аффекте, не в злости, не в испуге. Просто — положите дар на наковальню.

Стефания встала.

Подошла к стулу.

Посмотрела на него. Обычный деревянный стул — четыре ножки,
сиденье, спинка. Старый, с царапинами. Видимо, давно используется именно для
таких целей.

Она положила руку на спинку.

Дерево было прохладным. Шероховатым. Старым. Очень старым.

Она думала о том, как металл принимает форму — не потому что
его заставляют, а потому что в нём уже есть эта форма. Она думала о зверобое на
амулете, который вышел живым. О шаре на церемонии — о золотых нитях, о
рунических вязях, о тепле, которое она узнала сразу.

Что-то началось в ладонях.

Не боль. Не жар — хотя похоже. Что-то, что она, наверное,
чувствовала всегда и называла «рабочий разогрев», потому что другого слова не
было.

Она позволила этому идти.

Не направляла — просто не мешала. Как не мешают металлу,
когда он принимает форму — просто держишь инструмент правильно и позволяешь
работе случиться.

Стул начал меняться.

Дерево под её рукой стало теплее. Потом — другим на ощупь.
Не мягче, не тверже — другим, как будто структура переписывалась прямо сейчас.

Потом цвет изменился.

Тёмное дерево начало светлеть изнутри. Потом в светлом
появился металлический отблеск. Потом отблеск стал плотнее.

Она убрала руку.

Стул стоял перед ней.

Деревянным он больше не был.

Форму он сохранил полностью — каждую царапину, каждую
отметину от многолетнего использования. Но материал был другим. Стефания
смотрела на него и видела структуру сразу — и сталь, плотную, с хорошим зерном,
и что-то ещё, почти невесомое в самой сетке кристаллов, что давало металлу
лёгкость, которой у стали не бывает.

Она потрогала ножку.

Холодный металл. Прочный. Лёгкий.

— Мифрил, — сказала Крас за её спиной. Голос у неё был
профессионально ровным. Почти профессионально ровным. — Точнее, сплав стали и
мифрила. — Пауза. — Вы понимаете, что мифрил в природе встречается в самородках
размером с кулак и стоит как герцогский дворец?

Стефания посмотрела на стул.

Потом на Крас.

— Я не знала, — сказала она. — Я просто отпустила.

— Я понимаю, — сказала Крас. — Ваш дар определил оптимальный
состав для этой формы и этой функции. Стул должен быть прочным и лёгким. Значит
— сталь и мифрил. — Пауза. — Ваш дар умнее вас. Пока.

Стефания смотрела на стул.

«Умнее меня. Пока».

Это было странно и правильно одновременно. Именно так она
чувствовала металл до Грюнвальда: что-то в руках знало больше, чем голова.
Потом Грюнвальд учил голову догонять руки.

«Придут слова», — вспомнила она Дару.

— Удивительный дар, — сказала Крас, обходя стул, — у такой
малышки.

Пауза.

Стефания почувствовала знакомое.

Волна — короткая, горячая, очень привычная.

Она выдохнула.

— Я не малышка, — сказала она.

Ровно. Спокойно. Не крик, не шёпот — просто факт.

Кулак остался разжатым.

Никто не полетел.

— Хорошо, — сказала Крас.

В её голосе была уже не только профессиональная
нейтральность.

— Вы только что сделали две вещи одновременно, — сказала
она. — Удержали импульс и дали ему выйти словами. — Пауза. — Это первый
настоящий шаг к контролю. Не сдерживание — именно контроль.

Стефания смотрела на разжатый кулак.

— Вы специально сказали, — произнесла она.

— Да, — согласилась Крас без извинений. — Мне нужно было
посмотреть. — Она кивнула на стул. — На сегодня достаточно. Вы только что
выпустили накопленное — следующие несколько часов будет упадок сил. Лёгкая
усталость, возможно, будет кружиться голова. Не пугайтесь — это нормально после
первого осознанного выброса.

— Понятно.

— Магической практики — никакой до следующего занятия. —
Крас посмотрела на неё. — Вы поняли? Никакой. Даже небольшой.

— Да.

— Хорошо. — Крас кивнула на дверь. — Идите обедать. Первый
выброс берёт из тела тоже.

Стефания встала.

Посмотрела на стул последний раз.

Сталь и мифрил. Форма старого деревянного стула с
царапинами.

— Стул чей теперь? — спросила она.

Крас посмотрела на неё. Потом на стул. Потом снова на неё.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Академии, полагаю. Вэнн
разберётся.

Стефания кивнула и пошла к двери.

— Лютенберг-Фламберг, — сказала Крас.

Стефания остановилась.

— Вы сказали «я не малышка» без кулака, — сказала Крас. —
Запомните это ощущение. Оно вам понадобится.

* * *

После обеда голова слегка гудела.

Крас предупреждала. Это была не боль — просто лёгкая
тяжесть, как после долгой работы в душном помещении. Стефания выпила две кружки
воды, съела больше, чем обычно на обед, и решила, что работа у горна сейчас
будет лучше, чем отдых: руки знали, что делать, голове думать не требовалось.

Она вернулась во флигель.

Зашла в спальню, сменила платье на рабочее — штаны, старая
рубашка, сапоги. Всё привычное, правильное для кузницы. Завязала волосы в косу.

Вышла в мастерскую.

И остановилась.

У верстака стоял мужчина.

Не студент и не преподаватель — одежда серая, неприметная,
не форменная. Лет тридцать пять, может сорок, с лицом человека, который привык
быть незаметным и хорошо в этом практиковался.

В руках он держал малый молоток.

Тот самый — которым она делала амулет для Мирны Олдт.
Который она использовала для тонкой работы. Который лежал на верстаке на своём
месте, именно там, где ей нужен был с первого движения руки.

Он вертел его. Рассматривал.

Стефания смотрела на это.

Инструмент — это личное.

Она не была уверена, как именно это объяснить человеку,
который никогда не работал руками, — что инструмент, который ты держал тысячи
часов, перестаёт быть просто предметом. Что в рукояти остаётся форма твоей
ладони. Что молоток знает, как ты его держишь. Что чужие руки на нём — это не
просто «взял чужую вещь».

Это другое.

Мужчина поднял взгляд.

Посмотрел на неё с облегчением — именно так, как смотрит
человек, который куда-то бежал и нашёл место, где можно переждать. Потом его
взгляд прошёлся по ней — по рабочим штанам, по росту, по возрасту — и
облегчение стало уверенностью.

Он решил, что она не проблема.

— Хорошая кузница, — сказал он. — Я просто переждать, там
снаружи…

— Положи молоток, — сказала Стефания.

Голос был ровным.

Мужчина посмотрел на молоток в руке. Потом на неё.

— Да ладно, — сказал он с той интонацией, которой
разговаривают с кем-то заведомо неопасным, — девочка, я же просто смотрел…

— Положи молоток на верстак, — повторила она. — И уйди.

— Мне только переждать.

— Нет.

Он снова посмотрел на неё — на сто шестьдесят сантиметров
рабочей одежды и сложенных рук. Что-то в его оценке сказало ему, что она не
препятствие.

Что-то в его оценке ошиблось.

Он сделал шаг к двери — но не к выходу, а к ней, с тем
движением, которое означало «отойди, не мешай».

Стефания не отошла.

* * *

Когда через несколько минут в дверях флигеля появились двое
преподавателей и охранник академии — они прибежали на звук мужского крика, со
стороны библиотечного корпуса — картина была следующей.

Мужчина лежал на полу.

Связан — верёвка кузнечная, прочная, та, которой вяжут пучки
дров. Руки за спиной. Ноги связаны
отдельно. Узлы завязаны с методичностью человека, хорошо знающего, как надёжно
что-нибудь зафиксировать.

Левый глаз заплывал.

Стефания стояла рядом.

В руках — малый молоток. Тот самый.

Она держала его спокойно — как держат инструмент после
работы. Правильно. На своём месте.

На рабочей рубашке — ни пятнышка. Коса в порядке.

— Вор, — сказала она, когда преподаватели вошли. — Из
библиотечного корпуса прибежал, судя по тому, что говорил, пока я его вязала. В
его сумке должна быть пропажа.

Она посмотрела на левый глаз мужчины — тот смотрел на неё с
выражением человека, фундаментально пересмотревшего несколько убеждений о мире.

— Он упал, — добавила она.

— На что упал? — спросил охранник.

— На молоток, — сказала Стефания.

Пауза.

— На малый? — уточнил охранник, глядя на инструмент у неё в
руке.

— Да.

Охранник посмотрел на мужчину. Потом на молоток. Потом на
Стефанию.

— Понятно, — сказал он.

Мужчину забрали.

Стефания положила молоток на место — на верстак, именно
туда, где он лежал. Потёрла рукоятку тряпкой. Чужие руки оставляют след,
который хочется убрать.

Потом разожгла горн.

Клинок ждал. Нормализация была закончена вчера — сегодня
сварка и закалка. Это требовало холодной головы и полной концентрации.

Голова к вечеру стала холоднее.

* * *

Вечером они пришли все трое — снова без приглашения.

Дара уже знала про вора — академия была небольшой, и новости
распространялись быстрее, чем Стефания успевала возвращаться. Томас пришёл с
книгой. Эрик с записной книжкой.

Они сидели у горна, пока Стефания заканчивала закалку клинка
— последний этап, после которого металл становился тем, чем должен был стать.

— Расскажи про утро, — попросила Дара.

— Про занятие?

— Про стул.

Стефания смотрела на клинок в закалочной ванне. Металл
шипел, вода вокруг него чуть темнела — это было нормально.

— Я отпустила, — сказала она. — Как отпускают металл на
наковальню. Просто позволила.

— И вышел мифрил, — сказал Томас.

— Сплав, — поправила Стефания. — Дар выбрал оптимальный
состав. Я не выбирала.

— Это удивительно, — сказала Дара.

— Это немного пугает, — сказала Стефания честно. — Что
внутри есть что-то, что знает больше, чем я.

— Нет, — сказал Томас.

— Нет?

— Нет. — Он закрыл книгу. — Это просто значит, что у тебя
есть хороший инструмент, который ты ещё не научилась использовать полностью. —
Пауза. — Ты же так говоришь про начинающих кузнецов? Что они ещё не чувствуют
молот?

Стефания посмотрела на него.

«Не чувствую молот».

— Да, — сказала она медленно. — Именно так.

— Ну вот.

Стефания вынула клинок из ванны. Осмотрела.

Металл принял то, что должен был принять. Шов держал. Линии
были правильными.

Она положила клинок на верстак.

— Готово, — сказала она.

Дара посмотрела на клинок. На Стефанию. На горн.

— Ты знаешь, — сказала она тихо, — что сегодня ты сделала
очень много всего.

— Нормальный день, — сказала Стефания.

— Стефани. — Дара смотрела на неё серьёзно, что бывало не
часто. — Ты сказала «я не малышка» без кулака. Ты сделала стул из мифрила. Ты
поймала вора в собственной кузнице. — Пауза. — Это не нормальный день. Это
очень хороший день.

Стефания посмотрела на клинок.

На молоток, который стоял на своём месте.

На горн, который гудел тихо и ровно.

«Хороший день в кузнице», — вспомнила она Грюнвальда, — «это
когда ты сделал больше, чем планировал, и ничего не сломал».

Стул она переделала. Но он был для экспериментов.

— Да, — согласилась она. — Хороший день.

Она легла сегодня спать раньше обычного.

Сон пришёл сразу — как будто ждал.

Он был заработан честно.

Глава пятая. Подарок, тайны трав и сломанный клинок

Медальон для Мирны Олдт она начала в пять утра.

Не потому что снова не спала — на этот раз она легла в разумное время и проснулась сама, без горна физрука Кестера, за добрых полтора часа до общей зарядки. Просто работа ждала, и откладывать её не было смысла.

Эскиз она набросала ещё вчера вечером — быстро, в несколько линий, но достаточно точно, чтобы видеть результат до того, как он появится в металле. Это было одним из первых навыков, которым учил Грюнвальд: видеть готовую вещь раньше, чем начинаешь её делать. Не примерно, не «как получится» — точно. Металл чувствует неуверенность. Металл работает так, как ты о нём думаешь.

Амулет для Мирны Олдт должен был быть другим.

Совсем другим, не как медальон с буквой «С».

Стефани смотрела на эскиз и думала о руках преподавательницы — округлых, тёплых, привыкших перебирать травы, — и о том, что такие руки держат вещи иначе, чем кузнечные. Мягче. Бережнее. Вещь для таких рук должна быть лёгкой, с хорошим балансом, с поверхностью, которая приятна на ощупь, а не только красива на вид.

И с травами.

Это было главным.

Стефани выбрала три растения — чертополох, пустырник и зверобой. Первые два она знала по виду, третий — по запаху, потому что мама иногда заваривала зверобой при простуде и запах был характерный, немного горьковатый, немного смоляной. Все трое красиво ложились в металл: чертополох — геометрия острых листьев, хорошо читается в тонкой чеканке; пустырник — мелкие круглые цветы, требуют терпения, но результат стоит; зверобой — тонкие стебли с маленькими звёздчатыми соцветиями, это уже было настоящей ювелирной работой, почти на грани возможного для обычного инструмента.

Стефани взяла малый молоток.

Горн уже горел — она разожгла его первым делом, прежде чем даже подошла к верстаку. Горн должен гореть раньше, чем начинается работа: металл капризничает, если его нагревают второпях.

Для амулета она взяла серебристую сталь — не настоящее серебро, просто сталь с высоким содержанием никеля, которая при полировке давала почти серебряный отблеск. Красиво. И прочнее, чем серебро, которое мягкое и царапается.

Работа была тонкой.

Не той работой, где молот говорит громко и металл слушается через силу. Тихой работой — когда слышно, как инструмент касается поверхности, когда каждый удар не сильнее, чем нужно, и линия либо получается с первого раза, либо не получается вовсе.

Стефани работала и не думала ни о чём постороннем.

Это было лучшее в ремесле — что оно не оставляло места для посторонних мыслей. Не было ни вчерашнего утра, ни Мирны Олдт на ректоре, ни шапки с ушками, ни стыда, который она методично обрабатывала весь вечер. Было только — вот линия, вот угол, вот лист чертополоха, который нужно выбить чуть глубже у основания, чтобы он казался объёмным.

Чертополох вышел хорошо.

Пустырник потребовал трёх попыток на первый цветок — мелкие лепестки не прощают спешки — но потом пошёл ровно.

Зверобой она оставила напоследок, когда рука уже вошла в ритм и пальцы знали, как держать инструмент для такой тонкости.

Стебли получились живыми.

Она не знала, как иначе объяснить — просто иногда металл решает стать живым, и ты это чувствуешь в момент удара, когда линия идёт чуть иначе, чем ты задумал, но правильнее. Грюнвальд называл это «металл договорился с инструментом». Стефани не знала, правда это или красивые слова, но результат был именно таким — стебли зверобоя на амулете слегка изгибались, как настоящие, под несуществующим ветром.

Она отполировала поверхность.

Добавила петлю для цепочки — тонкую, аккуратную.

Положила амулет на верстак и посмотрела на него.

Это была хорошая работа.

Не потому что она сама так решила — просто она умела видеть разницу между «сделано» и «сделано хорошо». Это был один из немногих навыков, которые не требовали посторонней оценки: либо ты видишь линию правильной, либо нет.

Линии были правильными.

«Девятнадцатый», — подумала она. — «И первый не для себя».

* * *

В дверь постучали.

Стефани не сразу подняла голову — она заканчивала полировку, и последние движения требовали внимания не меньше, чем первые удары. Потом всё-таки подняла.

В дверях стоял физрук Кестер.

Горн висел на шее. В руках — записная книжка, в которой он, судя по всему, отмечал явку. Лицо у него было то, с которым приходят говорить о прогуле.

Он посмотрел на вспотевшую от работы Стефани.

Потом — на верстак с инструментами. На горн. На малый молоток, который она держала. На амулет, лежащий на полировочной ткани.

Потом снова на Стефани.

Хмыкнул и сделал пометку в записной книжке — Стефани не видела какую — и ушёл, не сказав ни слова.

Стефани проводила его взглядом.

«Интересно», — подумала она.

Потом пожала плечами и вернулась к полировке.

* * *

На занятия она пришла в платье.

Это было, строго говоря, не запланировано — просто утром, после кузницы, она пошла помыться и переодеться и взяла платье, потому что оно висело ближе всего и потому что после тонкой работы с металлом хотелось чего-то другого на ощупь. Лёгкого. Тёмно-синего, с узкими манжетами и высоким воротником — не парадного, просто хорошего, сшитого на заказ у той же портнихи, что и всё, что носила Леонора Лютенберг, потому что Леонора считала, что вещи должны быть сделаны правильно или не сделаны вовсе.

Стефани думала об этом принципе применительно к металлу — правильно или никак — и не замечала, как выглядит со стороны.

Дара заметила.

— Ты... — сказала Дара, когда они встретились у входа в учебный корпус. — Ты в платье.

— Да.

— У тебя не до конца высохли волоы. Ты работала в кузнице?

— Да, делала одну безделицу.

— Стефани. — Дара взяла её за руку и повернула к свету. — Посмотри на себя. Ты понимаешь, что происходит?

Стефани посмотрела на себя. Тёмно-синее платье. Манжеты застёгнуты. Волосы убраны — не в косу, как обычно для кузницы, а в низкий узел, потому что коса была бы слишком простой для платья.

— Я выгляжу нормально, — сказала она.

— Ты выглядишь как герцогиня, — сказала Дара. — А не девушка, которая только что закончила махать молотом в кузнице и вышла на прогулку.

— Ты мне льстишь! — Смутилась Стефани.

— Это правда, — сказала Дара. — Всё именно так, как я сказала.

Тут к ним подошёл Томас, посмотрел, кивнул.

— Хороший баланс, — сказал он. — Строгость и детали. Это элегантно.

— Это случайно, — сказала Стефани, еще сильнее покраснев.

— Нет, — сказал Томас. — Случайность в выборе вещей — это привитый вкус. А вкус прививают годами.

Эрик не сказал ничего — просто посмотрел и начал что-то писать в записной книжке, которую он таскал везде, и подняв большой палец, пошёл дальше. Стефани решила не спрашивать, что именно он записал.

На математике Вейс не заметил — или не подал виду, в отличии от однокурсников, которые хвалили ее вид, вызывая смущение и неловкость.

На основах магии сосед по парте, незнакомый первокурсник, который случайно сел рядом и явно пожалел об этом в начале занятия, к середине занятия смотрел в её сторону с видом человека, который пытается сформулировать вопрос и не находит подходящего предлога.

На физике Мирр заметил — бросил взгляд, задержал его на секунду дольше, чем обычно, и вернулся к доске с тем же удовлетворённым видом точного человека, который отметил деталь и внёс её в общую картину.

Стефани всё это замечала краем внимания.

Большей частью она думала о зверобое — о том, правильно ли она выбила стебли, правильно ли лёг последний лепесток пустырника, и не слишком ли глубокая чеканка на крайнем листе чертополоха.

После физики она пошла к корпусу травоведения.

* * *

Мирна Олдт была в своём кабинете — небольшом, тёплом, пахнущем так, что запах был почти видимым: сухие травы, немного воска, немного чего-то терпкого и смолистого, что Стефани не смогла идентифицировать, но запомнила. На полках стояли пучки трав в скляночках— аккуратные, подписанные, с датами сбора. На столе — несколько открытых книг и кружка с чаем.

Сама Мирна Олдт сидела за столом и что-то писала.

Подняла взгляд, когда Стефани вошла, постучав.

Пауза.

— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказала она.

— Да, — сказала Стефани. — Я пришла... — Она достала амулет. — Тогда утром я сказала «прошу прощения», но это было в пять утра перед ректором, и это было явно недостаточно. — Пауза. — Я сделала это. В качестве нормального извинения.

Она положила амулет на стол перед Мирной Олдт.

Преподавательница посмотрела на него.

Взяла — осторожно, как берут что-то хрупкое, хотя сталь была прочной и ничего хрупкого в ней не было. Просто некоторые вещи заслуживают осторожности независимо от прочности.

Повернула к свету.

Молчала.

Стефани ждала. Она умела ждать — кузница учит ждать правильно, не тревожно, а терпеливо, как ждёт металл нужной температуры.

— Это... — начала Мирна Олдт.

— Чертополох, пустырник и зверобой, — сказала Стефани. — Я выбрала по тому, как они выглядят в металле. Если хотите другие растения — могу переделать.

— Нет, — сказала Мирна Олдт быстро. — Нет, не нужно переделывать.

Она встала.

Стефани не ожидала этого — не ожидала, что девяносто восемь килограммов тепла и уюта поднимутся из-за стола и обнимут её с той совершенно искренней теплотой, которая бывает только у людей, привыкших обнимать без предупреждения и без стеснения.

Объятие было крепким.

Стефани секунду не знала, что делать с руками, потом решила проблему практически — просто обняла в ответ. Мирна Олдт пахла лавандой и зверобоем и ещё чем-то тёплым, что Стефани не могла назвать, но что напоминало кухню дома Фламберг-Лютенбергов в воскресное утро.

— Такие мастерицы, — сказала Мирна Олдт в её макушку, — редко появляются в академии. Редко и ненадолго, потому что их быстро переманивают в столицу. — Она отстранилась и посмотрела на Стефани с видом человека, принявшего решение. — Я сейчас налью чай. Садитесь.

Это был не вопрос.

Стефани села.

* * *

Чай у Мирны Олдт был другим.

Не плохим — просто другим, чем дома. Дома мама заваривала воду точно, как положено для каждого вида — температура, время, пропорции. Мирна Олдт заваривала иначе: по запаху, по цвету, по тому, как трава себя вела в горячей воде.

— Вот смотри, — сказала она, подвигая к Стефани кружку, — зверобой не любит кипяток. Он горчит. Ему нужна вода семидесяти градусов, не выше. Как определить без термометра? По пару — когда пар идёт лениво, почти неохотно, вот тогда.

Стефани смотрела на пар над своей кружкой.

«Ленивый пар», — подумала она. — «Как металл при тёмно-красном калении — не горит, но работает».

— Я хотела спросить, — сказала Стефани, набравшись смелости. — Вы знаете про травы в металлургии?

Мирна Олдт посмотрела на неё.

— В закалочных растворах, — уточнила Стефани. — Я слышала про ольховую кору, но не знаю точно, что она даёт, и не знаю, что ещё используется.

Это было как открыть правильную дверь в правильной библиотеке.

Мирна Олдт поставила свою кружку, придвинулась к столу и начала говорить.

Она говорила про ольховую кору — что дубильные вещества в ней слегка взаимодействуют с железом, создавая тонкую тёмную плёнку. Не настоящая защита — но старые мастера говорили, что металл после такой закалки ржавеет медленнее. Про кору дуба — то же самое, только грубее, больше для инструментов, чем для клинков. Можжевеловый уголь считался «живым» — плотным, смолистым, дающим хороший углерод для цементации.

Потом про крапиву — настой крапивы иногда давал стали лёгкий зеленоватый оттенок; считалось, что такая поверхность меньше боится сырости. Про полынь говорили, что она «успокаивает металл» при закалке. Мирна не была уверена, влияет ли она на твёрдость — но поверхность после неё получалась чистой и плотной.

Стефани записывала.

Быстро, угловатым почерком, сокращая там, где понимала с полуслова, разворачивая там, где нужно было зафиксировать точно.

— А горение трав в горне? — спросила она. — Если добавить в уголь?

Мирна Олдт посмотрела на неё с видом человека, которому задали именно тот вопрос, который она ждала.

— Это уже сложнее, — сказала она. — И интереснее. Садись поудобнее.

Стефани пересела поудобнее.

За окном кабинета шёл мелкий дождь — тот осенний дождь, который не торопится, просто идёт, потому что так положено. На полках тихо пахли травы. Кружка с зверобоем остывала правильно, медленно.

Мирна Олдт говорила.

Стефани записывала и думала, что это, пожалуй, лучший урок из всех, что она получила в академии за две недели. Не потому что официальный — как раз потому что нет. Потому что это был разговор двух людей, которые знают своё дело, и дела их неожиданно оказались соседями.

Она заполнила четыре страницы блокнота.

Потом спохватилась — посмотрела на окно, на угол падения дождя, прикинула время.

— Мне нужно на обед, — сказала она. — До фехтования час.

— Иди, — сказала Мирна Олдт. — И приходи ещё. У меня есть книга по использованию растительных компонентов в стариной металлургии — старая, не очень точная, но интересная. Дам почитать.

Стефани встала.

— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись и поклонившись.

— Это я тебя благодарю, — сказала Мирна Олдт и тронула амулет на столе. — За работу.

* * *

В столовой уже сидели все трое.

Дара — с тарелкой, которая была слишком полной для одного человека, но Дара ела с той же искренней энергией, с которой делала всё остальное. Стефани решила, что это как то связано с её даром. Томас — с книгой рядом с тарелкой, открытой на нужной странице, хотя во время еды не читал, просто держал под рукой. Эрик — с кружкой горячего чая и видом человека, которому еда менее интересна, чем то, что происходит за окном. Скорее всего так оно и было.

Стефани села, поставив поднос с едой, на котором еды было не меньше, чем у Дары.

— Как травовед? — немедленно спросила Дара, смакуя салатик.

— Хорошо, — сказала Стефани, искренне и тепло улыбнувшись, заставив Эрика поперхнуться чаем. — Она знает про ольху в закалочных растворах.

— Это замечательно, — сказала Дара тоном «я не знаю, что это, но рада за тебя».

— Полынь немного меняет смачивание поверхности при закалке, — добавила Стефани. — В критической зоне охлаждение идёт чуть иначе.

— Это, — сказал Томас, — на самом деле интересно с точки зрения химии.

— Да. Мирр будет доволен, когда я принесу это на физику.

Дара смотрела на них обоих.

— Вы оба, — сказала она, — одинаково смотрите на мир. Всё либо физика, либо химия, либо как это работает.

— А как иначе? — спросила Стефани.

— Ну... — Дара помахала вилкой. — Я смотрю на магию и думаю: красиво. Ты смотришь на магию и думаешь: как?

— «Как» — это тоже красиво, — сказала Стефани.

— Ты ещё не начала практику? — спросил Эрик, оторвавшись от окна.

— Нет. — Стефани закрыла блокнот. — Вэнн говорит, что сначала нужна теоретическая база. — Пауза. — Я понимаю почему. Но это... — Она остановилась.

— Сложно, — сказал Томас.

— Да, — согласилась она. — Все знают, что умеют. Ты — ментальный маг, Эрик — воздух, Дара — свет. Вы уже умеете немного контролировать свою силу. А я... — Она посмотрела на правую руку. — Я не знаю, что у меня происходит, когда происходит. Я узнаю постфактум, когда кто-то уже летит.

Дара положила вилку.

— Ты помнишь, что ты сказала на уроке физики? — спросила она.

— Про молот?

— Про молот. «Я это делала. Слов не знала». — Дара пожала плечами. — Ты делаешь зачарование. Слов пока не знаешь. Придут слова.

Стефани посмотрела на неё.

«Придут слова», — повторила она мысленно.

Это было, пожалуй, самым точным из всего, что Дара говорила за всё время. А Дара говорила много.

— Ладно, — сказала Стефани. — Сейчас — фехтование.

— Удачи, — сказал Томас. — Крайт интересный преподаватель.

— Он на прошлом занятии сказал, что поставит сегодня против меня Касселя, — сказала Стефани.

Пауза за столом.

— Удачи, — повторил Томас.

* * *

Зал для фехтования пах деревом и кожей — кожаными ручками учебных клинков, кожаными перчатками, тем особым запахом, который бывает в помещениях, где регулярно работают телом. Не неприятный запах — рабочий.

Крайт стоял у стойки с клинками.

Первокурсники выстроились.

— Сегодня — спарринги, — сказал он. — Попарно. Цель не победить. Цель — применить то, что разбирали на прошлых занятиях. Стойка, хват, шаг, выпады. — Он прошёлся взглядом вдоль ряда. — Пары я назначил еще в прошлый раз, но повторю их, что бы никто не ошибся.

Он диктовал пары методично, с видом человека, который видит что-то в каждом из студентов и составляет комбинации не случайно.

— Лютенберг-Фламберг. Кассель.

Стефани выдохнула, внутреннее она надеялась, что учитель передумает.

Дориан Кассель не показал своих эмоций, только слегка кивнул. Взял клинок. Встал напротив.

Они смотрели друг на друга.

Между ними было двадцать сантиметров разницы в росте, несколько килограммов разницы в весе и один инцидент в главном зале на второй день, который ни один из них не упоминал вслух, но который висел в воздухе вполне ощутимо.

— Начали, — сказал Крайт.

Кассель двигался хорошо.

Это Стефани отметила честно, без обид — он двигался хорошо, с тем лёгким ритмом, который бывает у людей, начавших фехтование рано, в детстве. Не показная элегантность, а именно рабочая лёгкость: клинок в нужном месте в нужный момент, шаг поставлен, запястье работает правильно.

Она держалась.

Уходила, принимала удар на гарду, отвечала там, где видела возможность. Но возможностей было мало — он лучше знал оружие, это было просто фактом, и злиться на факт было бессмысленно.

«Смотри», — сказала она себе. — «Просто смотри».

Это был кузнечный принцип: прежде чем бить, смотри. Металл всегда говорит тебе, что с ним не так — если смотреть правильно. Неравномерный цвет при нагреве, лёгкая асимметрия поверхности, звук под молотком, который чуть не такой, каким должен быть.

Она смотрела на клинок Касселя.

Он был учебным — тупым, с гардой, стандартным. Как все остальные на стойке. Но не совсем как все остальные.

Там, чуть выше середины клинка, на правой плоскости — едва заметное уплотнение. Она бы не увидела, если бы не смотрела именно так, как смотрят на металл: не на поверхность, а через поверхность.

Небольшое утолщение. Неравномерность структуры. Брак при отливке или при заточке — неважно. Важно то, что в этом месте металл держал нагрузку иначе, чем должен. Чуть хуже. Чуть менее надёжно.

«Вот и ты», — подумала Стефани, зачем-то облизнув верхнюю губу.

Она дала Касселю сделать ещё один выпад — ушла, отступила на полшага, как будто теряла позицию. Он двинулся вперёд, клинок пошёл в сторону её правого плеча — стандартная атака, хорошая, правильная.

Она не уходила от неё.

Она приняла на свой клинок — жёстко, не мягко, не перенаправляя, а именно жёстко, с вложением, с поворотом корпуса, с тем самым весом через переднюю ногу, который Крайт называл «неправильным хватом, но хорошим вложением».

Удар пришёлся точно в точку брака, не выше, не ниже, благодаря навыку кузнеца.

Звук был не тот, которого ждёшь от учебных клинков при столкновении.

Металл лопнул.

Чисто, по линии брака — именно там, где должен был, если смотреть правильно и ударить правильно.

Верхняя часть клинка Касселя описала дугу — небольшую, аккуратную — и упала плашмя точно на носок его ботинка.

Тишина.

Кассель смотрел на обломок клинка у своего носка. Потом на оставшуюся в его руке рукоять с куском металла. Потом на Стефани.

Стефани стояла с целым клинком и выражением человека, который сделал то, что сделал, и теперь обрабатывает последствия, того, что получилось.

— Лютенберг-Фламберг, — сказал Крайт.

Голос у него был особенный — тот голос, который бывает, когда человек одновременно сердится и не сердится, и сам не может определить, чего больше.

— Да? — сказала Стефани.

— Это учебное оружие.

— Да.

— В нём был дефект?

— Да.

— Вы его увидели.

— Да.

Крайт смотрел на неё секунду. Потом перевёл взгляд на сломанный клинок. Потом обратно.

— Хват у вас кузнечный, — сказал он. — Ноги поставлены неправильно. Техники атаки — никакой. — Пауза. — Но увидеть дефект в чужом оружии и использовать его — это не техника. Это наблюдательность. — Ещё пауза. — Это важнее техники. Технику можно выучить. А видеть недостатки врага или его экипировки — это мастерство.

— Мне поставят в счёт клинок? — спросила Стефани.

— Нет, — сказал Крайт. — Оружие с дефектом не должно быть в обороте. Он мог сломаться в более опасной ситуации и мы бы получили раненого студента, в лучшем случае. — Он подобрал обломок. — Это моя ошибка. Я не перепроверил оружие перед занятием.

Он сказал это совершенно ровно, без раздражения — с тем спокойствием человека, который умеет признавать ошибки, потому что ошибки исправляются, а не замалчиваются.

Кассель всё это время молчал.

Стефани посмотрела на него.

У него было лицо человека, который переживает несколько вещей одновременно и не даёт ни одной из них выйти наружу. Хорошая дисциплина.

— Поединок продолжать? — спросила она.

— Нет, — сказал Крайт. — Сегодня достаточно. Следующая пара.

* * *

После фехтования они шли обратно все четверо.

Дара держала Стефани за руку и шла чуть быстрее необходимого — у неё было много энергии, которая требовала движения.

— Ты сломала его клинок одним ударом! — восторженно сказала она.

— Клинок был с дефектом.

— Ты сломала клинок Касселя.

— Дефектный клинок Касселя.

— Это одно и то же с точки зрения результата, — заметил Томас.

— С точки зрения металлургии — не одно и то же, — сказала Стефани.

— Он смотрел на тебя, — сказала Дара. — После того как клинок упал. Он так смотрел.

— Как?

Дара подумала.

— Как человек, который пересматривает классификацию, — сказала она.

Томас кивнул.

— Точно, — сказал он.

Стефани подумала об этом.

«Пересматривает классификацию», — повторила она мысленно. — «Это, наверное, хорошо. Или плохо. Непонятно».

— Эрик, — позвала она. — Ты записал?

— Разумеется, — сказал Эрик.

— И что ты записал?

— Что дефект в металле виден, если знать, как смотреть. — Пауза. — И что это, вероятно, связано с твоим зачарованием. Ты видишь структуру материала иначе, чем обычный человек.

Стефани остановилась.

Остальные тоже остановились.

— Ты думаешь, я вижу дефекты потому что зачарователь?

— Я думаю, что это очень вероятно, — сказал Эрик. — Зачарование работает через понимание свойств материала. Понимание может работать на уровне восприятия. — Пауза. — Это интересная граница твоего таланта.

— Эрик, ты опять... — начала с легким возмущением Дара.

— Ты увидел то, о чем я никогда не задумывалась, — опередила её Стефани. — И ты, вероятно, прав.

Дара посмотрела на Стефани.

— Ты думаешь, ты видишь металл иначе?

Стефани подумала о клинке Касселя. О том, как она увидела утолщение — не просто заметила, а именно увидела, как видят что-то, что не должно быть там, где оно есть.

— Я всегда думала, что это просто опыт, — сказала она медленно. — Что мастер Грюнвальд просто научил меня смотреть правильно. — Пауза. — Может, и он тоже. Но, возможно, не только он.

* * *

Вечером они пришли в кузницу сами.

Не по приглашению — просто пришли, все трое, когда Стефани уже разжигала горн. Дара постучала в дверь и спросила «Можно?» тоном, который означал «А мы уже здесь». Томас вошёл и сразу нашёл место у стены — там, где можно было сидеть и наблюдать, не мешая. Эрик встал у двери с записной книжкой.

Стефани посмотрела на них.

— Вы пришли смотреть?

— Ты после ужина сказала, что будешь чинить клинок, — сказала Дара.

— Крайт отдал мне обломки, сказал, что все равно на выброс, — сказала Стефани. — Да, буду. — Пауза. — Но это долго и неинтересно.

— Интересно, — сказал Томас.

— Неинтересно для тех, кто не понимает.

— А ты объясняй, — просто сказал Томас. — Тогда будет интересно.

Стефани посмотрела на него.

Потом на горн, который уже начинал разгораться.

— Ладно, — сказала она.

Она взяла оба обломка клинка и положила на верстак рядом. Жест был привычным — как раскладывают инструменты перед работой, каждый на своё место.

— Смотрите на линию разлома, — сказала она. — Вот здесь. — Она показала пальцем. — Видите, как она идёт?

Они смотрели.

— Ровно, — сказал Томас.

— Почти ровно, — поправила Стефани. — Видите, где она чуть уходит в сторону? Вот здесь. Это значит, что в этом месте структура была неоднородной ещё до того, как клинок треснул. Металл рос вокруг пузырька или включения при отливке заготовки. — Она взяла обломок. — Если бы я пыталась просто сварить эти два куска, шов бы держал до первой серьёзной нагрузки. Потому что проблема не в шве — проблема вот здесь. — Она провела пальцем по линии чуть в стороне от разлома.

— Ты видишь это? — спросил Эрик.

— Да. — Стефани положила обломок. — Сейчас я вырежу этот участок. Оба куска станут немного короче, зато шов будет на чистом металле. Потом — сварка. Потом — проковка шва, выравнивание, нормализация. Потом — закалка.

— Это долго, — сказала Дара.

— Да. Но быстрее, чем отливать новый клинок.

— Ты будешь всё это делать сейчас?

— Только до сварки. Закалку завтра — она требует холодной головы и полной концентрации.

Стефани взяла зубило.

— Не отходите от стены, — сказала она. — Когда работает зубило, летит окалина.

Они отошли к стене.

Горн разгорелся. Жар волной пошёл по мастерской — не неприятный, привычный Стефани и очевидно новый для всех троих: Дара слегка подалась назад, Томас сделал шаг в сторону, Эрик немедленно записал что-то.

Стефани положила первый обломок в горн.

— Сейчас я его нагрею до нужной температуры, — сказала она, не оборачиваясь. — Какой — определяю по цвету. Тёмно-красный — ещё не готово. Вишнёвый — скоро. Ярко-оранжевый — работаем.

— Ты определяешь температуру по цвету? — спросил Томас.

— Да.

— Всегда?

— Есть инструменты для измерения, — сказала Стефани. — Но опытный кузнец знает по цвету точнее, чем большинство инструментов. Металл не врёт.

— В отличие от людей, — сказала, задумавшись, Дара.

— В отличие от людей, — согласилась Стефани.

Она смотрела на горн.

Металл начинал светиться — сначала еле заметно, потом ярче. Тёмно-красный. Вишнёвый, как и говорила. Ещё немного.

— Когда металл нагревается, — сказала она, — кристаллическая решётка меняется. На занятии по физике Мирр объяснял про состояния вещества — твёрдое, жидкое, газообразное. Но у металлов есть промежуточные состояния. Когда сталь при ковке горячая, она не мягкая — она пластичная. Это разница. Мягкое течёт. Пластичное держит форму, но соглашается с инструментом.

— Соглашается, — повторила Дара.

— Да. — Стефани взяла щипцы. — Металл всегда или сопротивляется, или соглашается. Задача кузнеца — понять, когда и что, и работать с этим, а не против.

Она вынула первый обломок из горна.

Ярко-оранжевый — правильно.

Положила на малую наковальню. Взяла зубило.

— Смотрите на шов, — сказала она. — Я уберу вот этот участок с дефектом.

Удар был коротким, точным. Окалина брызнула в стороны — Дара слегка вскрикнула, Томас не двинулся, Эрик написал что-то.

Металл лёг как надо.

— Хорошо, — сказала Стефани сама себе.

— Это больно? — спросила Дара.

Стефани подняла взгляд.

— Металлу?

— Да.

Пауза.

— Не знаю, — сказала Стефани честно. — Иногда кажется, что да. — Она положила обломок обратно в горн — медленно дойти до рабочей температуры для следующего этапа. — Но если больно, это нужная боль. Как когда мышца болит после правильной нагрузки.

— Философия кузнеца, — сказал Томас.

— Философия металла, — поправила Стефани, обработав второй обломок и вернув его в горн. — Я просто слушаю.

Дара посмотрела на горн. На обломки клинка. На Стефани, которая стояла у наковальни с тем выражением сосредоточенного спокойствия, которое бывает у людей на своём месте.

— Ты знаешь, — сказала Дара тихо, — что это красиво? То, что ты делаешь.

Стефани посмотрела на неё.

— Это ремонт сломанного клинка.

— Нет, — сказала Дара. — Это ты. Ты красиво делаешь.

Стефани открыла рот. Закрыла. «Я не умею принимать комплименты», — поняла она. — «Надо учиться. Это тоже навык».

— Спасибо, — сказала она.

Это вышло немного неловко. Но честно.

Горн гудел. Металл доходил до рабочего состояния. За окном академия жила своей вечерней жизнью — где-то смеялись, где-то шли по коридору с быстрыми шагами, в библиотечном корпусе, как всегда, горел свет.

Они сидели и стояли в кузнице — четверо первокурсников, которые еще недавно были незнакомцами в дилижансе — и смотрели, как горит горн.

— Расскажи ещё, — попросила Дара.

Стефани взяла щипцы.

— Про закалку? — спросила она.

— Про всё.

Стефани посмотрела на горн.

И начала рассказ.

Тум-тум-тум...

Тум-тум...

ТУММ.

Глава четвертая. Горн, горн и горнило

Стефани легла в половине третьего ночи.

Ну, строго говоря, не совсем «легла» — скорее «добралась до кровати в жилой части флигеля, не снимая рабочих штанов, и горизонтально продолжила думать о катке». Разница принципиальная. Она не просто ложилась спать — она временно переместила рабочий процесс в горизонтальное положение.

Каток не давал покоя.

Трещина шла по боковой поверхности под углом в двадцать — может, двадцать два — градуса к оси. Это важно, потому что угол определяет, как именно металл будет вести себя при нагреве: неравномерно, с расширением именно там, где меньше всего нужно. Чугун — материал капризный, почти злопамятный. Он помнит каждую трещину, каждый неправильный нагрев, каждую попытку починить его слишком быстро.

С чугуном нельзя торопиться.

Это она усвоила в одиннадцать лет, когда попыталась починить треснувшую чугунную сковородку из кухни — просто потому что было интересно, просто потому что трещина казалась небольшой. Сковородка рассыпалась на три части прямо в руках. Мама тогда сказала что-то про неосторожность. Папа сказал что-то про «ну хоть попробовала». Мастер Грюнвальд, которому она потом рассказала, сказал: «Чугун — это не сталь. Сталь можно уговорить. Чугун нужно обмануть».

Она лежала и думала, как обмануть каток.

За окном было темно — та особая академическая темнота, когда всё большое здание рядом спит, и тишина стоит такая, что слышно, как оседает камень. Изредка что-то шуршало во внутреннем дворе — может, ветер, может, что-то живое, у академий всегда есть своя живность.

Горн остыл. Она потушила его правильно, медленно, как положено. Теперь он тихо тикал, остывая окончательно — металл и кирпич всегда тикают при охлаждении, это нормально, это просто физика, кристаллическая решётка перестраивается.

Стефани прислушивалась к этому тиканью, как слушают колыбельную.

Последнее, что она подумала перед тем, как наконец провалиться в сон — что для первого прогрева чугунного катка нужна температура не выше тёмно-красного каления. Медленно. Терпеливо. Обмануть.

Потом — сон.

Глубокий, тяжёлый, честно заработанный.

* * *

Ту-тууууум.

Стефани подскочила с кровати прежде, чем мозг успел проснуться.

Тело среагировало раньше — рефлекс кузнеца, когда резкий звук в мастерской означает либо что-то упало, либо что-то лопнуло, либо что-то, что не должно гореть, начало гореть. Она уже стояла на ногах, уже оглядывалась — где горн, где металл, что случилось?

Горн стоял спокойно. Металл лежал на месте. Ничего не горело.

Ту-тууууууум.

Звук шёл снаружи.

Она посмотрела в окно.

Внутренний двор академии, который час назад был пустым и тихим, сейчас был… другим. Там стояли люди. Много людей. В разной степени одетости и разной степени готовности к существованию — кто-то стоял ровно, кто-то явно держался за соседа из соображений равновесия, кто-то смотрел в небо с выражением «я не понимаю, почему я здесь и как это остановить».

Посреди двора стоял физрук.

С горном.

Не с кузнечным, нет — с маленьким охотничьим горном, блестящим, явно любимым, явно используемым именно для этой цели регулярно и с удовольствием. Физрук держал его с видом человека, которому утро приносит искреннюю радость, и эту радость он считал своим профессиональным долгом распространять на окружающих независимо от их желания.

Ту-туууууум.

Стефани посмотрела на маленькое окошко в спальне.

За окошком было серое предрассветное небо. Не утро. Даже не намёк на утро. Просто ночь, которая слегка посветлела и решила, что этого достаточно.

«Который час», — подумала она. — «Это что вообще происходит.»

Это был не вопрос. Это было состояние.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна — и обнаружила на голове нечто.

Мама подарила шапку перед отъездом.

«Для сна», — сказала Леонора Лютенберг, доставая из сумки предмет, который Стефани сначала приняла за маленького зверя. — «Уши мёрзнут ночью, когда холодно. И вообще — для уюта».

Шапка была вязаной. Тёплой. С ушками.

С круглыми медвежьими ушками сверху и маленькой вышитой мордочкой над козырьком — нос-пуговка, глаза-бусины, выражение абсолютного медвежьего спокойствия. Мама явно делала её сама или заказывала у кого-то, кто понимал, что «для уюта» означает «максимально мягко и максимально нелепо, потому что дома можно».

Дома — можно.

Стефани одевала её каждую ночь с тех пор, как получила, потому что шапка была тёплой и пахла домом — слегка лавандой от маминого шкафа, слегка чем-то металлическим, что пропитало все вещи в доме Фламберг-Лютенбергов за годы.

Сейчас шапка сидела на голове набекрень — одно медвежье ушко торчало вверх, другое смялось. Но выражение медвежьей мордочки было невозмутимым.

Ту-туууууум.

— Иду, — мрачно сказала Стефани в пространство.

Взяла куртку. Надела сапоги.

Шапку снимать не стала.

Не потому что забыла — просто в пять утра, после трёх часов сна, после ночи с чугунным катком, решение снимать или не снимать шапку находилось в той категории вещей, которые мозг отказывался обрабатывать. Есть задачи важные. Шапка — не важная задача.

Она вышла во двор.

* * *

Двор был полон народу.

Первокурсники — все, судя по всему, потому что физрук, как выяснилось, ходил по корпусам лично, и его горн был слышен из любой точки академии. Рядом с первокурсниками стояли, что несколько неожиданно, второкурсники. И третьекурсники. И — Стефани потёрла глаза, решив, что не так поняла, — несколько преподавателей.

Не все. Но некоторые.

Общеакадемическая зарядка, как выяснилось чуть позже из разговора рядом стоящих, была традицией. Старой традицией, введённой ещё третьим ректором академии, который считал, что магический дар — это хорошо, но тело должно работать независимо от того, есть у тебя магия или нет. Традиция пережила семь ректоров, двадцать три реформы учебного плана и один инцидент с перемещением шпиля. Физрук с горном был её живым воплощением и раз в год проводил ее минута в минуту.

Его звали, как выяснилось, Бруно Кестер. Но студенты за глаза называли его «Горн» — и не только потому что горн был его неотъемлемым атрибутом.

Дара стояла рядом — в пальто поверх ночной рубашки, в штанах для верховой езды, с волосами, собранными в нечто, что утром казалось достаточным. Увидела Стефани и открыла рот.

Томас стоял с закрытыми глазами — не спал, просто экономил ресурсы.

Эрик выглядел, как ни странно, вполне бодро — маги воздуха, похоже, чувствовали утренний холод иначе, как что-то родное.

— У тебя, — сказала Дара тихо, — на голове…

— Шапка, — сказала Стефани.

— Она с ушками.

— Я знаю.

— С медвежьими ушками.

— Дара.

— Да?

— Сейчас пять утра.

— Да, — согласилась Дара после паузы. — Ты права. Очень милая шапка.

Томас приоткрыл один глаз. Посмотрел на шапку. Закрыл.

— Функционально, — сказал он.

Эрик смотрел в сторону горизонта с записной книжкой наготове — судя по всему, утренний воздух над академией имел какие-то особые характеристики, которые стоило зафиксировать.

Кестер прошёлся вдоль рядов с видом человека, которому нравится то, что он видит, даже если то, что он видит — это двести сонных студентов и несколько не менее сонных преподавателей.

— Доброе утро! — сказал он голосом, в котором «доброе» было абсолютно искренним и оттого особенно несправедливым.

Двор ответил нестройным бормотанием.

— Жалко что нас так мало, но я горжусь, что вы пришли соблюсти традиции академии! А теперь бег! Четыре круга! Начали!

Двор двинулся.

Стефани бежала в шапке с медвежьими ушками, которые при каждом шаге слегка подпрыгивали, как живые. Рядом пыхтела Дара. Томас бежал с закрытыми глазами — не полностью закрытыми, приоткрытыми ровно настолько, чтобы не врезаться в кого-нибудь.

После второго круга Стефани почувствовала, как сон отступает.

Это была одна из неприятных правд о физической нагрузке: она работала. Не хотелось признавать это в пять утра, но кровь начала двигаться, голова начала проясняться, и то угрюмое «зачем я здесь» сменилось более деловым «ладно, раз уже встала, можно и побегать».

После четвёртого круга — упражнения.

После упражнений — Кестер объявил, что все свободны до первого занятия.

Двор начал рассасываться. Медленно, как густой металл, вытекающий из ковша.

* * *

Именно в этот момент появилась она.

Преподавательница по травоведению звалась Мирна Олдт.

Это была женщина, которая вызывает мысль «уютно» — округлая, тёплая, с лицом человека, который любит чай, варенье и долгие разговоры о свойствах растений. Волосы — светло-рыжие с легкой сединой, собранные в объёмный узел, из которого торчало несколько шпилек и одна засохшая веточка чего-то ароматного, что, вероятно, было образцом для урока. Шаль поверх преподавательского плаща. В руках — корзинка.

Она была… По всей видимости, «пышная» — это было слово, которое подходило ей совершенно точно, без обидного подтекста, просто как точное описание: пышная, как хорошо поднявшийся и горячий хлеб, как всё, что сделано с запасом и от этого надёжно.

Примерно девяносто восемь килограммов тепла, уюта и искренней любви к студентам и травоведению.

Она шла через двор, улыбаясь утру с той искренностью, которая бывает у людей, для которых пять утра — нормальное время.

Увидела Стефани.

Остановилась.

Посмотрела на шапку с медвежьими ушками — на невысокую фигуру в куртке, на заспанное лицо, на ушки, которые ещё покачивались после бега.

Лицо преподавательницы сделало то, что делают лица добрых людей при виде чего-то, что они считают очаровательным: оно расплылось в улыбке, глаза потеплели, и она сделала шаг вперёд с интонацией человека, который собирается сказать что-то ласковое.

— Ой, какая милая малы…

Стефани не думала.

Это важно — она снова не думала. Три часа сна, чугунный каток, медвежья шапка, пять утра — все вместе они создали условия, в которых расстояние между словом «малы…» и движением левого кулака снизу-вверх оказалось равным нулю.

Хук правой.

Папа говорил — только правый. Левый слишком резкий.

Правый тоже оказался достаточно резким.

Мирна Олдт весила девяносто восемь килограммов тепла и уюта.

Стефани весила пятьдесят четыре килограмма кузнечной работы.

По всем законам физики удар миниатюрной девушки не должен был произвести такого эффекта на женщину почти вдвое тяжелее. По всем законам физики — правильно. Но физика в данном случае не учитывала семь лет молота и наковальни, не учитывала постановку удара, которая у Стефани была, строго говоря, лучше, чем у большинства профессиональных бойцов, просто потому что молот требует той же механики — вложение от плеча, поворот корпуса, вес через переднюю ногу.

Мирна Олдт описала дугу.

Красивую дугу.

Широкую.

Корзинка полетела отдельно — травы рассыпались в воздухе, как маленький ботанический фейерверк.

Ректор Дариус Холм стоял в трёх метрах позади, разговаривал с деканом Зольтом после всеобщей физкультуры и повернулся именно в тот момент, когда девяносто восемь килограммов уюта и тепла устремились к нему с хорошей начальной скоростью.

Он был высоким человеком с хорошей реакцией, тридцатью годами административного опыта и инстинктами, которые никакой административный опыт не вытравит.

Реакции не хватило.

Холм поймал Мирну Олдт.

Точнее, Мирна Олдт поймала Холма — в том смысле, что её траектория пересеклась с его траекторией, и результирующее движение было направлено вниз, и через секунду ректор Академии Семи Шпилей лежал на мощёном дворе с девяносто восемью килограммами травоведения поверх, окружённый рассыпанными травами, выражением человека, который ещё обрабатывает произошедшее, и шпилькой Мирны Олдт, которая каким-то образом оказалась в его бороде.

Двор застыл.

Тишина была громче горна.

Стефани стояла с опущенной рукой и смотрела на результат.

Мозг начал работать — медленно, как нагревается чугун, неохотно, но неизбежно.

«Это преподаватель,» — сказал мозг.

Пауза.

«Я ударила преподавателя.»

Ещё пауза.

«Преподаватель сидит на ректоре. Я ударила преподавателя, которая теперь сидит на ректоре.

Мне восемнадцать лет. Первый курс. Меньше месяца в академии.»

Медвежьи ушки на шапке покачивались, а медведь смотрел все так же невозмутимо.

— О, — сказала Стефани вслух.

Это было не то слово, которое хотелось сказать. Хотелось сказать что-то более точное, более исчерпывающее, что-то, что правильно описывало бы ситуацию. Но «о» вышло само, и оно было честным.

Мирна Олдт тем временем поднималась — с достоинством, надо признать, которое было несколько затруднено тем, что шпильки из её узла разлетелись в разные стороны и волосы теперь рассыпались по плечам. Холм тоже поднимался — молча, с выражением лица, по которому абсолютно невозможно было понять, что он думает, что само по себе говорило о многолетнем административном опыте.

Стефани шагнула вперёд.

— Прошу прощения, — сказала она. Голос был ровным — не потому что ей было не стыдно, а потому что дрожащий голос делу не поможет, а ровный хотя бы информативен. — Это случайность. Я не… я не хотела. Я не подумала. Это рефлекс, он срабатывает раньше, чем я успеваю…

Она остановилась.

Потому что «рефлекс срабатывает раньше, чем я успеваю его остановить» — это объяснение, которое является одновременно правдой и совершенно неудовлетворительным в контексте «я только что отправила преподавателя в полёт на ректора».

— Это был удар правой? — спросил кто-то тихо из толпы.

Это был Эрик Вессен. Он смотрел на Стефани с видом исследователя, делающего заметку.

— Правой, — подтвердил кто-то из студентов.

— Интересно, — сказал Эрик и что-то записал.

Дара стояла с рукой у рта — выражение, которое бывает, когда хочется одновременно ужаснуться и засмеяться, и оба импульса равной силы. Томас наконец открыл оба глаза. Полностью. Даже шире, чем обычно.

Мирна Олдт посмотрела на Стефани.

У неё было лицо человека, который прошёл через несколько стадий реакции очень быстро и сейчас находился на стадии «обрабатываю».

— Ты… — начала она.

— Прошу прощения, — повторила Стефани. — Искренне. Вы сказали слово, которое я… на которое я реагирую. Я понимаю, что это не оправдание. Вы имели в виду хорошее. Я это понимаю. Но реакция случается раньше понимания.

Пауза.

— Какое слово? — спросила Мирна Олдт осторожно.

— «Малышка», — сказала Стефани, покраснев. — Или производные.

— Я не успела договорить.

— Я знаю.

Мирна Олдт смотрела на неё секунду. Потом — совершенно неожиданно — вздохнула с выражением человека, который вспомнил что-то своё.

— У меня была тётушка, — сказала она, — которая не переносила слово «пышка», даже если речь сла о выпечке. Она разбила об голову дядюшки Теодора полный кувшин с молоком. — Пауза. — Кувшин был большой, литра на три.

Стефани смотрела на неё.

— Я не разбиваю кувшины, — сказала она.

— Нет, — согласилась Мирна Олдт, потерев подбородок. — Это, пожалуй, хуже, ведь у тебя отлично поставлен удар.

Холм всё это время молчал.

Он стоял, убрал шпильку из бороды, отряхнул плащ, и смотрел на Стефани с тем выражением, которое она уже начинала знать — «быстрый внутренний расчёт».

— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он наконец.

— Да, — сказала Стефани.

— Это второй инцидент за этот месяц.

— Да.

— Оба связаны с одним и тем же словом?

— Да.

Пауза.

— Вы понимаете, что рефлекс такой силы и такой скорости — это не просто привычка? — спросил он.

Стефани открыла рот.

Закрыла.

«Не просто привычка», — повторила она мысленно. — «Что он имеет в виду?»

— Это потенциально магическая реакция, — сказал Вэнн, который появился за плечом ректора с видом человека, который не спал, потому что не успел, — не потому что встал рано, а потому что работал всю ночь. — Зачарование материи на третьем уровне включает взаимодействие с физическими свойствами через намерение. Намерение может быть неосознанным. Особенно в состоянии аффекта.

Стефани смотрела на него, пытаясь понять, что он сказал.

«Намерение может быть неосознанным», — осознала она медленно. — «То есть когда я бью — я не просто бью. Я могу непроизвольно вкладывать что-то ещё. Может быть, поэтому она так далеко полетела?»

Она посмотрела на свой правый кулак.

Потом на Мирну Олдт, которая была явно жива и невредима, только растрёпана.

Потом на Холма, который тоже был жив и невредим, только с травой в складке плаща.

— Это объясняет разницу в результате, — медленно сказал ректор. — Между тем, что должно было быть, и тем, что получилось.

— Именно, — сказал Вэнн.

— Это плохо.

— Это управляемо, — поправил Вэнн. — При наличии контроля.

Холм кашлянул.

— Курсы самоконтроля, — сказал он, сделав вывод. — Они идут у ментальных магов по вторникам и пятницам. Преподаватель — профессор Ленна Крас. Вы будете их посещать. Это не обсуждается, — добавил он, прежде чем Стефани успела что-то сказать. Хотя она не собиралась возражать. Она смотрела на свой кулак и думала о том, что неосознанное намерение — это, по существу, неуправляемый инструмент.

А неуправляемый инструмент — это опасность.

Это она понимала хорошо. Это было первое, чему учил Грюнвальд: инструмент, который ты не контролируешь, опасен прежде всего для тебя.

— Хорошо, — сказала она.

Мирна Олдт собрала свою корзинку — травы частично подобрала, частично решила, что хватит того, что есть. Посмотрела на Стефани напоследок.

— «Компактная», — сказала она. — Вот правильное слово?

Стефани посмотрела на неё.

— Да, — сказала она. — Компактная — правильное слово.

— Запомнила, — сказала Мирна Олдт с достоинством и пошла к корпусу.

Холм последовал за ней, отряхивая плащ.

Зольт шёл рядом с Холмом с видом человека, который хочет что-то сказать и при этом не хочет ничего говорить, потому что непонятно, что именно здесь уместно.

Двор начал медленно оживать — шёпотом, осторожно, как оживает место после чего-то, что все видели, но ещё не решили, как к этому относиться.

Дара взяла Стефани под руку.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Нет, — сказала Стефани честно.

— Они оба живы, — сказала Дара. — И невредимы. Это главное.

— Я ударила преподавателя.

— Ты ударила преподавателя, — согласилась Дара. — И у тебя теперь будут дополнительные занятия по вторникам и пятницам.

— И ректор лежал под травоведом.

— Ректор лежал под травоведом, — подтвердила Дара. — Это тоже случилось. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что у тебя была очень сложная ночь, и ты пришла на зарядку в шапке с медвежьими ушками, и у тебя есть неуправляемая магия, и это всё серьёзно и требует работы. — Дара помолчала. — Но ты уже договариваешься с ректором и преподавателями о том, что делать дальше, а не стоишь и не ревёшь. Это тоже что-то.

Стефани посмотрела на неё.

Медвежьи ушки на шапке покачивались.

«Это тоже что-то,» — повторила она мысленно.

Томас подошёл с другой стороны.

— Курсы Ленны Крас, — сказал он. — Я уже занимался с ней. Она хороший преподаватель. Строгий, но хороший. Все, как написано в книге про академию.

— Ты читал о преподавателях? — спросила Стефани.

— Я читал обо всех преподавателях, — сказал Томас. — Перед поступлением. Базовая подготовка.

Эрик закрыл записную книжку.

— Правый удар, — сказал он задумчиво. — Вложение от корпуса. Неосознанное зачарование при аффекте. — Пауза. — Это интересная граница.

— Эрик, — сказала Дара.

— Что?

— Это не граница. Это человек. У которого был сложный день.

— Это не противоречит тому, что это интересная граница, — сказал Эрик с видом человека, которого взаимоисключение несколько удивляет.

Стефани слушала их.

Злость от недосыпа прошла — не вся, но большая часть. Осталось что-то другое: усталость, немного стыда, который она обрабатывала методично, как обрабатывают дефект в металле — осмотреть, понять причину, решить, как исправить, не паниковать.

Неуправляемый инструмент.

Курсы самоконтроля.

Она посмотрела на свой правый кулак последний раз.

— Идём завтракать, — сказала она. — Первое занятие через два часа.

* * *

Первое занятие было математикой.

Стефани пришла с блокнотом, карандашом, и шапкой, которую наконец сняла — уже в коридоре перед аудиторией, убрала в сумку, решив, что для учёбы медвежьи ушки несколько избыточны.

Преподаватель по математике звался Арнт Вейс — сухой, точный человек с указкой, которую он держал как продолжение руки, и манерой писать на доске так, что каждая цифра стояла на своём месте с математической неизбежностью.

Стефани смотрела на доску и чувствовала, как что-то в ней успокаивается.

Цифры были надёжными. Пропорции не менялись в зависимости от того, сколько ты спал. Угол оставался углом. Вес оставался весом.

— Начинаем основы алгебры, — сказал Вейс. — Кто знаком?

Несколько рук поднялись — неуверенно, на половину, из серии — «ну, я слышал о таком».

Стефани подняла руку полностью.

Вейс посмотрел на неё.

— Пропорции? — спросил он.

— Прямая и обратная, — сказала Стефани. — Расчёт веса заготовки через объём и плотность материала, расчёт угла обработки через желаемый профиль.

Вейс посмотрел на неё ещё секунду.

— Кузнечное дело? — спросил он.

— Да.

— Хорошо, — сказал он. Не «удивительно», не «для студентки неплохо». Просто «хорошо» — как математик говорит о правильном ответе. — Тогда вам будет полезно заполнить пробелы в теоретической базе. Практику вы знаете. Язык — нет.

Стефани кивнула.

Это было точно.

Рядом Эрик уже что-то записывал — быстро, своим аккуратным почерком, с пометками на полях. Дара смотрела на доску с видом человека, который видит цифры и надеется, что если смотреть достаточно долго, они сложатся в смысл. Томас решал задачу, которую Вейс ещё не написал — просто предугадал следующий шаг по логике предыдущего.

Занятие шло своим чередом.

Потом — основы магии. Длинный зал, преподаватель в синем плаще, доска с классификацией стихий, история первых зафиксированных магических практик, определения.

Стефани слушала и делала пометки — аккуратно, в том же угловатом стиле. Когда преподаватель дошёл до раздела «зачарование», остановился и посмотрел на аудиторию.

— В этом году у нас есть студент с зачарованием третьего уровня, — сказал он нейтрально. — Это редкость. Теоретический материал по зачарованию я буду давать отдельно, поскольку стандартная программа первого курса его не охватывает в необходимом объёме. Но это будет позже, когда дело дойдет до практики.

Несколько голов повернулось к Стефани.

Она не реагировала. Делала пометку в блокноте.

«Дополнительный теоретический курс по зачарованию,» — записала она. — «Уточнить у куратора Вэнна».

Потом — физика.

Это было лучшее занятие дня.

Преподаватель, немолодой человек по имени Гастон Мирр, начал с простого: что такое сила, что такое масса, что такое ускорение. Базовые вещи. Вещи, которые Стефани знала — но знала руками, знала через молот и металл, знала интуитивно, не зная слов.

Когда Мирр написал на доске формулу и спросил, кто может привести пример из жизни, Стефани подняла руку.

— Молот, — сказала она. — Чем тяжелее молот и чем быстрее его опускаешь, тем сильнее удар по металлу. Но при этом слишком тяжёлый молот замедляет удар, и результат хуже, чем с более лёгким, которым можно ударить быстрее.

Мирр смотрел на неё.

— Именно, — сказал он. — Это баланс между массой молота и скоростью удара для максимального импульса. — Пауза. — Вы это знали?

— Я это делала, — сказала Стефани. — Слов не знала.

— Теперь будете знать, — сказал Мирр — и в его голосе было то же самое, что у Вейса: не восхищение, а удовлетворение точного человека, который нашёл точное место для точной вещи.

* * *

Вечером, уже в кузнице, Стефани сидела у верстака с блокнотом.

Горн горел — тихо, на малом огне, просто чтобы было тепло и чтобы мастерская оставалась живой.

Она листала записи за день.

Математика — язык для того, что она считала руками.

Физика — язык для того, что она делала телом.

Основы магии — язык для того, чего она ещё не понимала.

Курсы самоконтроля — инструмент для того, что работало само и неправильно.

«Неуправляемый инструмент опасен прежде всего для того, кто им пользуется», — написала она в блокноте. — «И для тех, кто рядом.»

Подчеркнула.

Потом написала ниже: «Мирна Олдт — спросить на следующей неделе про свойства ольховой коры в закалочных растворах. Вероятно, знает».

Потом добавила: «Извиниться нормально. Не просто «прошу прощения», как в пять утра перед ректором».

Потом закрыла блокнот.

Достала медальон.

Повертела в пальцах.

Металл был тёплым от кармана — не от горна, просто от тепла тела.

За окном академия засыпала — постепенно, по корпусам, огни гасли один за другим. В библиотечном корпусе свет не погас — там, кажется, горел всегда.

Стефани положила медальон на верстак.

Посмотрела на него.

Маленький, грубоватый, с угловатой буквой «С». Восемнадцатый из восемнадцати. Самый новый.

«Нужно сделать девятнадцатый», — подумала она. — «Для Мирны Олдт. В качестве нормального извинения. Что-то с травами — она любит травы. Пустышник или чертополох, красиво смотрятся в металле, если знать, как бить».

Это была конкретная задача.

Конкретные задачи всегда лучше абстрактных переживаний.

Она встала, взяла блокнот снова и начала набрасывать эскиз.

Горн тихо гудел.

Академия спала.

Стефани работала.

Алгоритм счастья

Два организованных разнонаправленных потока толпы разделили улицу на две равные части. Служители закона, клерки, студенты и простые работяги, все в одинаковых светло-серых костюмах, с одинаковыми улыбками на, конечно же, разных лицах.

Все они были счастливы! Ведь иначе и быть не могло, директива 13-71 кодекса продуктивного сообщества прямо гласила: «Счастливый гражданин на 30% эффективнее несчастливого и на 75% эффективнее несчастного. Каждый добропорядочный гражданин обязан быть счастливым!». Счастливым был и Никон. Этим светлым солнечным утром он передвигался в общем потоке в сторону редакции газеты «Июльский вестник». Парадоксально, но выходила газета регулярно и в другие месяцы. Просто дирекция решила, что такое название даёт позитивный настрой даже самым неприятным новостям.

Никон прошёл через проходную, посмотрел на большое информационное табло с дежурной надписью «Средний уровень счастья граждан равен 114 единицам». Хороший показатель. Значит и новости сегодня можно писать нейтральные, возможно даже скучноватые, дабы не приедались хорошие. Их редакция приберегала на случаи, когда показатель падал ниже сотни.

Стоило Никону подойти к своему рабочему столу, его наручный монитор взволнованно завибрировал о неприемлемом повышении уровня стресса. Никон даже не сразу понял почему, но потом осознал, что смотрит на жёлтый бумажный ярлычок, приклеенный к центру стола. Вызов «на ковёр». Редко, когда это делалось от хорошей жизни. Никон положил свой кожаный портфель на стул, и сразу направился на управленческий этаж.

– Присаживайтесь, – даже не взглянув на вошедшего Никона бросил старший управляющий. Низкий, толстый, лысеющий и всегда с печальным лицом. По документам его уровень счастья никогда не снижался до критической отметки, хотя, мешки под глазами и полное отсутствие даже намёка на улыбку говорили об обратном.

– Доброе утро, Синеж Евменьевич! – голос Никона слегка дрожал. Он сел на стул перед своим начальником и смиренно сложил руки на колени.

– Доброе. Последнее время ваша эффективность значительно снизилась. Вы принимаете фелицитин?

– Нет, не было необходимости.

– С сегодняшнего дня пропейте курс. И завтра проснитесь в хорошем настроении!

– Слушаюсь!

Никон встал и молча вышел из кабинета управляющего и вернулся к своему рабочему месту. Он вынул из портфеля индивидуальный фелицитаметер. Трясущимися руками извлёк тест полоску, проткнул палец ланцетом и выдавил каплю крови. Десять секунд долгого ожидания, пока прибор проводил свои измерения, и вот, на экране отобразился результат: семьдесят восемь единиц. На десять пунктов ниже критической отметки! Сердце начало колотиться как бешеное, словно испуганный заяц, попавший в капкан, пыталось вырваться из грудной клетки.

Никон срочно достал из портфеля небольшую стеклянную баночку с таблетками и заглотил сразу две. Через минуту сердцебиение выровнялось, нахлынувший адреналин отпустил свою холодную хватку и Никон, сделав несколько глубоких вдохов, снова воспользовался фелицитаметром: восемьдесят девять единиц. «Что же, хорошо. Так лучше», – пробормотал он себе под нос, и принялся, наконец-то, за работу.

Вечером пришлось немного задержаться, чтобы нагнать отставание в планах по статьям, и возвращался Никон уже не в организованном потоке сограждан, а в одиночестве. Накрапывал слабый дождь, приятно охлаждая разогретые щёки.

Никон сунул руку в карман пиджака и наткнулся на флакон с фелицитином. О чём-то задумавшись, он споткнулся о небольшой камень и выронил пузырёк. А тот, с радостным звоном ударился об асфальт и тут же укатился в ливнёвку вместе с потоком дождевой воды.

«Да что ж такое!», – Никон тут же бросился на землю, сунул руку в отверстие слива, но сколько он не шарился в темноте и пустоте, ничего, кроме мусора и грязной воды нащупать так и не смог.

Утро ударило по голове ужасный грохочущим звуком будильника. Синеж Евменьевич дал чёткое и понятное распоряжение: проснуться в хорошем настроении. Задание было провалено. Фелицитаметр показал шестьдесят пять единиц. Руки слегка тряслись, но сделать ничего с этим сейчас было нельзя. Последний пузырёк фелицитина исчез в канализации прошлым вечером. «Зайду в аптеку по дороге на работу», – пробормотал Никон себе под нос и встал с кровати.

Пополнить запасы фелицитина, правда, ему так и не пришлось. Стоило выйти на улицу и повернуться в сторону работы, к нему подошёл мужчина в тумно-сером костюме. Незнакомец молча положил Никону руку на плечо и жестом указал на припаркованную неподалёку машину.

Нерадивого нарушителя показателя счастья увезли в сторону, противоположную от редакции «Июльского вестника».

Информационное табло показывало средний уровень счастья в одну сотню и двадцать пять единиц. Высокий показатель. Значит, все граждане счастливы! Партия на правильном пути!

Глава вторая. Глава вторая. Сила апперкота и магия зачарования

Главный зал пах тремя вещами одновременно.
Старым камнем — тем особым запахом, который бывает только у очень старых стен, когда они впитали в себя столько всего, что начали пахнуть временем. Пылью — но не бытовой, не той, что оседает на полках от небрежности, а архивной, почти уважаемой, той, что говорит «здесь думали серьёзные люди». И магией — диффузной, многослойной, как запах разных специй в лавке торговца, где всё смешалось до неразличимости, но общий аромат отчётливо говорил: здесь что-то происходит постоянно.
Стефани стояла и дышала этим.
Сознательно, методично — как дышат перед работой у горна, когда нужно поймать момент, понять температуру воздуха, почувствовать, насколько горячо сейчас в пространстве и насколько горячо нужно.
Пол под ногами был неровным — не разрушенным, просто живым. Каменные плиты чуть расходились в швах, и в швах что-то росло, тёмное и уверенное. Через подошвы сапог — хороших сапог, сделанных на заказ у единственного сапожника Айнбрука, который знал, что подошва должна быть толстой, потому что кузница есть кузница — она чувствовала лёгкую вибрацию. Как будто здание дышало.
Или как будто здание слушало.«Двести человек, — отметила она мысленно, оглядываясь. — Двести с чем-то. Все примерно одного возраста, все с одинаковым выражением «я в порядке, просто осматриваюсь, нет, я не нервничаю, почему вы спрашиваете». Смешно. Мы все одинаковые прямо сейчас.»
Она нашла это почти утешительным.— Ваттерман, Алена, — объявил преподаватель у возвышения.
Девушка с рыжими косами пошла вперёд — прямо, с видом человека, который принял твёрдое решение не показывать, как у него колотится сердце. Стефания её понимала.
Ткань с артефакта сняли в самом начале церемонии — когда преподаватель сказал своё вступительное слово и сделал правильную паузу, как делают люди, которые умеют работать с аудиторией. Артефакт оказался... не таким, как Стефания ожидала. Она представляла что-то монументальное. Что-то с явной магической аурой, с сиянием или дымом, что-то демонстративно волшебное.
Это был шар.
Просто шар размером с голову взрослого человека, на подставке из тёмного металла, матовый, почти неинтересный на вид. Серо-белый. Ни сияния, ни дыма. Стоит себе и ждёт.— Скромно, — шепнула рядом Дара. — Я думала, будет... ну, помпезнее.— Самое интересное редко выглядит интересно снаружи, — тихо ответил Томас, не отрываясь от наблюдения.
Стефани согласилась молча.
Ваттерман Алена положила руки на шар.
Шар вспыхнул зелёным.— Маг земли, — объявил преподаватель. — Сила — средняя, с потенциалом роста. Распределение в корпус Камня.
Алена выдохнула — Стефани видела, как упали плечи, как вся напряжённая прямизна спины вдруг стала просто нормальной осанкой. Облегчение. Понятное, человеческое облегчение.«Она боялась, что ничего не будет, — подумала Стефания. — Как я.»
Следующий. Ещё один. И ещё.
Шар светился разными цветами — синим для воды, рыжим для огня, белым для света, фиолетовым для того, что преподаватель называл «ментальной магией» с особым выражением лица, которое означало «одновременно полезно и хлопотно». Иногда шар давал несколько цветов сразу — тогда преподаватель делал пометку в своём журнале и говорил что-то про «смешанное распределение, дополнительное тестирование».
Стефани смотрела и считала.
Семь огневиков. Четыре водника. Три земляных. Два воздушника — Эрик присвистнул тихонько при первом. Один ментальный — преподаватель и правда написал что-то долго. Восемь смешанных.
И ноль без дара. Ноль особенных.
Она не знала, что ищет. Просто — ноль. Ноль людей, у которых было бы что-то похожее на то, что теоретически могло быть у неё. Никакого ориентира, никакого «вот как это выглядит, вот что происходит с шаром, вот как это называют».«Если ничего не будет, — сказала она себе методично, — я всё равно в академии. Кузнечное дело — это не магия, но это ремесло. Хорошее ремесло. Я умею. Я знаю. Артефакт — это только артефакт, а не приговор.»
Она повторила это дважды.
(Три раза.)
(Хорошо, четыре. Но это было последний, пятый раз.)
* * *Именно в этот момент появился он.
Стефани услышала его раньше, чем увидела, — потому что у некоторых людей есть особый голос, поставленный с детства для максимального производства впечатления. Голос, который звучит громче необходимого, чуть выше необходимого, с интонацией «я говорю, а вы слушаете, это порядок вещей».— ...совершенно провинциальная обстановка, — говорил голос, — но папа сказал, что связи здесь стоят десяти лет обычной практики, так что придётся потерпеть.
Стефания обернулась.
Он был высоким — сантиметров сто восемьдесят пять, наверное, или около того. В камзоле, который стоил, вероятно, столько, сколько вся улица Молота в Айнбруке вместе с кузницами. Тёмно-синий, с золотой отделкой по вороту и манжетам, с пуговицами, которые были явно не просто пуговицами, а каким-то заявлением. Волосы — тёмные, уложенные с тщательностью, которая старательно делала вид, что она небрежна. Лицо — правильное, холёное, с выражением человека, который привык, что его лицо нравится людям, и несколько раздражён тем, что мир не всегда это признаёт достаточно явно.
За ним шли трое — два парня и девушка, все с тем особым выражением «свита», которое бывает у людей, выбравших роль не главного персонажа.
Он шёл по залу, как ходят по залам люди, уверенные, что зал существует для них. Оглядывался. Комментировал. Свита кивала.
Потом его взгляд упал на Стефани.
Остановился.
Прошёлся — сверху вниз, с той оценивающей ленивостью, которую Стефани распознала моментально. Не потому что часто видела. Просто некоторые взгляды узнаются сразу, как узнаётся неправильный металл — по цвету, по фактуре, по тому, как он ведёт себя под инструментом.— О, — сказал он, и в этом «о» было всё, что нужно знать о человеке. — Смотрите.
Свита посмотрела.— Кто-то привёл своего ребёнка в академию.
Пауза.— Ты чья, малы...
Стефания не думала.
Это важно — она не думала. Не взвешивала, не оценивала, не проходила внутренний совет из здравого смысла, социальных соображений и базовых правил поведения в приличном обществе. Мышца сработала раньше мысли — та самая мышца, которую семь лет молот и наковальня формировали в левой руке, та самая отработанная механика, которая в кузнице называется «удар с вложением от плеча».
Только сейчас это был не молот.
Кулак пошёл снизу, слегка под углом, точно в подбородок.
Хороший апперкот.
Папа был прав — левый у неё слишком резкий.
Звук был такой, какой бывает, когда хорошо поставленный удар встречает правильную точку — короткий, плотный, без лишнего. Не тот драматичный грохот, когда уличные артисты изображают драку. Просто: щёлк.
А потом было уже другое.
Парень в дорогом камзоле описал небольшую дугу в воздухе — именно дугу, это было почти красиво с точки зрения физики — и приземлился на спину примерно в двух метрах от того места, где стоял. Камзол с золотой отделкой взметнулся. Одна пуговица-заявление отлетела куда-то в сторону.
В зале стало очень тихо.
Стефания опустила руку.
Потрясла пальцами — не потому что болело, просто рефлекс, проверить, всё ли в порядке с кистью после удара.
Всё было в порядке.«Хм, — подумала она. — Он оказался легче, чем я ожидала.»
Тишина продолжалась.
Это была та особенная тишина, которая бывает после неожиданного события, когда двести человек одновременно обрабатывают произошедшее и мозг каждого из них ещё не выдал результат. Пауза между «что было» и «что теперь».
Потом кто-то из свиты — девушка — сказала голосом, в котором было несколько слоёв одновременно:— Это же... это же Дориан.— Дориан Кассель, — уточнил второй из свиты, парень помладше, с видом человека, который не уверен, помогает ли он ситуации, произнося это вслух, но произносит всё равно. — Младший сын графа Касселя.
Другой голос из толпы:— Граф Кассель, это не советник ректора?
Ещё один:— Это же скандал!
Преподаватель у возвышения сделал несколько быстрых шагов вперёд с выражением человека, которому платят недостаточно для таких ситуаций.— Студентка! — сказал он. — Объяснитесь!
Стефания обернулась к нему.«Объяснитесь, — повторила она мысленно, взвешивая слово. — Что здесь объяснять? Человек начал произносить слово «малышка». Последствия стандартные.»— Он не закончил фразу, — сказала она вслух. — Но я слышала начало. Я сочла его оскорбительным.— Студентка, вы ударили сына графа!— Я ударила человека, который начал называть меня «малышкой», — поправила Стефания терпеливо. — Его происхождение не меняет свойства произнесённых слов.
Преподаватель открыл рот.
Закрыл.
За возвышением появился второй преподаватель — старше, в более официальном плаще, с серебряной цепочкой на воротнике. Подошёл быстро, оценил ситуацию быстро, посмотрел на Дориана Касселя, который уже сидел на полу и трогал подбородок с выражением человека, проходящего несколько стадий осознания произошедшего.
Потом посмотрел на Стефани.— Ваше имя, студентка.— Стефания Фламберг-Лютенберг.
Пауза.
Преподаватель в официальном плаще произвёл с этим именем что-то, что можно было назвать «быстрый внутренний расчёт». Стефания видела, как он это делает, — не потому что умела читать мысли, просто у людей, которые работают в иерархических системах, мысли об иерархии очень явно отражаются на лице.«Фламберг, — читалось на его лице. — Лютенберг. Это не просто... подождите. Лютенберги. Герцогский дом. Герцогский дом Лютенберг — это...»— Герцогский дом, — произнёс он вслух, скорее для себя, чем для кого-то ещё.— Именно, — согласился Томас Вэй тихо, из-за плеча Стефании. Она не ожидала, что он скажет что-то, и слегка повернула голову. Томас стоял рядом с видом человека, который просто сообщает факт, не делая из него оружие. — Герцог Лютенберг — это на два уровня выше графа Касселя. Иерархически.
Это было сказано совершенно нейтральным тоном. Просто информация.
Преподаватель в официальном плаще посмотрел на Дориана Касселя, который к этому моменту встал — с достоинством, надо признать, встал, хотя в движении читалась некоторая нетвёрдость — и отряхивал камзол с выражением человека, который пересматривает стратегию.
Потом посмотрел на Стефанию.
Потом снова на Касселя.— Полагаю, — сказал он с видом человека, принявшего решение, — что первый день академии — не лучший момент для официальных разбирательств. Студент Кассель, вы в порядке?
Дориан Кассель посмотрел на Стефанию.
У неё было ощущение, что он хочет сказать несколько вещей одновременно и внутренний советник только что ветировал большинство из них.— В порядке, — сказал он наконец — коротко, сухо, с интонацией «этот разговор не закончен», хотя вслух этого не произнёс.— Отлично. — Преподаватель кашлянул. — Продолжаем церемонию. Следующий по алфавиту — Граннет, Флориан.
Зал ожил — не сразу, а постепенно, как оживает что-то, что было заморожено и теперь оттаивает. Шёпот прошёлся волной, переглядывания, несколько быстрых жестов. Потом процессия к артефакту возобновилась.
Дара возникла рядом со Стефанией и взяла её под руку с видом человека, который только что принял очень важное решение.— Мы друзья, — сообщила Дара. — Я решила. Ты моя лучшая подруга. Это было невероятно.— Я просто ударила человека.— Невероятно, — повторила Дара. — Я бы так не смогла. Я бы растерялась и потом полчаса придумывала, что сказать.— Ты бы сожгла его, — заметил Томас рядом. — Маг света. Эффект, вероятно, схожий.— Я не умею сжигать людей! — возмутилась Дара. — Пока.
Стефания слушала их краем уха.
Большей частью она смотрела на шар.
Он стоял на подставке — матовый, спокойный, ждущий. Ещё несколько человек. «Граннет, Флориан» — синий, вода. «Дарнелл, Соня» — сразу оранжевый с рыжим, огонь сильный, преподаватель написал большую заметку. «Ератова, Клавдия» — фиолетовый, ментальная магия, преподаватель написал ещё больше.«Интересно, как это — чувствовать шар, — думала Стефания. — Он холодный снаружи или тёплый? Он гладкий, как стекло, или там фактура? Они говорят, что просто кладёшь руки — и всё. Но это не может быть «просто». Что-то же происходит внутри, в секунду до того, как загорается цвет.»
Она переступила с ноги на ногу.
Пол чуть вибрировал — всё так же, ровно, едва различимо.«Здание дышит, — снова подумала она. — Или я придумываю.»— «Кассель, Дориан», — объявил преподаватель.
Дориан Кассель вышел вперёд. Шёл ровно, подбородок держал прямо — с несколько избыточным старанием держал прямо, как держат что-то, что немного болит, но признавать это нежелательно. Положил руки на шар.
Шар загорелся синим — насыщенным, глубоким, почти тёмным.— Маг воды, — объявил преподаватель. — Сила высокая. Распределение в корпус Прилива.
Голос у него был ровный. Профессиональный. Никаких комментариев о том, что сын графа Касселя только что был отправлен в полёт на два метра девушкой, которую он не успел назвать малышкой.
Дориан забрал руки с шара.
Поймал взгляд Стефании.
Она не отвела глаз.
Он тоже.
«Это будет длинный учебный год, — поняла она. — Или несколько лет. Такие люди не забывают. Ну и ладно, — ответила она сама себе. — Я тоже не забываю».
* * *— «Лютенберг-Фламберг, Стефания», — объявил преподаватель.
Он переставил части имени. Это была не ошибка — это был протокол: материнская фамилия пошла первой, потому что материнская линия была герцогской. Стефани заметила, что Томас это тоже заметил.
Она пошла вперёд.
Двести с лишним пар глаз смотрели на неё.
Она чувствовала их — не отдельно, а как общее давление, как тепло от горна, когда подходишь очень близко. Не неприятно. Просто — есть.
Под ногами — всё та же лёгкая вибрация пола.
В ноздрях — камень, пыль, смешанная магия, чужие и свои нервы.
Она остановилась перед подставкой.
Шар был немного больше, чем казался издали — размером, пожалуй, с голову ее отца, даже чуть больше. Матовый, серо-белый, абсолютно невыразительный. Никакого намёка на то, что это артефакт с трёхсотлетней историей, через который прошли тысячи студентов.
Просто шар.
Стефани подняла руки.«Сейчас ничего не появится,» — сказала она себе. Это был не пессимизм. Это была защита — если заранее сказать «ничего не будет», то когда ничего не будет, это будет ожидаемым результатом, а не провалом. Рациональная стратегия. Она убедила себя в ней четыре раза.
Пальцы коснулись шара.
Он был тёплым.
Это было первое.
Не слегка тёплым, как камень, нагретый солнцем. Тёплым — как металл, когда он уже остыл после уовкис но всё еще помнит, что был горячим. Тёплым именно так, как тепло ей знакомо, как тепло, с которым она работает каждый день.«Странно», — подумала она. — «Остальные не говорили, что он тёплый.»
Потом шар загорелся.
Не так, как у остальных.
У остальных был цвет — один, чистый, ровный. Синий, оранжевый, зелёный, белый. Как лампа, в которую поставили нужный камень.
Сейчас шар... менялся.
Сначала — серебристый, почти белый. Потом в серебристом проступило что-то золотистое — не отдельно, а внутри, как жила в металле. Потом золото разошлось тонкими нитями, и нити сложились в паттерн, который Стефани узнала немедленно: рунические вязи. Такие же, как на воротах академии — только живые, движущиеся, как будто пишущиеся прямо сейчас.
Потом шар стал горячим.
По-настоящему горячим — не обжигающим, но ощутимо, таким жаром, который Стефания знала как «металл готовится к работе». Её пальцы держали его спокойно — она работала с куда более горячими вещами.
Но кто-то в зале ахнул.— Он никогда не был таким, — сказал чей-то голос тихо.
Преподаватель у возвышения сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Смотрел на шар с выражением, которое было профессиональным усилием сохранить нейтральность поверх явного «это неожиданно».
Рунические нити в шаре двигались, складывались, расходились.
Стефани смотрела на них.«Это красиво,» — подумала она. — «Это как структура металла в разрезе. Как кристаллическая решётка, которую видишь только если знаешь, куда смотреть. Это...»— Зачарование материи, — произнёс преподаватель.
Голос у него изменился.
Не много — чуть. Профессиональная нейтральность дала микротрещину. Как металл, который держит нагрузку, но уже чуть поёт перед тем, как отдать.— Первый уровень определения: воздействие на физические свойства объектов, — продолжал он, читая что-то из журнала или из воздуха — Стефани не поняла откуда. — Второй уровень: изменение базовых характеристик вещества. Третий уровень...
Он сделал паузу.
Посмотрел на шар. Потом на Стефани.— Третий уровень: свободное перераспределение фундаментальных свойств. — Ещё пауза. — Это... редкость. Большая редкость.— Что это значит? — спросила Стефани.— Это значит, — сказал преподаватель медленно, как человек, выбирающий слова с осторожностью ювелира, — что в вашем случае «зачарование» — это не узкая специализация. Это скорее... переписывание правил.
Зал молчал.
Стефани смотрела на шар — на рунические нити, на золото в серебре, на движущиеся паттерны.— Конкретнее, — попросила она. — Пожалуйста.
Преподаватель кашлянул.— Вы можете предать дереву — твёрдость стали, сударыня. Воде — горючесть дров. Алмазы — потекут как вода. — Он сделал паузу. — И то, для чего ещё нет стандартного описания в нашем журнале: предмет может получить от вас то свойство, которое вы сочтёте нужным. Которое вы «сможете представить» и «вложить».
Тишина.
Стефани убрала руки с шара.
Шар медленно погас — не сразу, а как затухает хорошо разогретый металл: постепенно, нехотя, оставляя последнюю нитку золота дольше всего.
Она стояла и смотрела на остывающий шар.«Дерево с твёрдостью стали», — повторила она мысленно. — «Вода с горючестью дров. Алмаз с текучестью воды. Предмет с тем свойством, которое ты вложишь.»
Любой механизм. Любое оружие. Любая броня. Любой материал, который ты хочешь сделать лучше, прочнее, легче, острее, гибче, тверже, теплее, холоднее..«Кузница,» — поняла она. — «Это кузница, только без ограничений материала.»
Что-то тёплое поднялось от груди к горлу — не слёзы, нет. Что-то лучше слёз. Что-то, что в кузнице называется «металл принял форму», когда после долгой работы молот находит правильное место, и в последнем ударе есть что-то неизбежное, как будто эта форма была в металле всегда, и ты просто помог ей выйти.«Это было во мне всегда,» — подумала Стефани. — «Просто ждало.»
А потом — она не планировала этого, это произошло раньше плана, быстрее расчёта, точно как апперкот в подбородк Дориана Касселя — она подпрыгнула.
Просто подпрыгнула.
Обе ноги оторвались от каменного пола главного зала Академии Семи Шпилей, и одновременно с прыжком она хлопнула в ладоши — один раз, звонко, с тем конкретным звуком, который бывает только от по-настоящему радостного хлопка.
И ещё раз.
И развернулась на месте на сто восемьдесят градусов, потому что надо было куда-то деть движение, куда-то направить то, что сейчас было слишком большим для неподвижного стояния.— Это кузница! — сказала она — вслух, немного громче, чем собиралась. — Это просто кузница без стен!
Дара Солнечная в толпе издала звук, который можно было описать только как «восхищённый визг тихой интенсивности» — она явно хотела громче, но сдержалась, потому что это всё-таки официальная церемония.
Томас Вэй улыбнулся.
Это была небольшая улыбка — он вообще, кажется, не имел в репертуаре больших. Но она была настоящей.
Эрик Вессен смотрел на Стефани, потом на шар, потом на Стефани снова — с видом человека, который обнаружил новую интересную границу и уже тянется за записной книжкой.
Преподаватель у возвышения выдержал паузу.— Распределение, — сказал он, — в... — Он полистал журнал. — В Свободный корпус. Специализация — Зачарование.— Это что за корпус? — спросил кто-то из толпы шёпотом, достаточно громким, чтобы его услышали.— Такого нет в стандартном списке, — ответил другой шёпот.— Это значит, что для неё создадут отдельный, — тихо произнёс Томас рядом с Дарой — но Стефани услышала, потому что Томас говорил точно и внятно. — Свободный корпус существует. Просто в него попадают редко.
Стефания убрала руки в карманы.
Нащупала медальон.
Металл был тёплым. Как всегда. Как должно быть.
«Кузница без стен,» — повторила она мысленно. — «Ну что же. Посмотрим, что мы здесь выкуем.»
Она вернулась на место — туда, где ждали Дара, Томас и Эрик.
Дара немедленно взяла её под обе руки и тихонько потрясла, не в силах выразить чувства иначе.— Это было, — сказала она шёпотом, — совершенно невероятно. Ты сначала отправила кого-то в полёт, а потом тебе сказали, что ты можешь делать алмазы жидкими, и ты подпрыгнула, как мой племянник на именины.— Я не прыгала, как ребёнок на именины, — сказала Стефани.— Ты прыгнула именно так, — мягко поправил Томас. — Это было очень хорошо.
Стефания открыла рот.
Закрыла.«Ладно,» — согласилась она мысленно. — «Может, и прыгнула. Один раз. В порядке исключения.»— И хлопнула в ладоши, — добавил Эрик, не поднимая взгляда от записной книжки, в которой уже что-то писал. — Дважды.— Это была рефлекторная реакция, — сказала Стефани.— Конечно, — согласились все трое.
Одновременно.
С совершенно одинаковым выражением «мы тебя очень уважаем и именно поэтому не дадим тебе это переиграть».
Стефани смотрела на них секунду.
Потом почти — совсем почти — улыбнулась.«Длинный учебный год,» — подумала она снова. — «Хороший длинный учебный год.»
В зале продолжалась церемония — имена, шар, цвета, распределение. Но Стефани больше не считала огневиков и воздушников.
Она думала о свойствах.
О том, что можно сделать, если дерево — это сталь, а вода — это огонь.
О механизмах, которые никто ещё не строил, потому что материалы не позволяли.
О броне из вещества, которое одновременно лёгкое и прочнее всего, что существует.
О клинках, которые держат край не потому что правильно закалены, а потому что сам металл знает, что он клинок.«Кузница без стен,» — в третий раз.
Пол академии вибрировал ровно и тихо.
Здание слушало.

Дело мадам Цитаты. Глава двенадцатая

В которой герой украшает ёлку, встречает ангела и целует невесту под омелой

Библиотека опустела. Три Духа Рождества растворились, вернулись туда, где их место — к балансу, к вечности, к празднику. Остались только мы. Я и Морриган. Посреди главного зала, окружённые книгами, тишиной, светом камина. Я стоял, держа искру времени в лапе (подарок Духа Будущего), и чувствовал... пустоту. Не плохую. Хорошую. Пустоту после битвы, после путешествия, после того, как всё закончилось. Усталость.

Морриган подошла, крыло легло на плечо:

— Лисёноу-ок, ты у-устал.

Я кивнул, не в силах говорить.

— Иди, — она подтолкнула меня к лестнице, ведущей в жилые комнаты наверху. — Приведи себя в порядок. Вымой этот несчастный хвост. Я тут... приготовлю что-нибу-удь.

Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, огромные зелёные глаза, клюв, изогнутый в мягкой улыбке:

— Что приготовишь?

Она подмигнула (совиное веко медленно опустилось и поднялось):

— У-увидишь. Иди.

Я пошёл.

* * *

Ванная комната на втором этаже была маленькой, уютной, заполненной паром от горячей воды. Я сидел в ванне, специально сделанной для антропоморфа моего размера, погружённый по грудь, и смотрел на свой хвост.

Катастрофа.

Липкий, разноцветный, спутанный. Радужное месиво из персикового, коричневого, белого, чёрного, розового. Моя гордость. Моя пушистая, роскошная, оранжевая гордость превратилась в палитру.

Я вздохнул и начал мыть. Мыло. Вода. Расчёска. Снова мыло. Снова вода. Краски смывались медленно, упрямо. Некоторые въелись настолько, что оставили лёгкие оттенки на шерсти. Но постепенно хвост становился чище, оранжевый цвет возвращался — не полностью, кое-где остались розоватые и коричневатые пятна, память о том, что я рисовал мир. Я улыбнулся, глядя на них. Боевые шрамы художника.

Вымыл морду, расчесал шерсть на груди (там, где выдернул пучок для первой кисти, теперь была проплешина — но она зарастёт), почистил когти, привёл в порядок уши. Вылез из ванны, вытерся, посмотрел на себя в зеркало.

Лис. Двухметровый. Рыжий — с цветными пятнами на хвосте. В монокле. Усталый, но довольный. Я спас пять миров. Я вспомнил, кто я. Я вернулся домой. Я жив.

Надел чистую одежду — белую рубашку, жилет, брюки. Оранжевый плащ (слегка потрёпанный, с оторванным куском подола, но потом починю) накинул на плечи. Поправил монокль. Спустился вниз.

* * *

И остановился на последней ступеньке, уставившись на главный зал.

Ёлка.

Посреди зала стояла ёлка. Настоящая, живая, зелёная, высотой метра четыре. Пахла хвоей, смолой, лесом. Откуда?

Морриган стояла рядом, держа в руках коробку с ёлочными украшениями. Крылья сложены за спиной, перья на голове взъерошены от усилий — она явно тащила ёлку сама. Она повернулась, увидела меня, клюв изогнулся в улыбке:

— А, ты ту-ут! Помоги-ка мне. Одной тяжело-о.

Я спустился, подошёл ближе:

— Откуда ёлка?

— Из леса-а, — Морриган пожала плечами, как будто это было очевидно. — В междумирье есть лес. Ты просто никогда туда не ходил. Я сходила, срубила, принесла. — Она протянула мне коробку. — Ну-у? Будем у-украшать или просто смотреть?

Я взял коробку, открыл. Внутри — стеклянные шары, гирлянды, свечи, звезда для верхушки. Откуда у Морриган всё это? Но я не спросил. Просто начал украшать.

Мы работали молча, передавая друг другу украшения, вешая их на ветви. Морриган использовала крылья — раскрывала их, дотягивалась до верхних веток, куда я не мог достать даже с моим ростом. Я вешал шары внизу, обматывал ствол гирляндой.

Ёлка постепенно преображалась. Зелёная хвоя скрывалась под красными, золотыми, серебряными шарами. Гирлянда обвивала ствол спиралью. Свечи — настоящие, восковые — крепились к веткам.

— Лисёноу-ок, — позвала Морриган сверху, балансируя на одной ноге (второй держалась за ветку), — подай звезду-у.

Я протянул золотую звезду. Она взяла её, взлетела — крылья раскрылись, два взмаха, и она парит под потолком, — закрепила звезду на верхушке, опустилась обратно, сложила крылья, посмотрела на результат. Я тоже посмотрел.

Ёлка сияла. Красивая, праздничная, живая.

Морриган взяла мою лапу, сжала:

— Красиво-о.

— Красиво, — согласился я.

Мы стояли, глядя на ёлку, и тишина была тёплой, уютной. Потом Морриган хлопнула в ладоши, перья на крыльях взъерошились:

— А теперь вино-о! Праздник же!

Она исчезла в глубине библиотеки, где была маленькая кухня, о которой я почти забыл за двести лет, и вернулась с бутылкой красного вина и двумя бокалами. Разлила. Протянула мне бокал. Я взял. Мы чокнулись — стекло звякнуло тихо, мелодично.

— За что пьём? — спросил я.

Морриган задумалась, большие зелёные глаза посмотрели в потолок:

— За возвращение-е. За память. За баланс. За Рождество-о. — Пауза. Она посмотрела на меня. — За тебя, Лисёноу-ок. За то, что ты вспомнил.

Я улыбнулся:

— За тебя. За то, что ты разбудила.

Мы выпили. Вино было терпким, тёплым, согревало изнутри. Я опустился в своё кресло у камина — наконец-то! Морриган села на подлокотник, крыло легло мне на плечи. Мы сидели, глядя на огонь, на ёлку, слушая тишину библиотеки.

Дома.

* * *

Но что-то изменилось. Я смотрел на стеллажи, уходящие к потолку, на книги, которые собирал двести лет, и видел их иначе.

Раньше библиотека была убежищем. Место, где можно спрятаться от хаоса миров, от войн, разрушений, бесконечного бега. Место покоя. Но теперь я видел её как мост. Не убежище от миров — связь между мирами. Портал, который я построил двести лет назад не для того, чтобы закрыться, а для того, чтобы соединять.

Книги на полках — не просто слова на бумаге. Истории. Истории, которые я спас, которые продолжают жить, которые ждут читателей. И двери библиотеки... раньше я держал их закрытыми. Двести лет. Никого не впускал, не выходил сам. Но теперь магия вернулась. Я вернулся. И двери снова открыты — не для того, чтобы прятаться, а для того, чтобы дарить. Знания. Истории. Убежище для тех, кто ищет.

Библиотека дышала. Я чувствовал это: стены пульсировали магией, книги шептали, порталы за дверями ждали. Междумирье живо. И я — его хранитель. Не спящий. Проснувшийся.

— О чём ду-умаешь? — спросила Морриган тихо.

Я улыбнулся:

— О доме. О том, что я его видел неправильно. Двести лет.

— А теперь?

— Теперь вижу правильно. — Я сжал её крыло-лапу. — Спасибо. За то, что помогла увидеть.

Морриган коснулась клювом моего уха (я дёрнулся, ухо прижалось):

— Всегда, Лисёноу-ок. Всегда-а.

* * *

Я встал, подошёл к окну. Большое витражное окно выходило... куда? В междумирье не было «снаружи» в обычном смысле. Но за окном был «вид» — сегодня зима. Снег падал мягко, неспешно, белые хлопья кружились в воздухе, оседали на невидимой земле. Небо было тёмным, но не чёрным — синим, глубоким, усыпанным звёздами.

Я взял свечу с подоконника, зажёг спичкой. Пламя вспыхнуло — маленькое, тёплое, живое. Поставил свечу обратно. Смотрел на снег. На звёзды. На отражение ёлки в стекле.

Рождество. Оно приближалось — не как дата в календаре, а как чувство. Покой. Тепло. Ожидание чуда.

Я закрыл глаза, вдохнул. Пахло хвоей, воском, вином, книгами. Домом. Но ещё — чем-то другим. Возможностью.

Путешествие закончилось. Но это не значит, что больше не будет путешествий. Магия вернулась, двери открыты, миры ждут. Новые приключения придут — может, не завтра, не послезавтра, но придут. И я буду готов. Не как библиотекарь, который прячется. Как маг, который помогает. Хранитель междумирья. Строитель мостов. Спаситель слов.

Я улыбнулся, открывая глаза. За окном снег продолжал падать, звёзды сияли, свеча горела. Всё было хорошо.

* * *

ТУК-ТУК-ТУК.

Стук в дверь. Я обернулся. Морриган подняла голову, перья на затылке встали торчком:

— Кто-о это?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Никто не знает, как попасть в междумирье, кроме...

ТУК-ТУК-ТУК.

Настойчивее. Я подошёл к двери — большой, дубовой, резной, — взялся за ручку. Посмотрел на Морриган. Она кивнула, крылья слегка раскрылись — готовность. Я открыл дверь.

* * *

За порогом стоял... свет.

Фигура, сотканная из света — не ослепительного, мягкого, тёплого, золотистого. Высокая, метра два с половиной, широкоплечая, в длинном плаще, который колыхался, хотя ветра не было. Крылья за спиной — большие, белые, сияющие.

Лицо менялось. Секунду назад — бородатый мужчина в красном. Потом — седовласый старик с мешком. Потом — молодая женщина с венком. Потом — ребёнок со звездой. Все и никто одновременно.

Ангел. Не библейский, не классический — рождественский. Дух всех праздников, всех традиций, всех миров, сплетённых в одно.

Он улыбнулся — и улыбка была тёплой, знакомой, домашней:

— Реджинальд Фоксворт Третий. Морриган. — Голос звучал как колокольчики. — Счастливого Рождества.

Я стоял, уставившись, не в силах говорить. Морриган подошла, встала рядом, крыло коснулось моей спины:

— Кто ты? — спросила она прямо.

Ангел рассмеялся:

— У меня много имён. Санта. Дед Мороз. Святой Николай. Отец Рождество. Йольский Король. — Он пожал плечами. — В междумирье я просто... Ангел Рождества. Работаю по совместительству. — Подмигнул. — Сегодня — разносчик подарков.

Он протянул руку, и в ней материализовался мешок — не огромный, средний, холщовый, завязанный лентой. Достал две коробки. Одну большую, обёрнутую зелёной бумагой с золотыми лентами, вторую — маленькую, в простой коричневой бумаге. Большую протянул Морриган:

— Для тебя, мудрая сова, чародейка времени и пространства. За то, что поймала Духа помадкой. — Усмехнулся. — Это было гениально.

Морриган взяла коробку, большие зелёные глаза расширились:

— Для меня-я?

— Открывай.

Она развернула, бумага зашелестела, ленты упали. Внутри — стопка книг в кожаных переплётах. Морриган ахнула, перья на голове встали дыбом:

— Это... это же...

— Полное собрание сочинений Чарльза Диккенса, — кивнул Ангел. — Первые издания, с автографами автора на каждой книге. Включая «Рождественскую песнь в прозе», которую ты читала, ожидая Лиса.

Морриган прижала книги к груди, клюв дрожал:

— Спасибо-о... я... спасибо...

— Пожалуйста.

Потом Ангел повернулся ко мне, протянул маленькую коробку и наклонился, прошептав так, чтобы Морриган не слышала:

— Для тебя, маг. За то, что вспомнил. И за то, что планируешь.

Я взял коробку, нахмурился:

— Что я планирую?

Ангел подмигнул, кивнул на омелу, висящую над дверью — я не заметил её раньше! — и улыбнулся:

— Увидишь. Открой позже. Когда она не смотрит.

Он отступил на шаг, крылья раскрылись:

— Счастливого Рождества, хранители. Наслаждайтесь праздником. Вы заслужили.

И исчез — растворился в свете, который стал ярче на секунду, потом погас. Дверь закрылась сама.

Я стоял, держа коробку, чувствуя её вес в лапе. Морриган листала Диккенса, читала автографы, щебетала от восторга — совиное «у-ху-ху!» вырывалось между словами. Я осторожно сунул коробку в карман.

Позже.

* * *

— Лисёноу-ок! — позвала Морриган, поднимая голову от книг. — Смотри! Он написал: «Для Морриган, которая поймала Духа помадкой. С у-уважением и восхищением, Чарльз Диккенс.» Он знал!

Я улыбнулся:

— Конечно знал. Думаю, Диккенс знает всё.

— Но как он... — Она замолчала, покачала головой. — Магия. Просто магия.

— Просто магия, — согласился я.

Морриган отложила книги на стол — бережно, как сокровище, — подошла ближе:

— А тебе что дал?

Я пожал плечами:

— Сказал открыть позже.

— Интригу-ует, — она наклонила голову по-совиному. — Ну ладно. Тогда... что будем делать дальше?

Я посмотрел на неё. На пёстрые перья, сияющие в свете ёлки и камина. На огромные зелёные глаза, полные тепла и любви. На клюв, изогнутый в улыбке. На крылья, сложенные за спиной как плащ. На Морриган — мудрую, сильную, прекрасную. Мою дорогую... подругу?

Нет, не так.

Я посмотрел вверх. Над дверью висела омела — зелёная, с белыми ягодами, перевязанная красной лентой. Традиция. Поцелуй под омелой. Рождественская традиция.

Сердце забилось быстрее.

Я сунул лапу в карман, нащупал коробку, которую дал Ангел, достал её. Морриган проследила за движением, перья на голове встали торчком:

— Ты же сказал «позже-е»...

— Сейчас и есть позже, — хитро улыбнулся я и развернул коробку.

Бумага упала. Внутри — две вещи.

Первая: маленькая бархатная шкатулка. Я открыл её.

Кольцо.

Обручальное кольцо. Золотое, простое, с гравировкой внутри. Я прищурился, прочитал: «Пока смерть не заберет нас в один день. Но смерти нет. Значит — вечно.»

Я сглотнул.

Вторая вещь: книга в кожаном переплёте, средняя, с золотыми буквами на обложке: «ВРЕМЯ И БЕЗВРЕМЕНЬЕ РЕДЖИНАЛЬДА ФОКСВОРТА III И ЭБЕНЕЗЕРА СКРУДЖА». Авторы: Чарльз Диккенс и Льюис Кэрролл.

Я открыл первую страницу. Там были автографы:

«Для Реджинальда, который спас слова и вспомнил себя. С уважением, Ч. Диккенс.»

«Для хранителя междумирья, который поверил в шесть невозможных вещей до завтрака. Ваш, Л. Кэрролл.»

Я стоял, держа книгу, и не мог дышать. Они написали нашу историю — Диккенс и Кэрролл. Пока я путешествовал, они наблюдали, записывали. И теперь это — книга. История, которая станет частью библиотеки. Слова, которые я спас, стали словами обо мне.

Морриган подошла, заглянула через плечо:

— Это... это о тебе-е?

— О нас, — прошептал я. — О Скрудже. О Духах. О... всём.

Она коснулась крылом страницы, перья дрогнули:

— Они... написали-и...

— Да.

Мы стояли, глядя на книгу, и тишина была полна чуда. Потом я закрыл книгу, отложил на стол. Взял шкатулку с кольцом. Повернулся к Морриган.

Она смотрела на меня огромными зелёными глазами, перья на голове взъерошились:

— Лисёноу-ок... что ты...

Я опустился на одно колено. Держа шкатулку в лапе. Под омелой.

* * *

— Морриган, — начал я, и голос дрожал. — Я знаю тебя... сколько? Пятьдесят лет? Сто? Ты приходила в библиотеку, когда я ещё впускал гостей. Читала. Разговаривала. Уходила. Я ждал твоих визитов. Не признавался. Но ждал.

Она слушала, не шевелясь.

— Потом я закрылся. Двести лет. Забыл себя. Спрятался. Но ты... ты не забыла. Ты отправила письмо. Разбудила. Вернула меня к себе. — Я сжал шкатулку. — Ты поймала Духа помадкой. Ты ждала меня три дня. Ты знала, кто я, когда я сам не знал.

Слёзы наворачивались на глаза.

— Я люблю тебя, Морриган. Мудрая сова, чародейка времени, повелительница пространства, ловец духов. — Я открыл шкатулку. — Выйдешь ли ты за меня?

Тишина.

Морриган стояла, глядя на кольцо, на меня, и перья на её теле дрожали. Потом она медленно опустилась на колени рядом, взяла мою лапу, сжала. Клюв изогнулся в улыбке, огромные зелёные глаза блестели от слёз:

— Ты идиот, Лисёноу-ок. — Голос был мягким, протяжное «у» превратилось в мелодию. — Конечно, да. Конечно, вы-йду. Я ждала этого сто сорок лет.

Сердце взорвалось от счастья.

Я вынул кольцо из шкатулки, надел на её палец — тонкий, с когтем на конце. Кольцо засияло. Магия вспыхнула — тихая, тёплая. Кольцо подстроилось под размер, село идеально.

И я почувствовал. Связь. Формулировка внутри: «Пока смерть не заберет нас в один день.» Но я отдал день смерти. Буду жить вечно. Значит, кольцо даровало вечность ей тоже. Мы будем вместе.

Вечно.

Морриган подняла лапу, посмотрела на кольцо, засмеялась сквозь слёзы:

— Вечность. Ты по-одарил мне вечность.

— Мы подарили её друг другу, — прошептал я.

Она посмотрела на меня, перья на щеках взъерошились — совиный румянец? — и сказала тихо:

— Поцелу-уй меня, Лисёнок. Мы под о-омелой. Традиция.

Я улыбнулся. Наклонился. Она наклонилась навстречу. И мы поцеловались.

Не по-человечески — мы не могли. Но по-своему. Нос к клюву. Тёплый, влажный нос лиса коснулся твёрдого, гладкого клюва совы. Нежно. Бережно. Любяще. Лоб к лбу, я чувствовал её перья под своей лапой — мягкие, тёплые, — она чувствовала мою шерсть под своим крылом. Крылья обняли меня, укутали, окружили теплом. Мой хвост обвился вокруг её ног, притянул ближе.

Мы стояли под омелой, прижавшись друг к другу, лис и сова.

Магия пульсировала вокруг — золотая, тёплая, живая. Ёлка за спиной засияла ярче, камин затрещал громче, свечи вспыхнули.

Рождество пришло. Не как дата. Как чувство.

Любовь. Тепло. Дом. Семья. Чудо.

Мы отстранились, посмотрели друг другу в глаза. Рыжий лис и пёстрая сова. Маг-библиотекарь и сова-чародейка. Хранитель и пробудитель.

Муж и жена. Скоро.

Морриган засмеялась — звонко, радостно:

— Счастливого Рождества, Реджинальд Фоксворт Третий.

Я прижал её ближе:

— Счастливого Рождества, Морриган. Моя невеста. Моя вечность.

Мы стояли в обнимку, окружённые книгами, светом, теплом. Снег падал за окном. Свеча горела на подоконнике. Ёлка сияла. Библиотека дышала магией.

Всё было хорошо. Всё было дома.

КУЗНЕЧНОЕ ПЛАМЯ. Книга первая: Академия Семи Шпилей

Глава первая. Взрывная малышка с твёрдыми кулаками

Городок Айнбрук просыпался неохотно.

Он вообще делал всё неохотно — рос неохотно (последние три столетия население колебалось между тысячей двумястами и тысячей двумястами пятью жителями, если не считать кошек), торговал неохотно (рынок работал по вторникам, но только если не было дождя, а дождь в Айнбруке злорадно шёл каждый вторник с завидным постоянством) и просыпался, соответственно, тоже без особого энтузиазма.

Однако сегодня городок должен был сделать исключение.

Потому что сегодня уезжала Стефани Фламберг-Лютенберг.

Это само по себе было событием — примерно такого же масштаба, как если бы местная ратуша вдруг решила сдвинуться на три метра к северу. Технически возможно. Практически — зачем? Но если уж это происходит, смотреть надо.

Кузница на улице Молота (название настолько очевидное, что даже не пытающееся быть остроумным) пыхтела с раннего утра. Горн гудел, как недовольный дракон с несварением желудка. Молот бил в ритме, который местные жители за семь лет выучили наизусть — три удара быстро, пауза, два удара с оттяжкой, снова пауза, удар финальный, от плеча, с вложением всего веса.

Тум-тум-тум... Тум-тум... ТУММ.

Кузнец Оберт Грюнвальд высунулся из окна своей мастерской и посмотрел на соседнюю кузницу с выражением профессионального уважения, слегка отравленного завистью.

— Опять она, — сообщил он своей кружке с утренним пивом. Кружка согласилась молча.

Малышка работала уже третий час подряд.

«Малышка» — это слово применительно к Стефани Фламберг-Лютенберг требовало определённой смелости. Не потому что она была страшна или опасна. Нет, она была опасна, но это другое. Просто слово «малышка» вызывало у неё реакцию, схожую с той, что вызывает красная тряпка у быка, которого тряпки сами по себе не раздражают, но вот именно эта тряпка, именно сейчас, именно перед этим быком — это уже личное.

Ей было восемнадцать лет.

Рост — сто шестьдесят сантиметров. Ровно. Она измеряла. И сегодня тоже. Дважды. Три раза. Хорошо, семь раз, но это уже между нами.

Сто шестьдесят сантиметров тёмно-каштановых волос, собранных в тугой узел (сегодня — в косу, потому что узел она уже потеряла в горниле на прошлой неделе), серых глаз с крапинками золота, которые в свете горна казались янтарными, и рук. Рук, которые не вязались совершенно ни с остальным обликом, ни с общей концепцией «восемнадцатилетняя девушка из приличной семьи».

Кузнечные руки.

Не грубые, нет — Стефани следила за руками тщательно, почти нежно, как следят за любимым инструментом. Но сильные. Сухожилия под кожей читались, как текст в хорошей книге — чётко, без лишних слов. Мозоли легли правильно: на подушечках пальцев, на внешней стороне ладони, там, где молот встречается с рукой при правильном хвате.

Она опустила молот.

Металл на наковальне слегка светился — не магически, нет. Просто жар. Просто правильно разогретая сталь, которая ещё помнит огонь и не решила окончательно, кем хочет стать.

Стефани взяла щипцами заготовку, повернула, осмотрела с методичностью хирурга и хмыкнула.

— Ещё два удара, — сказала она сама себе. — Левый край чуть выше.

— Стефа-а-ания!

Голос матери долетел из дома, перемахнул через двор с той же лёгкостью, с какой Леонора Лютенберг делала вообще всё — изящно, плавно, с лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли в пространстве как подпись.

— Стефания, завтрак! Ты уезжаешь сегодня, а не через неделю!

— Знаю! — крикнула Стефания в ответ, не отрываясь от работы. — Два удара!

— Ты уже три часа делаешь «два удара»!

Это было несправедливо. Три часа назад удары были другими. Но объяснять это маме, которая считала, что металл — это просто усложнённый вариант воды (потечёт в нужную форму, если правильно попросить), было занятием примерно столь же продуктивным, как объяснять горну, что он слишком горячий.

Стефани сделала два удара.

Осмотрела результат.

Сделала ещё один. (Это был секрет. Технически она сказала «два», но этот третий удар был необходим, и она с ним заранее договорилась мысленно.)

Положила молот. точнее малый молот, для этой работы другой не подошел бы. Сняла кожаный фартук. Вытерла руки тряпкой, которая некогда была полотенцем, но оно давно переквалифицировалось.

На наковальне лежал небольшой медальон — грубоватый, почти не украшенный. Петля для цепочки, округлый щиток, на котором была выбита буква «С» в стиле, который Стефани разработала сама и называла про себя «угловатый, но не злой».

Она возьмёт его с собой.

Не потому что сентиментальна.

(Потому что сентиментальна.)

* * *

Дом Фламберг-Лютенбергов был таким домом, который архитекторы называют «эклектичным», соседи называют «странным», а жильцы называют «наш». Левая половина тяготела к тяжёлым балкам, каменным подоконникам и общей концепции «огонь — это уютно». Правая половина была светлее, прохладнее, с большими окнами и вечно влажными стенами, которые Леонора объясняла «хорошей циркуляцией воздуха», хотя все в городе знали, что это просто аура мага воды, которая оседает на камне.

Посередине, в гостинной, стоял стол.

За столом сидел Леон Фламберг.

Леон Фламберг был тем типом мужчины, которого природа создавала с мыслью «маг огня» и не отступила ни на шаг. Широкие плечи, рыжая борода с проседью, руки в ожогах (не потому что неловкий, а потому что огонь — это разговор, и иногда разговор становится слишком живым). Глаза — янтарные, почти оранжевые в ярком свете. Отцовские глаза. Именно их унаследовала Стефани, смешав с серостью материнских, и получила тот странный крапчатый оттенок, который в зависимости от освещения казался то серым, то золотым, то просто «непонятным, но красивым».

— Явилась, — сказал он, когда Стефани вошла в кухню. — Я уже думал, ты решила отковать весь набор инструментов академии до отъезда.

— Только медальон.

— Только. — Леон взял кружку. — У тебя уже семнадцать медальонов.

— Восемнадцать. Сегодня сделала ещё один.

— Логично. Ты уезжаешь. Конечно, нужен новый медальон.

Стефани села. Леонора поставила перед ней тарелку — омлет, хлеб, варёное яйцо, сыр. Завтрак строгий и питательный, потому что Леонора считала, что большие события требуют большого завтрака, а путешествие в Академию Семи Шпилей было, безусловно, большим событием.

— Ты нервничаешь? — спросила мать, садясь напротив.

Стефани открыла рот.

Закрыла.

Подумала.

— Нет, — сказала она.

— Врёшь, — сказал отец в кружку.

— Немного, — согласилась Стефани. — Но это не нервы. Это... предвкушение.

— Разница?

— Нервы — это когда боишься. Предвкушение — это когда хочешь быстрее.

Леон поставил кружку и посмотрел на дочь с тем выражением, которое у него появлялось, когда он был горд, но считал, что говорить об этом вслух — значит портить момент.

— Артефакт определения — в главном зале, — сказал он вместо этого. — Первый день. Все первокурсники проходят.

— Знаю.

— Что бы ни показало — это не приговор.

— Знаю.

— Я при нулевом определении в семнадцать лет спалил городскую конюшню просто от злости. Магия нашла выход сама.

— Па, — сказала Стефани терпеливо, — ты мне это рассказывал. Несколько раз. Двадцать три раза, если точнее.

— Двадцать четыре, — поправила Леонора.

— Двадцать четыре, — согласилась Стефани. — Я знаю. Магия найдёт выход. Или не найдёт, и тогда я буду лучшим специалистом по немагическому ремеслу в академии. Мне в любом случае есть чем заняться.

Это было сказано спокойно. Слишком спокойно.

Леон снова взял кружку. Что-то в его глазах стало мягче.

— Она там есть, — сказал он негромко. — Твоя магия. Я чувствую ее тепло.

— Ты маг огня, — ответила Стефани. — Ты чувствуешь тепло везде.

— Да. — Он усмехнулся. — И ты всегда была самой тёплой в комнате. Даже в кузнице. Даже когда горн горячий.

Пауза.

Стефани уткнулась в омлет.

(Она не была сентиментальна. Это просто дым от горна. Он раздражает глаза даже спустя несколько часов.)

* * *

Академия Семи Шпилей стояла на холме в двух днях пути от Айнбрука — если ехать почтовым дилижансом, что Стефани и собиралась делать, разделив купе с ещё тремя незнакомыми первокурсниками.

Это выяснилось на станции.

Станция в Айнбруке была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске, которое Стефани изучила ещё месяц назад и выучила наизусть, потому что расписания — это серьёзно. Дилижанс пришёл с опозданием на семь минут (Стефани отметила это с внутренним неодобрением и занесла в мысленный список «вещи, которые в идеальном мире работали бы лучше»).

Провожали её оба родителя.

Мама плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды, у которых даже слёзы текут правильно.

Папа не плакал — стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дочь с видом человека, который принял твёрдое решение не плакать и придерживался его с усилием, заметным даже со стороны.

Стефания обняла обоих.

— Буду писать, — сказала она.

— Каждую неделю, — потребовала мама.

— Каждые две, — согласилась Стефани. — Плюс на каникулах.

— Каждую! — Мама всхлипнула элегантно.

— Не давай себя в обиду, — сказал отец в её волосы. — Но и сама не начинай.

— Естественно.

— Аперкот — это только в крайнем случае.

Стефани слегка отстранилась и посмотрела на отца с выражением, которое означало «ты это серьёзно или это шутка, потому что я не уверена, как реагировать».

— Па.

— Ладно, — вздохнул Леон. — Аперкот — когда посчитаешь нужным. Но только правый. Левый у тебя слишком резкий.

— Леон, — укоризненно сказала Леонора.

— Что? Это профессиональный совет.

Стефани засмеялась.

Это был короткий смех — не тот, что от счастья, а тот, что от облегчения. Тот смех, который говорит «мы всё ещё мы, даже когда я уезжаю».

Она взяла сумку и вошла в дилижанс.

* * *

Попутчики обнаружились незамедлительно — в дилижансе было не так много мест, чтобы они могли скрыться.

Первый сидел у окна — высокий, даже в сидячем положении очевидно высокий, с соломенными волосами и выражением лица человека, который привык, что его рост производит впечатление, и немного скучает по этому впечатлению в данный момент. На вид — года двадцать два, хотя держался моложе. На коленях лежала книга — «Практическое применение ветровой магии в архитектурных расчётах», что само по себе говорило достаточно.

— Эрик Вессен, — представился он, когда Стефани вошла и огляделась. Как будто делал одолжение. — Маг воздуха, третье поколение, Академия Вессенов — это мы основали, кстати. Ну, не я лично, прадед. Но всё равно.

— Стефания Фламберг-Лютенберг, — ответила она, садясь напротив.

— Фламберг-Лютенберг. — Он повторил это с видом человека, проверяющего каталог. — Маг огня и маг воды? Интересная комбинация. Что у вас вышло?

— Пока не знаем, — сказала Стефания.

— Артефакт определения?

— Артефакт определения.

— Хм. — Эрик вернулся к книге с видом потерявшего интерес, хотя Стефани заметила, что страницу он не перевернул ни разу за следующие двадцать минут.

Второй попутчик обнаружился в углу — небольшой, тёмноволосый, с круглыми очками в тонкой оправе и стопкой книг, которую он защищал от тряски с видом человека, охраняющего сокровища. Глаза у него были карие и умные, и он смотрел на всех входящих с одинаковым выражением — «я вас классифицирую, не мешайте».

— Томас Вэй, — сказал он, не отрываясь от книги. — Не спрашивайте, что за магия. Артефакт определения.

— Братья по оружию, — заметила Стефани.

Он поднял взгляд. Слегка улыбнулся.

— Или сестра, — поправил он. — Брат по оружию плюс сестра по артефакту.

— Принято.

Третья попутчица влетела в дилижанс в последнюю секунду перед отправлением — почти буквально влетела, потому что споткнулась о ступеньку, ввалилась внутрь, уронила шляпную коробку, поймала её одной рукой в воздухе, сказала «ой», огляделась, увидела всех, засияла улыбкой, которая, казалось, была слегка больше, чем её лицо, и сказала:

— Привет! Я Дара! Дара Солнечная, это фамилия, не прозвище, хотя все думают прозвище! Я маг света, папа маг света, мама маг света, дедушка маг света, мы вообще все маги света, у нас прямо традиция! Это ваш дилижанс в Семь Шпилей? Я в правильном месте?

— В правильном, — сказала Стефани.

— Отлично! — Дара плюхнулась рядом, прижала шляпную коробку к груди и посмотрела на Стефани с нескрываемым любопытством. — Ой, ты такая маленькая! Прямо как моя младшая сестра!

Воздух в дилижансе на мгновение изменился.

Трудно описать, как именно изменился воздух — это не магия, не видимое явление. Просто что-то в пространстве стало более... плотным. Более внимательным. Как будто сам воздух тоже слышал слово «маленькая» и теперь ждал, чем это кончится.

Томас Вэй поднял взгляд от книги.

Эрик Вессен перестал делать вид, что читает.

Стефания посмотрела на Дару.

Дара смотрела в ответ с улыбкой абсолютно искренней и совершенно невинной — той улыбкой, которая не подозревает ни о каком минном поле, по которому только что прогулялась танцующей походкой.

— Ты сказала «маленькая», — произнесла Стефани.

— Ну да! — Дара кивнула. — В смысле компактная! Изящная! Это комплимент, у нас в семье маленькие всегда самые шустрые и ловкие!

Пауза.

Стефани проанализировала интонацию, мимику, язык тела. Дара была искренна на сто процентов — в ней не было ни тени умысла, ни капли желания задеть. Она просто... сказала то, что видела.

Кулак Стефани разжался.

(Она не помнила, когда сжала.)

— Ладно, — сказала она. — Просто больше не говори «маленькая». Используй «компактная», если нужно.

— Конечно! — Дара кивнула с той же лучистой искренностью. — Компактная! Запомнила!

— Хорошо.

— Ты в кузнице работаешь? — спросила Дара, уставившись на руки Стефани с нескрываемым восхищением. — Вот это мозоли! Моя тётя говорит, что руки нужно беречь, но мне кажется, что красивые руки — это руки, которые что-то умеют делать!

Стефани посмотрела на свои руки.

— Работаю, — подтвердила она.

— Это так круто! — выдохнула Дара. — Я ничего не умею руками. Ну, свет немного, и то только с усилием. А ты прямо вот молотком и всё такое?

— Молотком, — согласилась Стефани. — И всё такое.

Дилижанс тронулся.

Айнбрук начал уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее, потом просто стал пейзажем. Стефани смотрела, пока кузница на улице Молота не скрылась за поворотом. Потом отвернулась.

Впереди было два дня дороги и Академия Семи Шпилей.

* * *

К концу первого дня путешествия обнаружилось несколько вещей.

Первое: Дара Солнечная разговаривала примерно так же непрерывно, как горн горел — то есть постоянно, с редкими паузами на дыхание и одной большой на сон, и с искренним убеждением, что молчание — это пространство, которое природа не терпит и которое нужно немедленно заполнить. Это было несколько утомительно и при этом совершенно не раздражало, потому что она говорила интересно.

Второе: Томас Вэй читал три книги одновременно, чередуя их с методичностью, которая Стефани показалась бы безумной, если бы не была такой очевидно эффективной. К концу первого дня он успел прочитать, по его собственным словам, «примерно по половине каждой, что даёт общий прогресс полторы книги».

Третье: Эрик Вессен был гораздо менее самодовольным, чем казался вначале. Это выяснилось, когда дилижанс въехал в предгорный туман и он вдруг оживился, достал записную книжку и начал что-то зарисовывать с видом человека, который нашёл то, что искал всё это время.

— Ты рисуешь туман? — спросила Стефани.

— Фиксирую характеристики, — поправил он, не поднимая взгляда. — Воздушная магия — это не просто «махнул рукой, подул ветер». Это физика. Давление, плотность, температурный градиент. Туман — это граница между состояниями. Я собираю границы.

— Зачем?

— Потому что магия живёт на границах, — сказал он просто, и в этом «просто» было столько искреннего убеждения, что Стефани не нашла что возразить.

Четвёртое — и это Стефани обнаружила про себя, что несколько неожиданно: ей нравились эти люди.

Трое незнакомцев в дилижансе, которые через два дня станут однокурсниками, и через неизвестное количество лет — кем-то ещё. Это было странно осознавать. Что вот эти три человека — Дара с её неостановимой болтовнёй, Томас с тремя книгами и Эрик с записной книжкой — были первыми людьми из новой части её жизни.

Она достала медальон, который сделала утром, и повертела в пальцах.

— Это ты сама сделала? — спросил Томас, не отрываясь от книги, хотя Стефания точно знала, что он всё замечал.

— Утром, — сказала она.

— Хороший стиль. — Он наконец поднял взгляд. — Буква «С» — от Стефании?

— От Стефании.

— Красивая работа.

Это был, пожалуй, один из лучших комплиментов, которые Стефани получала. Не «забавно», не «интересная», не «для такой маленькой — неплохо». Просто «красивая работа».

— Спасибо, — сказала она, искренне.

* * *

Академия Семи Шпилей возникла на горизонте на следующий день после полудня.

Сначала это были просто семь тёмных силуэтов на фоне неба — тонких, острых, слегка неправильных пропорций, как будто архитектор начал с правильного чертежа, а потом магия постепенно скорректировала его по своему вкусу.

Потом силуэты обрели детали: серый камень, который, впрочем, был не совсем серым, а скорее «всех цветов одновременно, если смотреть в правильном свете»; узкие окна с витражами, которые с расстояния казались просто цветными пятнами, но наверняка вблизи рассказывали истории; стены, покрытые чем-то, что Стефани сначала приняла за плющ, но потом поняла — рунические вязи, вделанные прямо в камень, живые и медленно пульсирующие.

— Клянусь, — выдохнула Дара, прилипнув к окну, — это самое красивое место, которое я видела в жизни.

— Это самое опасное место, которое ты видела в жизни, — поправил Эрик. — Академия Семи Шпилей основана триста восемьдесят лет назад. За это время было семь крупных магических инцидентов, двадцать три малых происшествия и один раз шпиль номер четыре переместился на три метра к востоку по неустановленной до сих пор причине.

— Это только делает её красивее, — отрезала Дара.

Стефани смотрела на академию молча.

Она думала об артефакте определения.

Об отце, который сказал «твоя магия там есть, я чувствую».

О том, что будет, если артефакт ничего не покажет.

И о том, что будет, если покажет что-то — что-то неожиданное, что-то, с чем непонятно, как работать, что-то непохожее ни на огонь отца, ни на воду матери.

Она сжала медальон в кулаке.

Металл был тёплым.

(Металл всегда был тёплым после кузницы. Это не символ. Это просто физика.)

(Хотя отец бы поспорил.)

* * *

Ворота академии были высотой метров семь и сделаны из чего-то, что выглядело как чёрное дерево, но звенело при прикосновении как металл. Стефани прикоснулась к воротам, когда дилижанс въезжал во двор — просто потому что могла, потому что ворота были рядом и рука сама потянулась — и получила в ответ лёгкое покалывание. Не болезненное. Скорее... узнающее.

Как будто материал сказал: «А, вот ты».

— Магически активные ворота, — сообщил Томас, который тоже прикоснулся — только более методично, всей ладонью. — Фиксируют проходящих. Стандартная охранная система, хотя исполнение нестандартное. Дерево с металлическими вкраплениями, обработанное рунами, — это старая школа, ещё до унификации материалов.

— Ты уже читал об этом? — спросила Дара.

— Третья книга, глава семь, — ответил Томас.

Двор был широким, мощёным плоскими серыми камнями, между которыми что-то росло — не трава, скорее что-то более целенаправленное, тёмно-зелёное и явно знающее своё место. Вокруг двора стояли корпуса — не только семь шпилей, но и более приземлённые строения: мастерские, библиотечный корпус (Стефани узнала его по обилию окон и особой тишине, которая ощущалась даже снаружи), столовая, судя по запаху.

Студентов в первый день было много.

Разных.

Стефани никогда не видела столько молодых людей одновременно — Айнбрук был маленьким городком, и её «много» имело весьма скромные стандарты. Здесь было, наверное, человек двести или триста, и все первокурсники, все с одинаковым выражением «я делаю вид, что мне всё понятно, хотя ничего не понятно».

— Общий сбор в главном зале, — объявил кто-то из преподавателей, высокий человек в тёмном плаще с серебряной отделкой. — Первокурсники! В главный зал! Через десять минут!

— Артефакт определения, — тихо сказал Томас рядом со Стефани.

— Артефакт определения, — подтвердила она.

— Нервничаешь?

— Нет.

Пауза.

— Немного, — поправилась она.

— Я тоже, — сказал Томас спокойно. — Полагаю, это нормально.

Они пошли к главному залу вместе — все четверо, как будто уже договорились, хотя никто ничего не говорил. Дара успевала смотреть во все стороны одновременно и комментировать увиденное. Эрик достал записную книжку и делал пометки на ходу. Томас убрал книги в сумку и теперь наблюдал за окружающим с той же методичной внимательностью, с которой читал.

Стефани шла и держала в кармане медальон.

Металл был тёплым.

И двор академии пах по-особенному — не так, как пахнет кузница, не так, как пахнет дом, а как-то ещё. Как старый камень, которому есть что рассказать. Как тысяча разных магий, которые оседают на стенах за сотни лет. Как начало.

Главный зал оказался высоким и гулким — потолок терялся в полутени, витражи по бокам бросали цветные пятна на каменный пол, и в этих пятнах стояли двести с чем-то первокурсников, немного растерянных и делающих вид, что они не растеряны.

На возвышении в центре стояло что-то, накрытое тканью.

Артефакт определения.

Стефани смотрела на него.

Он не отвечал взаимностью. Ткань не двигалась. Никаких предзнаменований.

— Первокурсники, — начал преподаватель в плаще, — добро пожаловать в Академию Семи Шпилей. Сегодня вы пройдёте артефактное определение. Это не экзамен. Это не соревнование. Это просто способ академии понять, с кем она имеет дело. И способ вам понять — с кем вы имеете дело сами с собой.

Он сделал паузу, как преподаватели делают, когда считают, что сказали что-то важное.

— Подходите по одному. По алфавиту.

Буква «Ф» — далеко от начала, но не в самом конце.

Стефани ждала.

Металл медальона согревал ладонь.

Артефакт под тканью молчал.

Но зал уже начинал открывать свои секреты — один за другим, по алфавиту, и каждое имя, которое называл преподаватель, было ещё одним шагом к моменту, которого Стефани одновременно ждала и не торопила.

Потому что некоторые моменты лучше встречать тёплыми — как металл после кузницы, как руки отца в обнимашке на вокзале, как чай, который ещё не остыл.

Она ждала.

Тум-тум-тум...

Тум-тум...

ТУММ.

Дело Мадам Цитаты. Глава одиннадцатая

В которой герой возвращается домой, обнаруживает пленного духа и вспоминает, кто он на самом деле

Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось...

И я оказался где-то ещё.

В последнем месте.

Там, где всё началось.

Там, где всё закончится.

Я оказался...

Дома.

* * *

Запах ударил первым.

Старая бумага. Кожаные переплёты. Пыль, которая была не грязью, а свидетельством времени. Воск свечей. Дым от камина. Бергамот.

Библиотека.

Моя библиотека.

Я стоял посреди главного зала, между стеллажами, уходящими к потолку, под витражными окнами, сквозь которые лился разноцветный свет (хотя снаружи было... что? день? ночь? в междумирье время не работало так же).

Уши встали торчком, улавливая тишину — не пустую, а наполненную. Тишину, которая дышала страницами, шептала историями, хранила слова.

Нос дёргался, вдыхая знакомое до боли.

Хвост (всё ещё липкий, разноцветный, жалкий) опустился от облегчения.

— Дома, — прошептал я, и голос эхом прокатился между полок. — Я дома.

Ноги подкосились. Я опустился на колени прямо на паркет (старый, скрипучий, родной), уронил маятник-трость, закрыл глаза.

Я дома.

После Ярмарки Абсурда.

После Мира Безупречной Логики.

После Мира Циклического Времени.

После Мира Лис.

После четырёх миров, четырёх разломов, четырёх невозможностей.

Я вернулся.

Слёзы жгли глаза. Я не сдерживал их.

Просто сидел на полу своей библиотеки и плакал от усталости, облегчения, дома.

* * *

— О, Лисёноу-ок, ты ту-ут? Ты доу-ома!

Голос.

Её голос.

С протяжным совиным «у-у», которое я узнал бы из тысячи.

Я вскинул голову так резко, что монокль чуть не слетел.

Морриган.

Она сидела в кресле у камина — моём кресле, в котором я обычно читал по вечерам — с книгой на коленях.

Сова.

Антропоморфная сова, ростом с обычную женщину, но невероятно присутствующая.

Пёстрое оперение — коричневое, белое, бежевое, сложные узоры, которые переливались в свете камина. Перья на голове были аккуратно уложены, несколько длинных торчали как украшение.

Платье тёмно-зелёное, викторианское, с кружевами на манжетах, идеально сидящее на её фигуре. Крылья сложены за спиной, драпировались как плащ.

Руки — не крылья, отдельные — лежали на книге. Тонкие пальцы с когтями на кончиках.

Но главное — глаза.

Огромные. Совиные. Зелёные.

Не обычный зелёный. Изумрудный, яркий, живой. Глаза, которые видели всё, понимали всё, знали всё.

И сейчас они смотрели на меня с теплотой, смехом, радостью.

Клюв — чёрный, короткий, совиный — изогнулся в улыбке.

Да, улыбке. Несмотря на то, что это был клюв, мимика была живой, человеческой, выразительной. Морриган улыбалась всем лицом — глазами, клювом, наклоном головы.

Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу.

— Морриган? — прохрипел я, вскакивая на лапы. — Ты... ты здесь? Как... когда...

— Ну-у, технически я здесь у-уже три дня, — она закрыла книгу, отложила на подлокотник. Голос был человеческим, мелодичным, но каждое «у» тянулось чуть дольше, напоминая совиное уханье. — Или три часа? Время в междумирье такое капризное. Тру-удно сказать.

Я моргнул:

— Три... ты ждала меня три дня?

— Ждала и занималась делами, — она кивнула головой (перья на затылке взъерошились) на что-то за моей спиной. — У-у нас ту-ут гость.

Я медленно обернулся.

И замер.

* * *

У больших напольных часов (викторианских, с маятником, которые стояли в углу зала и всегда показывали полночь, потому что в междумирье полночь (или полдень?) была вечной) сидела... фигура.

Ребёнок.

Маленький мальчик, не больше десяти лет на вид. Белокурые волосы. Бледная кожа. Одет в викторианский костюм — жилет, брюки, рубашка с жабо.

Руки связаны за спиной чем-то светящимся — верёвки из чистого света, мерцающие, живые.

Ноги тоже.

А во рту...

Помадка.

Огромный кусок розовой помадки, засунутый как кляп.

Ребёнок сидел, связанный путами безвременья, с кляпом из сладкого, и смотрел на меня.

Глазами.

Глазами старца.

Древними. Усталыми. Печальными. Полными боли, которой не должно быть в детских глазах.

Я узнал его мгновенно.

Не лицо. Не тело.

Присутствие.

Голод, который я чувствовал в каждом мире.

Пустоту, которая пожирала слова.

Отчаяние, которое разрушало реальность.

— Пожиратель Слов, — прошептал я.

Морриган поправила, перья на голове встали торчком от важности момента:

— Ду-ух Прошлого Рождества. Но да, он же.

Я стоял, уставившись на связанного ребёнка-старца, и мир плыл.

— Как... — начал я. — Ты... поймала его?

Морриган пожала плечами (крылья за спиной шелохнулись), как будто это была самая обычная вещь на свете. Клюв изогнулся в довольной улыбке:

— У-угостила помадкой. Он не смог у-устоять — дети слабы к сладкому-у, это классика. Пока он ел, я связала его пу-утами безвременья. — Она кивнула на светящиеся верёвки. — А помадка оказалась идеальным кляпом. Липкая, вку-усная, не даёт говорить. Практично.

Я открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

— Ты... победила Пожирателя Слов... помадкой.

— И пу-утами безвременья, — уточнила Морриган, большие зелёные глаза моргнули медленно, по-совиному. — Помадка — это просто инстру-умент. Главное — знать слабости противника.

Я опустился в ближайшее кресло (не своё, гостевое), потому что ноги отказывались держать.

— Я спасал четыре мира, — сказал я тихо, глядя на Морриган. — Латал разломы. Чинил часы. Рисовал реальность из ничего. Отдал день своей смерти. Испачкал хвост. — Голос сорвался. — А ты... за три дня... поймала финального босса... помадкой?

Морриган слетела с кресла — именно слетела, крылья раскрылись на мгновение, помогая спрыгнуть — и подошла ближе. Села на подлокотник моего кресла, одно крыло мягко легло мне на плечи.

Она улыбнулась мягко, клюв и глаза излучали тепло:

— Лисёноу-ок, я не победила его. Я просто... обезвредила. Временно-о. — Она посмотрела на Духа с чем-то похожим на жалость, перья на голове опустились. — Победить — значит у-уничтожить. А его нельзя уничтожить. Можно только... исцелить.

Дух Прошлого дёрнулся, глаза вспыхнули.

Морриган встала, подошла к нему, присела на корточки рядом. Крылья сложились за спиной как мантия.

— Ты голоден, да? — спросила она тихо, протяжное "у" стало почти убаюкивающим. — Не физически. Ду-ушевно. Ты пожираешь слова, потому-у что не можешь вынести боль. Пытаешься стереть прошлое, чтобы изменить то, что произошло. Но это не работает. Правда?

Дух не ответил, пытаясь прожевать кляп, но глаза... глаза сказали всё.

Да.

Не работает.

Никогда не работало.

Морриган вздохнула, перья на груди взъерошились:

— Бедный мальчик. Бедный старик. — Она поднялась, посмотрела на меня. Зелёные глаза блеснули. — Ему-у ну-ужно дать запить помадку. Дать говорить. Но я боялась делать это одна. Он очень силён. Если сорвётся...

Она не закончила.

Не нужно было.

Если Дух Прошлого сорвётся — начнёт пожирать слова снова. Здесь. В библиотеке. В междумирье.

Разрушит всё.

Я встал, подошёл ближе.

Посмотрел на ребёнка с глазами старца.

На Духа, который разрушал миры от горя.

— Что мне делать? — спросил я у Морриган.

Она протянула мне стакан с водой (откуда взяла? не заметил):

— Дай ему-у запить. Слу-ушай. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — И вспоминай, кто ты.

Я нахмурился:

— Что?

Морриган посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым она всегда смотрела, когда знала что-то, чего я не знал. Перья вокруг глаз слегка взъерошились:

— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Маг. Строитель междумирья. — Голос стал мягче, протяжные «у» превратились в мелодию. — Ты забыл, Лисёноу-ок. Но пора вспомнить.

Сердце пропустило удар.

— Я... что?

Но Морриган только улыбнулась (клюв изогнулся, глаза прищурились по-совиному) и кивнула на Духа:

— Сначала он. Потом ты. Идёт?

Я стоял, держа стакан воды, чувствуя, как мир качается под лапами.

Маг?

Строитель междумирья?

Забыл?

Но вопросы подождут.

Сейчас — Дух.

Я присел перед ребёнком-старцем, протянул стакан:

— Сейчас я помогу пожевать кляп. Дам запить. Ты не будешь пожирать слова. Договорились?

Дух смотрел на меня древними глазами.

Медленно кивнул.

Я аккуратно вытащил помадку изо рта (липкую, розовую, наполовину съеденную).

Дух сглотнул, облизнул губы.

Я поднёс стакан, дал глоток.

Он пил жадно, благодарно.

Опустошил стакан.

Я отставил его, сел на пол напротив.

— Говори, — сказал я тихо.

Дух Прошлого Рождества открыл рот.

И заговорил голосом, который был одновременно детским и старческим:

— Он убил моего брата.

Тишина.

— Эбенезер Скрудж. В полночь Рождества. Сломал часы. Остановил время. Убил Духа Настоящего Рождества. Моего брата. — Голос дрожал. — Мы были едины. Прошлое, Настоящее, Будущее. Три ипостаси Рождества. Три лика Времени. Без Настоящего... всё рухнуло. Баланс нарушился. Я пытался... я пытался исправить. Стереть прошлое. Переписать. Сделать так, чтобы этого не случилось. Но... — Он закрыл глаза, слёзы потекли по щекам. — Но прошлое нельзя стереть. Можно только... пожрать. Слово за словом. Память за памятью. Реальность за реальностью. И я пожирал. Миры. Истории. Всё. Пытаясь найти момент, когда можно было изменить. Но его нет. Никогда не было. Прошлое... неизменно.

Он открыл глаза, посмотрел на меня:

— Я не злодей. Я просто... не могу остановиться. Боль не уходит. Брат мёртв. И я... я...

Голос сорвался в рыдание.

Ребёнок плакал.

Старик плакал.

Дух Прошлого Рождества плакал от горя, которое не могло исцелиться.

Я сидел, глядя на него, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Он не злодей.

Он просто сломлен.

И тут я услышал звук.

Тик-так.

Тик-так.

Тиканье.

Откуда?

Я нахмурился, лапа машинально полезла в карман.

Нащупала что-то твёрдое, круглое, металлическое.

Вытащила.

Часы.

Карманные часы.

Золотые, потёртые, с гравировкой на крышке. Я открыл её.

Внутри — циферблат. Римские цифры. Две стрелки. Маленький маятник, качающийся туда-сюда.

Тик-так.

Тик-так.

Я не помнил, откуда они.

Не помнил, когда взял.

Но они были здесь. В моём кармане. Тикали.

Тик-так.

Тик-так.

И вдруг...

* * *

Память.

Не постепенно.

Лавиной.

* * *

Я вижу себя молодым. Лет пятьдесят назад? Сто? Двести?

Я иду между мирами. Шагаю сквозь порталы. Собираю книги.

Не ворую. Спасаю.

Книги, которые горят в войнах. Книги, которые запрещают тираны. Книги, которые забывают народы. Книги, которые исчезают.

Я собираю их. Храню. Ношу с собой.

Мешок за спиной. Потом — сундук. Потом — телега. Потом — целый караван книг.

И однажды понимаю: нужно место.

Место, где книги будут в безопасности.

Место между мирами.

Где время не течёт. Где войны не достают. Где тираны не правят.

Междумирье.

Я строю портал. Не маленький. Огромный. Разлом в ткани реальности.

Использую всю свою магию. Всю силу. Всю волю.

Создаю пространство.

Библиотеку.

Зал за залом. Этаж за этажом. Стеллаж за стеллажом.

Место, которое существует нигде и везде одновременно.

Между всеми мирами.

Доступное из любого.

Нейтральная территория.

Вечное хранилище.

Моя библиотека.

Я заполняю её. Книга за книгой. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Путешествую. Собираю. Спасаю.

Маг междумирья.

Хранитель забытого.

Строитель убежищ.

И устаю.

Боже, как я устаю.

От войн. От хаоса. От разрушения. От миров, пожирающих друг друга. От бесконечного бега. От невозможности спасти всё.

И однажды...

Останавливаюсь.

Закрываю двери.

Остаюсь внутри.

Здесь тихо.

Здесь безопасно.

Здесь можно читать.

Магия больше не нужна. Портал построен. Библиотека заполнена.

Можно просто... быть.

Библиотекарем.

Читателем.

Жителем междумирья.

Магия засыпает. Постепенно. Незаметно.

Я не пользуюсь ей. Не нуждаюсь в ней.

Она уходит в глубину. Дремлет. Ждёт.

А я живу.

Двести лет.

В тишине. В покое. В книгах.

Забывая.

Кем я был.

Что я мог.

Зачем построил это место.

Становясь просто...

Библиотекарем.

* * *

Тик-так.

Часы тикали в моей лапе.

Я сидел на полу библиотеки, глядя на них, и помнил.

Всё.

Слёзы текли по морде.

— Я забыл, — прошептал я. — Боже. Я... я забыл, кто я.

Морриган присела рядом, крыло мягко легло на плечо:

— Не забыл. Спрятал. Глу-убоко. Потому что у-устал. — Голос был мягким, протяжные «у» звучали как колыбельная. — Но магия никуда не делась, Лисёноу-ок. Она просто ждала. Пока ты не бу-удешь готов.

Я посмотрел на неё сквозь слёзы. Огромные зелёные глаза смотрели с пониманием, теплом, любовью:

— Ты знала?

— Всегда, — она улыбнулась клювом. — Почему ду-умаешь, я отправила письмо тебе? Не слу-учайному библиотекарю. Тебе. Магу-у между-умирья. Строителю порталов. Хранителю миров. — Пауза. — Тебе просто ну-ужно было... вспомнить.

Я закрыл глаза, сжимая часы в лапе.

Тик-так. Тик-так.

Магия.

Я чувствовал её.

Не снаружи. Внутри.

Спящую. Но просыпающуюся.

Медленно. Постепенно.

С каждым ударом часов.

С каждым воспоминанием.

Она возвращалась.

Я возвращался.

Не библиотекарь, который случайно спас четыре мира.

Маг, который всегда мог это сделать.

Просто забыл.

Я открыл глаза.

Посмотрел на Духа Прошлого, который смотрел на меня древними детскими глазами.

И понял.

Мы одинаковые.

Он бежал от боли, пожирая миры.

Я бежал от усталости, пряча магию.

Оба пытались забыть.

Оба не могли.

Прошлое не исчезает.

Его можно только... принять.

Я встал, держа часы.

Подошёл к Духу.

Присел перед ним.

— Твоего брата нельзя вернуть, — сказал я тихо. — Прошлое нельзя изменить. Ты знаешь это. Всегда знал.

Дух кивнул, слёзы текли.

— Но, — продолжил я, — смерть — не конец. Не для Духов Рождества. — Я сжал часы. — Настоящее можно... возродить. Не то же. Новое. Через искупление. Через жертву. Через того, кто убил.

Дух нахмурился:

— Что ты...

И в этот момент в библиотеке пробила полночь.

* * *

Большие напольные часы за спиной Духа ожили.

Маятник качнулся.

Механизм заскрежетал.

И часы начали бить.

БОМ.

БОМ.

БОМ.

Двенадцать ударов.

Полночь.

Но полночь в междумирье была вечной. Часы никогда не били.

Почему они бьют сейчас?

Дух Прошлого вскинул голову.

Морриган отступила на шаг, крылья слегка раскрылись. Перья на голове встали торчком. Большие зелёные глаза расширились.

Я поднялся, развернулся к часам.

И из них вышла фигура.

Нет, не вышла.

Выкатилась.

Часы.

Живые Часы.

Механизм высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в прозрачной груди-корпусе. Стрелки двигались по окружности головы-циферблата. Маятник качался в центре торса, золотой грузик сверкал при каждом взмахе.

Тик-так. Тик-так.

Эбенезер Скрудж.

Ставший Часами в Мире Циклического Времени.

Он остановился посреди библиотеки, огромный, механический, живой.

Глаза-циферблаты смотрели на нас. Узнавали.

Рот-механизм открылся:

— ТИК, я, ТАК, пришёл, ТИК...

И застыл.

Потому что увидел Духа Прошлого.

Ребёнка со старческими глазами, сидящего у часов.

Брата того, кого он убил.

Часы-Скрудж задрожали. Шестерёнки заскрежетали. Маятник забился быстрее.

ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!!!

И начал меняться.

* * *

Шестерёнки засветились.

Не золотым.

Зелёным.

Ярким, праздничным, рождественским зелёным светом, который разливался из самого сердца механизма.

Металл задрожал, смягчился, потёк как воск.

Бронза стала плотью.

Медь — кожей, тёплой и живой.

Сталь — костями, крепкими и настоящими.

Стрелки-руки округлились, обросли мышцами, пальцы проявились — длинные, сильные. Руки, которые могли обнять. Которые могли дарить.

Ноги-опоры выросли, стали человеческими — мощными, устойчивыми.

Грудь закрылась. Шестерёнки растворились в плоти — широкой, мускулистой, непокрытой. Но маятник остался. Не металлический. Живой. Бьющееся в центре груди сердце.

Тум-тум. Тум-тум.

Голова изменилась последней.

Римские цифры-корона растаяла, превратилась в волосы — тёмно-коричневые кудри, длинные, падающие на плечи.

Циферблаты-глаза моргнули. Стрелки исчезли. Появились зрачки — карие, тёплые, живые.

Черты лица проявились.

И я ахнул.

Потому что это было не лицо старого Скруджа.

Не изможденного узника.

Не скряги с морщинами жадности.

Молодое.

Лицо мужчины лет тридцати пяти. Может, сорока. Не больше.

Сильное. Открытое. С глазами, полными надежды, которую ещё не убили годы.

Скрудж, каким он был до.

До жадности. До одиночества. До разбитого сердца. До того, как потерял Белль. До того, как выбрал деньги вместо любви.

Лицо человека, который ещё мог любить.

Который помнил радость. Тепло. Рождество.

Лицо, которое Дух Прошлого показывал ему в видениях — и которое Скрудж потерял.

Но теперь вернулось.

Тело выросло. Стало огромным — три метра ростом, великан с широкими плечами и мощной грудью.

На плечи легла мантия — зелёная, простая, из грубой ткани, с белой меховой оторочкой по краям.

На голову опустился венок — из остролиста, ягод рябины, еловых веток. Он горел. Светился изнутри тёплым золотым светом, как рождественский светильник.

В правой руке материализовался рог изобилия — огромный, переполненный. Яблоки, апельсины, мандарины, орехи, конфеты, пряники — всё, что означало щедрость, изобилие, праздник.

В левой — факел. Длинный, с пламенем, которое пахло корицей, гвоздикой, ёлкой.

У ног появились тени. Двое детей — мальчик и девочка, худые, оборванные, жалкие.

Нужда и Невежество.

Как у Духа Настоящего в книге Диккенса.

Фигура выпрямилась во весь рост — огромная, сияющая, живая.

Вздохнула глубоко, грудью, в которой бился маятник-сердце.

Тум-тум. Тум-тум.

Открыла глаза — карие, молодые, весёлые.

Посмотрела на нас.

И засмеялась.

Громко. Радостно. Раскатисто. Как смеются в Рождество, когда вся семья за столом, когда камин горит, когда подарки под ёлкой, когда на душе тепло и светло.

«ХО-ХО-ХО!!!»

Смех прокатился по библиотеке, отразился от стеллажей, заставил книги зашелестеть страницами.

Дух Настоящего Рождества.

Не Скрудж.

Но и Скрудж.

Новый. Возрождённый. Искупивший.

Ставший тем, кого убил.

Вернувшийся к себе — к тому себе, которого потерял пятьдесят лет назад.

Молодой. Любящий. Щедрый.

Живой.

* * *

Он опустил взгляд.

Увидел Духа Прошлого у его ног.

Ребёнка со старческими глазами.

Брата.

Смех оборвался.

Лицо Духа Настоящего (лицо молодого Скруджа) исказилось болью, виной, горем.

Он опустился на колени — огромный великан, ставший маленьким перед ребёнком.

Рог изобилия и факел опустились на пол.

Руки — большие, сильные, тёплые — потянулись к Духу Прошлого.

— Брат, — прохрипел Дух Настоящего, и голос был глубоким, но дрожащим. — Мой брат.. Я...

Дух Прошлого смотрел на него.

Детские глаза, полные древней боли.

Старческие глаза, полные детского горя.

Слёзы текли по щекам.

— Настоящее? — прошептал он. — Ты... ты вернулся?

— Не я, — Дух Настоящего покачал головой. — Я умер. Скрудж убил меня. Но он... — Голос сорвался. — Он стал мной. Искупил. Стал Часами. Отсчитывал Настоящее. Держал время. Пожертвовал собой. И... воскресил. Не меня. Себя. Того себя, которого ты помнишь. Молодого. Доброго. Любящего.

Он протянул руки:

— Позволь мне освободить тебя, брат. Пожалуйста.

Дух Прошлого смотрел на него долго.

Потом медленно кивнул.

Дух Настоящего коснулся пут безвременья.

Они рассыпались. Просто растаяли под его прикосновением — светом, теплом, прощением.

Ребёнок со старческими глазами поднялся на ноги.

Маленький. Хрупкий.

Перед огромным великаном в зелёной мантии.

Они смотрели друг на друга.

Прошлое и Настоящее.

Брат и брат.

Убитый и убийца, ставший воскресителем.

И Дух Прошлого сделал шаг вперёд.

Обнял Духа Настоящего.

Маленькими детскими руками обхватил огромную шею.

И заплакал.

Не от горя.

От облегчения.

Дух Настоящего обнял его в ответ — осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое и драгоценное.

И тоже заплакал.

Два Духа Рождества.

Воссоединённые.

Исцелённые.

Вернувшиеся домой.

Я стоял, глядя на них, и слёзы жгли глаза.

Морриган подошла, крыло обвило мои плечи, тёплое, мягкое.

Она тихо прошептала, протяжное «у» превратилось в мелодию:

— Ты сделал это, Лисёноу-ок. Ты спас их.

Я покачал головой:

— Не я. Скрудж. Он... он спас сам себя. И брата. Через жертву.

— Но ты дал ему-у шанс, — Морриган коснулась клювом моего уха (я вздрогнул от неожиданности, ухо дёрнулось). — Ты починил часы. Ты закрыл разломы. Ты привёл его сюда. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — Ты вспомнил, кто ты. И это позволило им исцелиться.

Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, сияющие в свете камина, на чёрный клюв, изогнутый в улыбке, на огромные зелёные глаза, полные тепла:

— А что теперь?

Морриган кивнула на Духов:

— Теперь... баланс восстанавливается.

И в этот момент в библиотеке появилась третья фигура.

* * *

Она не материализовалась.

Не вышла из портала.

Просто... была.

Словно всегда стояла в углу, в тени, и мы только сейчас её заметили.

Высокая. Худая. Закутанная в чёрный саван с капюшоном.

Лица не видно.

Только тьма под капюшоном.

И рука.

Костлявая. Бледная. Указывающая.

Дух Будущего Рождества.

Безмолвный Призрак.

Третий брат.

Он стоял неподвижно, указывая на Духов Прошлого и Настоящего, обнимающих друг друга.

И медленно кивнул.

Да.

Баланс восстановлен.

Три ипостаси Рождества воссоединены.

Дух Прошлого поднял голову, увидел Духа Будущего.

Улыбнулся сквозь слёзы:

— Брат. Ты тоже здесь.

Дух Будущего не ответил (он никогда не говорил).

Но протянул руку.

Дух Настоящего отпустил Прошлое, встал, подошёл к Будущему.

Взял его костлявую руку.

Сжал.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За проклятие. За Скруджа. За... возможность.

Дух Будущего кивнул снова.

И три Духа Рождества встали рядом.

Прошлое — ребёнок со старческими глазами.

Настоящее — великан в зелёной мантии с лицом молодого Скруджа.

Будущее — безмолвный Призрак в чёрном саване.

Они стояли в моей библиотеке, в междумирье, где время не течёт.

И мир вокруг них начал светиться.

* * *

Не ярко. Мягко.

Золотым светом, исходящим из самих Духов.

Прошлое светилось серебром — цветом памяти, ностальгии, того, что было.

Настоящее — золотом — цветом радости, жизни, того, что есть.

Будущее — тьмой, но не пугающей. Тьмой возможности, потенциала, того, что может быть.

Три света смешались.

Переплелись.

Стали одним.

Рождество.

И я понял.

Разломы закрыты.

Не потому, что я залатал их.

А потому, что Духи Рождества воссоединились.

Баланс восстановлен.

Прошлое, Настоящее, Будущее — снова едины.

Время исцелено.

Дух Настоящего повернулся ко мне.

Улыбнулся — молодой, тёплой улыбкой Скруджа, который ещё помнил любовь:

— Спасибо, библиотекарь. Маг. Хранитель миров. — Он поклонился. — Мы в долгу.

Я моргнул:

— Я... не...

— В долгу, — повторил Дух Прошлого, подходя. — Ты дал нам шанс. Вспомнил себя. Привёл брата домой.

Дух Будущего просто кивнул.

И протянул мне что-то.

Маленькое. Светящееся.

Я взял.

Это была... песчинка? Звезда? Искра?

Нет.

Момент.

Замороженный момент времени.

Я посмотрел на Духа Будущего вопросительно.

Он указал на моё сердце.

Понял.

Подарок.

Момент времени, который я могу использовать. Когда захочу. Как захочу.

— Спасибо, — прошептал я.

Дух Будущего кивнул в последний раз.

И три Духа Рождества начали растворяться.

Не исчезать. Возвращаться.

Туда, где их место.

К Рождеству.

К балансу.

К вечности.

Последним ушёл Дух Настоящего.

Он посмотрел на меня молодыми глазами Скруджа и подмигнул:

— Счастливого Рождества, Реджинальд Фоксворт Третий.

И исчез, засмеявшись.

Библиотека опустела.

Тишина.

Только дыхание меня и Морриган.

Я стоял посреди зала, держа искру времени в лапе, и чувствовал, как мироздание выдыхает.

Закончилось?

Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 9. Зеленая метка

«Этот и так всё пропьёт. Себе самому пригодятся. Не дам.»

---

Иван покачал головой, спрятал кошелёк поглубже и отвернулся.

Мужик нахмурился, сплюнул.

—Ах ты, жаба зелёная! — буркнул он. — Иди ты… квакай себе в болоте.

Иван встал, свистнул Шарику, и они быстро зашагали прочь, пока пьяный не передумал и не полез в драку.

— Не дал, — сказал Шарик одобрительно. — Правильно. Такой всё равно пропьёт.

---

Отошли подальше, сели на свободную лавочку у края площади. Иван пригорюнился, но делать нечего — надо дальше решать, как быть.

Смотрит он по сторонам. Автобусы один за другим подъезжают, дверями хлопают, людей забирают и привозят. У входа в здание автовокзала стоит стойка, полная ярких бумажек — глянцевые, с картинками. Кто проходит — берёт по одной, листает, кто в сумку кладёт, кто под ноги бросает.

Иван уже хотел отвернуться, да заметил — на соседней лавочке, прямо там, где только что сидел какой-то уехавший пассажир, осталась сложенная вчетверо такая же глянцевая бумажка. Точь-в-точь как те, что раздают у входа.

Он поднял, развернул. Оказалась карта города. Дома, улицы, парки — всё нарисовано мелко, но понятно.

Шарик сунул нос, понюхал и сказал:

— Туристическая, поди. Людям приезжим дают, чтоб не плутали. Видать, из старых запасов, когда ещё курорт тут был.

Пригляделся Иван — а на карте, поверх напечатанного, кто-то рукой чертил. Небрежно, торопливо, а видно — старался. И всего одна отметина: один из заводских цехов закрашен зелёным фломастером. Больше на карте ничего помечено не было — ни улиц, ни домов, только этот цех.

— Шарик, гляди-ка! — позвал он. — Тут кто-то цех этот зелёным закрасил. И больше ничего. Неспроста это.

Пёс наклонил голову, почесал ухо лапой.

— Кто-то из своих, видать, отмечал. А зачем — того не знаем. Может, тот цех и есть, куда нам надо.

Иван карту спрятал за пазуху, рядом с кошельком. Цех тот на карте отмечен — а что там, без языка не разберёшь. Вывески не прочитаешь, людей не расспросишь.

Вздохнул он тяжело.

— Шарик, — сказал Иван. — Тяжело мне с людьми. Не понимают они меня, а я их. Как бы научиться говорить по-человечьи?

Пёс приподнял ухо:

— Так учись, зелёный. Люди вон книжки читают, говорят, это лучший учитель. В книжке всё написано — и как слова говорить, и что они значат.

— Где ж я книжку возьму? — вздохнул Иван. — Деньги есть, да немного.

— Можно на рынок пойти, там всяким старьём торгуют. Книжки тоже бывают. А можно тут недалеко в будку телефонную — люди её для книг приспособили, бесплатно оставляют. Кто прочитал — другому оставляет. Там и даром взять можно.

Задумался Иван-царевич. И правда, книга — лучший учитель. Только где её взять?