Полковник Аристарх Бульонов появился в банке «Золотой Депозит» ровно в десять утра — то есть на двадцать минут позже, чем его ждали, и на сорок минут раньше, чем успела убраться уборщица.
Последнее обстоятельство имело значение.
Управляющий, господин Пфайфер, семенил рядом и нервно теребил галстук.
— Ячейка номер сорок семь, — говорил он, — арендована господином Клюквиным. Вчера вечером он обнаружил пропажу. Триста тысяч наличными. Замок не взломан. Персонал клянётся. Камеры показывают — никто посторонний в хранилище не входил. Полковник, это мистика!
Полковник не ответил. Он стоял у входа в хранилище и медленно, с чувством, вдыхал.
— Простите? — Пфайфер проследил за его взглядом. Взгляда не было — были закрытые глаза и слегка раздутые ноздри.
— Не мешайте, — спокойным голосом ответил полковник.
В хранилище пахло несколькими историями сразу. Стальными стенами — как и должно быть. Господином Клюквиным — дорогой одеколон «Адмирал», сыр бри и тревога. Уборщицей — хлоркой и тайным курением в подсобке. Охранником у двери — казённое сукно, столовая и совершенно невинная совесть.
А ещё — совсем слабо, почти призрачно — ванилью.
Полковник открыл глаза.
— Кто из сотрудников пьёт ванильный латте?
Пфайфер растерялся.
— Ну... Леночка из клиентского отдела, наверное. Она всегда с кофе...
— Леночка имеет доступ в хранилище?
— Разумеется нет! Только я, старший кассир Боровой и охрана.
— Боровой пьёт ванильный латте?
— Борово-о-ой? — Пфайфер как будто ему предложили представить бегемота на велосипеде. — Боровой пьёт чай. Без сахара. Принципиально.
— Пригласите Леночку и принесите отчеты пожарной безопасности и системы сигнализации.
* * *
Леночка оказалась молодой женщиной с лицом человека, которому есть что скрывать, но который наивно полагает, что это незаметно.
Полковник предложил ей сесть. Сам остался стоять, держа папку с бумагами — не из театральности, просто в кресло было неудобным, а спина уже совсем не та.
— Вы вчера вечером задержались на работе?
— Нет, — сказала Леночка. Слишком быстро.
— Хранилище находится рядом с серверной. Серверная рядом с пожарным выходом. Пожарный выход вчера в восемнадцать сорок открывался — в журнале есть отметка датчика. Официально — ложное срабатывание. — Полковник помолчал, разглядывая бумаги. — Ваш кофе пахнет ванилью.
Леночка посмотрела на свой стакан так, будто он её предал.
— Я просто... я забыла зарядку от телефона. Вернулась за ней.
— Через пожарный выход?
— Парадный уже закрыли.
— Понятно. — Полковник повернулся к Пфайферу. — Проверьте, нет ли у Леночки доступа к мастер-ключу от пожарного выхода. Такой ключ обычно висит в щитовой. Щитовая, если не ошибаюсь, смежная с хранилищем.
Пфайфер медленно белел.
— Но... но как она вскрыла ячейку?
— Никак. — Полковник опустил голову и рассмотрел свои лапы с видом человека, которому не привыкать к разочарованиям. — Ячейку вскрыл Боровой. Леночка была курьером. Я чувствую его одеколон на её рукаве — «Мужской характер», подделка за семьдесят рублей, можно купить во втором хозяйственном. Они давно знакомы.
В хранилище стало очень тихо.
— А деньги? — прошептал Пфайфер.
— Деньги у Борового. Скорее всего, дома. Или, в другой ячейке — но уже не в вашем банке. У него простая логика: украсть там, где работаешь, и спрятать там, где тебя не знают.
Полковник взял трость и двинулся к выходу. У двери остановился.
— Ах да. Уборщица курит в подсобке номер три. Вы, вероятно, об этом знаете. Но на случай, если нет — она там оставила окурки и сейчас ведёт весьма поучительный разговор по телефону. К делу не относится, но тоже небезынтересно.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Спина болела. На улице пахло осенью, жареными каштанами и чьей-то чужой собакой.
Последнее было несколько оскорбительно.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Дело закрыто. Боровой задержан. Леночка сотрудничала со следствием. Пфайфер сменил замки и уволил уборщицу — по другой статье.
Потери были умеренными. Стороны придерживались первоначальных позиций. Метеорологическая обстановка оценивалась как удовлетворительная.
— Сектор занят, — доложил Первый.
— Принято, — ответил Второй и скорректировал курс на четыре градуса восточнее.
Переговоры зашли в тупик ещё накануне.
— Предлагаю разделить объект, — сказал Первый.
— Объект неделим, — сказал Второй.
На этом переговоры были завершены. Обе стороны вернулись на исходные позиции.
Природа объекта в официальных сводках не уточнялась. Упоминались лишь его стратегическое значение, координаты и характеристики поверхности. Характеристики были засекречены.
Утром Первый предпринял обходной манёвр с севера. Второй заблокировал направление. Контакт длился одиннадцать секунд. Потерь не было. Царапина на корпусе Первого была занесена в журнал как «незначительное повреждение в ходе позиционных действий».
Объект по-прежнему оставался нейтральным.
В 14:47 поступил сигнал внешней инстанции. Обе стороны одновременно его проигнорировали.
— Ты уступишь, — передал Первый.
— Нет, — передал Второй.
Ситуация оставалась патовой. В сводках это называлось «оперативной паузой».
* * *
Вечером вмешалась третья сторона.
— Блин, опять они у коврика зависли! — произнёс мужской голос.
Обе единицы были перемещены в разные зоны. В районе объекта была развёрнута новая единица.
* * *
Петр Иванович был очень доволен новым роботом-пылесосом.
Меня зовут Гррх. Можно просто Гррх — фамилии у троллей не приняты, потому что большинство троллей не доживает до возраста, когда фамилия становится нужна. Я дожил. Это уже кое-что говорит обо мне. Люди при виде меня делают три вещи: кричат, бегут и роняют что-нибудь ценное. Маги делают четыре: кричат, бегут, роняют посох и потом пишут в академическом журнале статью «К вопросу о примитивном интеллекте тролльего вида». Я эти статьи читал. В последней было семнадцать орфографических ошибок и одна фактическая — автор перепутал базальт с гранитом. Элементарное отличие, если знать геологию. Автор, судя по всему, не знал. Автором был ректор Академии Магии и Волшебства Дирграйс, досточтимый магистр Умбрус Мраккроу, кавалер Ордена Пылающего Знания и обладатель мантии с золотой вышивкой, которая стоит дороже деревни среднего размера. Я живу под мостом. Жил... Мост снесли в среду. Я знаю, что в среду, потому что по средам, ранним темным утром, через мост ходил булочник Томас с лотком, и именно его вопль «А куда делся мост?!» разбудил меня в шесть утра. Томас весил примерно столько же, сколько его лоток, и в воде не утонул — просто промок и обиделся. Я его вытащил. Он сказал что-то, что можно принять за «спасибо» и убежал, не оглядываясь. Это был самый содержательный разговор за последние три недели. Вместо моста была табличка на колышке. Я её прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что решил, что ошибся. Не ошибся. «По указу Его Величества и во исполнение Градостроительного Уложения года Семнадцатого, параграф сорок два, пункт «в», строение, не имеющее законного владельца и не состоящее на учёте в Реестре Сооружений Королевства, подлежит сносу как самовольная постройка. Мост снесён. Взамен будет возведён новый, лицензированный, с надлежащим троллем. Приносим извинения за неудобства». Надлежащим троллем... Я долго смотрел на эти два слова. Потом подумал: интересно, какой тролль надлежащий? Есть ли у него диплом. Читал ли он Уложение года Семнадцатого — потому что я читал, и там, в пункте «г», чётко сказано, что сооружение, простоявшее более ста пятидесяти лет, автоматически переходит в статус исторического объекта и сносу не подлежит без решения Королевского Совета и личной подписи Его Величества.Я взял табличку, свернул её в трубочку (да, табличка деревянная, но я всё-таки магическое создание. Некоторые мелкие фокусы мне доступны), положил в котомку и пошёл к королю. До столицы было четыре дня пути. Если верить «Путеводителю по странам и деревням» за позапрошлый год. Мост я строил сто восемьдесят лет назад из базальта, который сам и тесал, и в замковый камень положил записку с формулой нагрузочного распределения — на случай, если потомки захотят понять, почему он до сих пор стоит. Стоял... До среды. Я шёл по дороге и думал об этом дольше, чем следовало бы. Мост — это просто камень. Камень не обижается, когда его сносят. Наверное, и мне не стоило. Но всё равно мне было как-то нехорошо в районе того места, где у людей находится грудь. * * *На второй день пути я наткнулся на инквизицию. Их было семеро, в белых балахонах с красными знаками, и они жгли книги на деревенской площади. Книги горели хорошо — сухие, видимо, хранились в правильных условиях. Я остановился и посмотрел на названия тех, что ещё не успели бросить в огонь. «Натурфилософия камня и металла». «Трактат о движении небесных сфер». «Основы лекарственного травоведения».— Ересь, — сказал главный инквизитор, заметив моё внимание. Он был маленький, розовощёкий, ну прям поросёнок, и очень уверенный в себе — опасное сочетание. — Отойди, чудище. Не мешай священному делу.— Это учебники, — сказал я.— Это соблазн разума, — сказал он. — Разум ведёт к гордыне. Гордыня ведёт к ереси. Ересь ведёт к костру. Логика проста.— Логика есть, — согласился я. — Но с первым шагом проблема. Учебники ведут к знанию. Знание — к пониманию. Понимание — к тому, что люди перестают бояться темноты. Людей, которые не боятся темноты, сложнее убеждать жечь книги. Инквизитор покраснел. Это у них, кажется, тоже профессиональный навык.— Взять его! — скомандовал он своим шестерым. Шестеро его коллег посмотрели на меня. Я четыре метра ростом и вешу примерно две телеги с камнем. Шестеро инквизиторов подумали и не сдвинулись с места. Я собрал книги — те, что ещё не сгорели, — сложил в котомку поверх таблички, вежливо кивнул инквизитору и пошёл дальше. Он что-то кричал мне в спину про анафему. До чего же у него хороший голос, поставленный. Жаль, что содержание не соответствовало форме. * * *На третий день дорогу перегородили разбойники. Их было двенадцать, они вышли из леса с большим энтузиазмом и арбалетами, и главный — рослый, с шрамом через всё лицо — сказал, правда как-то натянуто: «Кошелёк или жизнь», что является классикой жанра, но не отличается оригинальностью.— Кошелька нет, — сказал я. — Жизнь, в общем, имеется, но вам с ней делать нечего. Шрам посмотрел на мои четыре метра. Посмотрел на арбалеты своих людей. Провёл в уме какие-то расчёты.— А что в котомке?— Книги. Градостроительное Уложение, приказ о сносе моста в трубочке. Травник четырнадцатого века, редкий. Шрам моргнул.— Травник?— Редкий, — повторил я. — Там глава о лечении ран с нагноением. Судя по вашей щеке, вам бы она пригодилась лет десять назад. Молчание получилось неловким. Шрам потрогал шрам.— Мы просто... — начал он.— Я знаю, что вы просто. — Я сел на придорожный камень, потому что ноги всё-таки устали. — Расскажите мне лучше, почему двенадцать взрослых мужчин стоят в лесу с арбалетами, угрожая своей жизни троллем, вместо того, чтобы делать что-нибудь полезное. Это был риторический вопрос, но они ответили. Оказалось — неурожай, налоги, лорд Виттен поднял оброк в третий раз за год, деваться некуда. Обычная история, которую я слышал раз сто за свои триста лет, и она не становилась лучше от повторения. Я дал им травник почитать до утра, объяснил, какие три параграфа Уложения нарушает лорд Виттен, и велел написать жалобу в Королевский Суд. Они смотрели на меня так, будто я предложил пожаловаться на гравитацию.— Королевский Суд для таких, как мы, не работает, — сказал Шрам.— Работает, если жалоба составлена правильно, — сказал я. — Параграф восемнадцать, пункт «д». Коллективное обращение не менее десяти подписантов. Вас двенадцать.— Мы не умеем писать. Я вздохнул. Достал из котомки обгоревший по краям лист от натурфилософии — чистая сторона ещё годилась — и написал жалобу сам. Они подписались крестами. Я объяснил, куда нести. Утром они вернули травник и дали мне хлеба и сыра. Шрам долго смотрел мне вслед — я оглянулся один раз. Не знаю, подали ли они жалобу. Хочется думать, что да. Наверное, это называется оптимизмом. У троллей он встречается редко, и не зря. * * *К вечеру третьего дня я услышал дракона раньше, чем увидел. Дракон летел на деревню — небольшой, лет двести, не старше, из горных, судя по окрасу. Молодой и голодный, что является плохим сочетанием в любом виде. Рыцари его уже встретили — двое лежали в поле, живые, но в помятых доспехах, третий пытался перезарядить арбалет дрожащими руками. Дракон летел низко. Я взял дубину (я всегда хожу с дубиной, это не агрессия, это просто полезный инструмент) и прикинул угол. Триста лет живёшь рядом с рекой, учишься считать траектории. Бревно, брошенное против течения, чтобы сломать затор. Камень, пущенный в прыжке, чтобы сбить яблоки. Он шёл достаточно низко над дорогой, намереваясь сжечь рыцаря. Я бросил дубину. Дракон упал в поле с таким звуком, как будто с неба свалился очень недовольный холм. Полежал. Поднял голову. Посмотрел на меня с выражением, которое я понял хорошо — примерно так же смотрит любой, кого неожиданно ударили. Не больно, но обидно.— Лети обратно в горы, — сказал я ему. — Здесь тебе делать нечего. Деревня маленькая, овец немного, зимой сюда всё равно никто не ходит. Найди себе пастбище подальше и побольше. Дракон наклонил голову в недоумении.— Я не шучу, — сказал я, подняв дубину с дороги. — И дубина ещё при мне. Дракон подумал, расправил крылья и полетел обратно в сторону гор. Не быстро — с достоинством, насколько это возможно после того, как тебя сбили дубиной в воздухе. Рыцарь с арбалетом подошёл ко мне. Молодой, лет двадцати, забрало поднято, лицо белое.— Ты... — начал он.— Дубина и геометрия, — сказал я. — Ничего сложного.— Ты спас деревню.— Я шёл мимо и сделал очевидное. — Я поднял котомку. — Где у вас тут дорога на столицу? Он указал. Я пошёл. За спиной долго стояла тишина, потом зашумели — деревенские выходили смотреть на помятых рыцарей и вмятину от дракона в поле. Кто-то кричал что-то радостное. Это был хороший звук. Я нёс его с собой ещё часа два, пока он не истаял. * * *Столица встретила меня воротами и стражей. Стража посмотрела на меня. Я посмотрел на стражу.— По делу, — сказал я. — К королю. Градостроительное Уложение, параграф сорок два. Они пропустили. Не потому что поверили, они всё равно ничего не поняли, — просто никто не хотел выяснять, что будет, если меня не пропустить. Королевский дворец оказался большим и помпезным, с колоннами, коврами и чиновниками, которые загораживали дорогу профессионально, как будто это их основная обязанность. Меня передавали от одного чиновника к другому шесть раз, каждый объяснял, что приём у Его Величества требует предварительной записи, соответствующего звания, надлежащего вида и рекомендательного письма минимум от двух пэров королевства. На шестом я достал из котомки Градостроительное Уложение — полное, семьсот страниц, я прихватил его из городской библиотеки ещё лет сорок назад — открыл на нужной странице и положил на стол.— Параграф шестьдесят один, пункт «а», — сказал я. — Любой подданный королевства вправе обратиться к монарху напрямую при наличии имущественного спора с королевской администрацией. Снос моста — имущественный спор. Я подданный королевства. Формально. Чиновник посмотрел на страницу. Потом на меня. Потом снова на страницу.— Троллей в реестре подданных нет, — сказал он осторожно.— В реестре исключений их тоже нет, — отрезал я. Меня пропустили. Тронный зал оказался неожиданно скромным внутри — снаружи колонны обещали больше помпезности. Трон был хороший, старый, явно работа великого мастера. На троне сидел король. Я остановился. Король был огром. Не метафорически — настоящим огром, два с половиной метра, широкие плечи, серовато-зелёная кожа, которую не скроет никакой бархат. Молодой, лет семидесяти, по огрским меркам — почти мальчик. На коленях у него лежала открытая книга. Он её читал и, когда я вошёл, он не сразу поднял голову. А когда поднял — в глазах было то выражение, которое я привык видеть у людей, оторванных от чтения в неподходящий момент. Лёгкое раздражение. Потом — любопытство.— Тролль, — сказал он. Не вопрос, просто констатация.— Тролль, — подтвердил я. — У меня имущественный спор с королевской администрацией. Параграф шестьдесят один.— Знаю этот параграф, — сказал он. — Садись. Кресла в зале были не рассчитаны на мои габариты, но у стены стоял каменный постамент от какой-то убранной статуи. Я на него и сел. Король смотрел с тем выражением, которое я за триста лет научился читать хорошо — человек, которому давно не с кем говорить по-настоящему.— Что за спор? — спросил он. Я достал табличку из котомки, развернул и положил на пол перед троном. Он встал, подошёл, прочитал. Потом сказал слово, которое в тронных залах обычно не говорят, но которое точно соответствовало ситуации.— Они снесли мост по пункту «в», — сказал я, — проигнорировав пункт «г» того же параграфа.— Я вижу, — сказал он. Помолчал. — Мост стоял сто восемьдесят лет?— Да. Я лично строил. Из базальта. Он смотрел на меня долго — не так, как смотрят люди, когда видят тролля. Иначе. Как смотрят, когда видят что-то неожиданно интересное.— Ты знаешь Уложение наизусть? — спросил он.— Не только его, — сказал я. Он вернулся к трону, сел, взял книгу, закрыл, отложил. Посмотрел на обложку. Потом на меня.— У меня советников много, — сказал он. — А умных нет. Ты не хочешь остаться? Послужишь сохранению мостов от таких происшествий. Я подумал о реке. О том, как в ней отражается небо по утрам. О базальтовых плитах, которые сейчас, наверное, лежат где-то в отвале и ни о чём не думают — камень не думает, в отличие от меня.— Мост восстановят? — спросил я.— Завтра же подпишу указ.— Тогда, — сказал я, задумавшись, — в принципе можно поговорить. Мы говорили до полуночи. Он оказался неплохо образован — для огра, для короля, для кого угодно вообще. Читал то, что читать не принято. Задавал вопросы, на которые не ждал простых ответов. Иногда спорил — неправильно, но честно, что ценнее правоты. Около полуночи он спросил:— Тебя не смущает, что тебя будут бояться в коридорах?— Меня и раньше боялись, — сказал я. — Под мостом это было менее полезно. Он усмехнулся. Первый раз за вечер — по-настоящему, не вежливо.— Тогда добро пожаловать на королевскую службу, — сказал он. — Жалование, покои, доступ к библиотеке.— Библиотека важнее, — сказал я.— Знаю, — сказал он. — У меня там восемь тысяч томов и никто их не читает. Это было, пожалуй, самое печальное, что я услышал за всю дорогу. Включая разбойников. Я остался. Мост отстроили через месяц — из известняка, потому что королевские строители не знали, как работать с базальтом. Я написал им инструкцию. Они её не читали. Известняк простоит лет пятьдесят, не больше. Но это уже чужая проблема. Точнее, ближайшие пятьдесят лет — не моя. У меня теперь есть восемь тысяч книг и один собеседник, который не убегает. Для тролля — неплохо.
Это стало привычкой — такой же привычкой, как горн и медвежья шапка и чай, который она заваривала ещё до того, как окончательно просыпалась. Меч ждал на верстаке. Двор в половине шестого был холодным и серым — октябрь уходил достойно, не торопясь, оставляя за собой иней на мощёных плитах и тот особый запах, который бывает только в последние дни осени, когда воздух уже почти зимний, но ещё не совсем.
Стефани вышла во двор.
Встала в стойку.
Шаг — нога — корпус — рука.
Она делала это уже несколько недель, каждое утро, и разница была видна — не ей, она не умела оценивать себя со стороны, но Крайт на последнем занятии сказал «лучше» таким тоном, каким говорят о вещи, которая стала заметно лучше, а не просто чуть-чуть.
Выпад. Возврат. Снова.
— Можно? — спросил голос.
Она обернулась.
Это была не Дара — Дара всегда приходила с кружкой. Это был Веттер — один из первокурсников из корпуса Огня, широкоплечий парень, который на физкультуре всегда бежал рядом с ней и никогда не жаловался на темп.
— Смотреть можно, — сказала Стефани. — Мешать — нет.
— Я не мешать, — сказал Веттер. — Я тоже. — Он показал собственный меч — стандартный учебный, не утяжелённый. — Можно рядом?
Стефани смотрела на него секунду.
— Можно, — сказала она.
Через пять минут пришли ещё двое.
Через десять — Дара с кружкой, которая посмотрела на компанию с видом человека, который пришёл по одному делу и обнаружил совершенно другое.
— Это что? — спросила она.
— Утренняя тренировка, — сказала Стефани.
— Их тут... — Дара считала. — Пятеро.
— Шестеро, — поправил кто-то сзади.
Дара посмотрела на кружку в своей руке. Потом на мечи. Потом вздохнула — с тем особым вздохом человека, принимающего неизбежное.
— Подождите, — сказала она. — Я схожу за мечом.
— У меня лежит в кузне отремонтированный.
* * *
На зарядку они пришли всем составом.
Кестер стоял у входа во двор — с горном, с записной книжкой, в своей обычной позиции. Посмотрел на группу. Пересчитал. Посмотрел на браслеты — не только у Стефани, но и у Дары, Томаса, Эрика и пятерых первокурсников, которые явились с собственными утяжелителями — кто с браслетами, кто с мешочками песка, пришитыми к поясу, кто с чем.
Записная книжка открылась.
— Добровольно? — спросил Кестер.
— Добровольно, — сказал Веттер за всех.
Кестер что-то записал.
— Бег. Шесть кругов сегодня.
Несколько человек тихо охнули. Кестер не обратил внимания.
Ту-тууууум.
Они побежали.
Стефани бежала в своём обычном темпе — ровном, длинном, том, который можно держать часами. Рядом пыхтел Веттер — он явно привык к коротким усилиям, а не к длинным. Томас бледнел к четвёртому кругу, но держался. Дара бежала легче, чем обычно — она что-то делала с воздухом вокруг себя, и Эрик, бежавший рядом, смотрел на это с профессиональным интересом и явно планировал что-то записать.
— Дара, — сказал Эрик на пятом круге.
— Что?
— Ты используешь магию при беге.
— Нет.
— Давление воздуха вокруг тебя распределено неравномерно.
— Это просто ветер.
— Ветра нет.
Пауза.
— Я не специально, — сказала Дара. — Это особенность магии света.
— Я понимаю, — сказал Эрик. — Это интересно.
После шестого круга — упражнения, потом Кестер объявил свободное время. Кестер подошёл к Стефани последним.
— Завтра каникулы, — сказал он.
— Да.
— После каникул — добавим седьмой круг.
Стефани посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она.
Кестер кивнул и пошёл к следующей группе. Стефани смотрела ему вслед и думала, что седьмой круг — это не наказание. Это следующий шаг. Он просто сказал «следующий шаг». Это было правильно.
* * *
За завтраком в столовой было шумнее, чем обычно.
Последний день перед каникулами — это особое состояние, которое Стефани раньше не знала, потому что в Айнбруке не было академии и не было каникул, а просто была жизнь, которая шла своим чередом. Здесь же двести с лишним студентов одновременно переходили из режима «учёба» в режим «домой», и это создавало особый шум — радостный, немного хаотичный, с тем ощущением лёгкости, которое бывает, когда снимаешь рюкзак после долгой дороги.
Дара говорила про Оврин.
— Оврин — это не просто праздник урожая, — говорила она, размахивая вилкой. — Это целый день и целая ночь. Сначала — дневные торги. Все продают последний урожай, все покупают запасы на зиму. Потом — вечером — большой костёр. Соломенный Хранитель горит, это значит, что урожай принят, земля отдохнёт до весны.
— Соломенный Хранитель? — спросил Томас, который не особо интересовался праздниками.
— Чучело такое, большое. Его делают из соломы от последнего снопа. Украшают. Вечером сжигают — это благодарность. — Дара улыбнулась. — Это очень красиво. Маги света и огня делают огненные фонари, они летят вверх вместе с дымом. Сотни фонариков.
— Магические? — спросил Эрик.
— Бумажные, с огнём внутри. Маги поджигают. Маги воздуха помогают лететь. Остальные просто смотрят и радуются.
— Люблю Оврин, — сказала Стефани. — Особенно ярмарку.
— А что тебе нравится из того, что продают?
— Металл, — сказала Стефани.
Дара засмеялась.
— Что? — сказала Стефани.
— Ты сказала это так, — начала Дара, — как будто металл — это лучшее, что можно продавать на празднике урожая.
— Это лучшее, что можно продавать на любой ярмарке, — сказала Стефани.
Томас что-то написал в блокноте рядом с тарелкой.
— Что ты пишешь? — спросил Эрик.
— Наблюдение, — сказал Томас. — «Ценностная иерархия коррелирует с профессиональной идентичностью. Для Стефани металл — базовая единица ценности в любом контексте».
— Это не наблюдение, — сказала Стефани. — Это просто правда.
— Именно поэтому это ценное наблюдение, — сказал Томас.
Эрик согласно кивнул.
Стефани посмотрела на них обоих.
— Вы оба домой едете? — спросила она.
— Да, — сказал Томас. — До Айнбрука вместе, потом, всей семьей на север, к родственникам.
— Я на юг с родителями, — сказал Эрик. — Там сейчас интересные атмосферные явления над побережьем.
— Ты едешь на каникулы изучать атмосферные явления? — спросила Дара.
Эрик подумал.
— Да.
* * *
Урок географии был последним перед обедом.
Ора Далт пришла с большой картой — той самой, которую обычно вешала только для важных тем. Карта была старой, с потёртыми краями и цветными пометками, которые явно добавлялись разными людьми в разное время.
— Сегодня, — сказала она, — мы закрываем тему политической географии первого курса. Семь герцогств, их расположение, торговые пути и административные центры. — Она развернула карту. — Это то, что любой образованный житель Империи должен знать наизусть.
Стефани смотрела на карту и думала о металле. Конкретно — о том, что северные провинции закрываются на зиму, и если академия получает металл оттуда, нужен запас. Она уже написала письмо Грауту с вопросом о поставщиках, но ответа ещё не было.
— Герцогство Восточная марка, — говорила Ора Далт, — граничит с герцогством Айнвальд на севере и с...
Восточная марка. Это там, где рудники. Железо и медь, если я правильно помню с прошлого урока.
— Нынешний правящий дом — Кассель-Олдридж, — продолжала Ора Далт.
Стефани подняла взгляд от блокнота.
Кассель-Олдридж. Двойная фамилия. Мама объясняла — три причины: асимметричный брак, признанный бастард, возвышение за заслуги. Кассель — это граф Кассель, отец Дориана. Олдридж — это... Восточная марка. Герцогство. Что-то в этом важное, но непонятно что. Политика. Наследование.
Она посмотрела на карту.
Что-то про титулы и переходы — она слышала краем уха что-то об этом, но, когда именно это было важным, она думала о металле или о чертеже, или о чём-то ещё, что было конкретным и понятным.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала Ора Далт. — Вы можете назвать административный центр Восточной марки?
Стефани посмотрела на карту.
— Вот этот город? — спросила она, указав на точку у восточной границы герцогства.
— Верно, — сказала Ора Далт. — Маркенбург. — Пауза. — Вы смотрели на карту, а не на конспект.
— Я читаю карты лучше, чем конспекты, — сказала Стефани. — Карта — это как чертёж. Сразу видно, что где.
Ора Далт посмотрела на неё с тем выражением преподавателя, который получил правильный ответ неожиданным способом.
Потом закрыла этот вопрос в голове — не потому, что неинтересно, просто сейчас неактуально — и вернулась к вопросу о металлических поставках.
* * *
Последним уроком дня был самоконтроль.
Крас ждала её в аудитории семь — как всегда, у окна, как всегда, с тем выражением человека, который уже знает, что произойдёт, и ждёт, когда произойдёт.
— Перед каникулами, — сказала она, когда Стефани вошла и села, — я хочу дать вам кое-что, с чем можно работать дома.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Сначала — итог последних занятий. — Крас прошлась по аудитории медленно, как всегда. — Вы научились ловить момент между словом и реакцией. Не всегда — но чаще. — Пауза. — Это первый шаг. Второй шаг — научиться делать с этим моментом что-то полезное.
— Что именно?
— Сейчас покажу.
Она остановилась напротив Стефани.
— Когда кто-то говорит слово, на которое у вас есть рефлекс, — сказала Крас, — внутри вас поднимается что-то. Энергия. Намерение. Импульс. Вы это чувствуете?
— Да.
— Этот импульс — это не враг. Это ресурс. — Крас говорила ровно, методично. — Сейчас вы его подавляете — останавливаете и ждёте, пока пройдёт. Это правильно как первый шаг. Но есть шаг второй: не подавить, а перенаправить.
— Куда?
— Куда нужно. — Крас посмотрела на неё. — У вас почти пустые каналы. Но у вас есть видение — оно работает. Когда поднимается импульс, вместо того чтобы его гасить, попробуйте направить его туда. В видение. Посмотреть на что-то вокруг — на материал, на структуру. Использовать энергию импульса для работы восприятия.
Стефани думала.
— Это как... — начала она. — Это как перенаправить поток воды. Вместо того чтобы перекрыть.
— Именно, — сказала Крас.
— Но у меня нет воды. У меня почти пустые каналы.
— У вас есть то, что есть. Даже маленький поток можно направить. — Крас встала рядом. — Попробуем?
— Да.
— Вот этот кусок металла. — Она положила на стол небольшой образец стали. — Я скажу слово. Вы поймаете момент, почувствуете импульс — и вместо того чтобы его гасить, направите его в руку. Посмотрите на структуру.
— Готова, — сказала она.
Крас выдержала паузу.
— Малышка Стефани, — сказала она.
Импульс поднялся — знакомый, моментальный, тот самый, который она уже научилась ловить. Горячий. Направленный.
Стефани поймала его.
И вместо того, чтобы гасить — толкнула в глаза, направив взгляд на руку, которая держала кусок металла.
Видение вспыхнуло ярче обычного — на секунду, только на секунду — и она увидела металл так чётко, как не видела раньше. Зерно, структуру, маленькое включение у правого края, которое она обычно видела, как размытое пятно, а сейчас увидела точно.
Потом всё вернулось к обычному уровню.
Стефани выдохнула.
— Получилось? — спросила Крас.
— Да, — сказала Стефани. — На секунду. Видение стало ярче.
— Хорошо. — Крас взяла металл обратно. — Это принцип. На каникулах — практикуйте. Не ищите повода для раздражения, — она чуть улыбнулась, — просто, когда оно возникает само, пробуйте перенаправить. Куда угодно — в видение, в руки, в слова.
— В слова?
— «Я не малышка» вместо кулака, — сказала Крас. — Это тоже перенаправление. Вы это уже делаете. Просто не знали, что это называется так.
Стефани смотрела на неё.
— А если не получается? — спросила она.
— Тогда не получается, — сказала Крас просто. — Это навык. Навыки надо тренировать. — Пауза. — Вы помните, сколько раз повторяли выпад, прежде чем он получился правильно?
— Много, — сказала Стефани.
— Вот.
Стефани кивнула. Это был честный ответ. Не «всё получится» и не «старайся». Просто: это навык, навыки требуют повторения, вот как повторять.
Она встала.
— Спасибо, — сказала она.
— Хороших каникул, — сказала Крас. — Напишите наблюдения, если будет время.
— Напишу.
* * *
Дилижанс отходил в четыре часа пополудни.
Станция академии была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске. Здесь было людно — первый курс, второй, третий, все разъезжались по домам, и станция, которая в обычные дни принимала одну-две повозки в день, сейчас справлялась с целым потоком.
Стефани пришла с сумкой — той самой, с которой приехала. Плюс блокноты, плюс книги от Мирны Олдт и коменданта второго шпиля, плюс мешочек с мхом-железняком, который она хотела попробовать в закалочном растворе дома, в кузнице Грюнвальда. Медальон — восемнадцатый, тот самый — на шее. Шапка с медвежьими ушками — в сумке, для сна в дороге.
Дара прибежала последней — как обычно, в последнюю минуту, с двумя сумками и шляпной коробкой, которую она держала так, как держат что-то драгоценное.
— Успела! — объявила она.
— Едва, — сказал Томас.
— Но успела, — повторила Дара с достоинством. — Это главное.
Они сели в дилижанс — те же четыре места, что и тогда, два месяца назад, только теперь это был не дилижанс незнакомцев, а дилижанс людей, которые знали, как кто сидит и кто будет читать, а кто говорить, и кто откроет записную книжку через пять минут после отправления.
Эрик открыл записную книжку через четыре.
— Эрик, — сказала Дара.
— Я записываю наблюдения, — сказал он.
— Мы едем домой.
— Я знаю. Это и есть наблюдение.
Дилижанс тронулся.
Академия начала уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее. Семь шпилей. Серый камень с рунными вязями. Западный флигель — её флигель, с новой дверью, которую она покрыла кованной защитой. Библиотечный корпус с окном, в котором почти всегда горел свет.
Стефани смотрела, пока академия не скрылась за поворотом дороги.
Потом отвернулась.
За окном — осенние поля, голые деревья, небо низкое и серое, то самое октябрьское небо, которое не торопится становиться ноябрьским.
— Расскажи еще про Оврин, — попросила она Дару. — У тебя интересно получается.
Дара оживилась немедленно.
— Значит, так, — начала она. — Всё начинается утром, с торговых рядов. Соломенный Хранитель стоит в центре площади с самого рассвета — его делают накануне, всей деревней или кварталом. Я один раз плела ему косу, мне было девять лет, и коса получилась кривой, но все сказали, что это к урожаю.
— Соломенное чучело — это от чего традиция? — спросил Томас.
— Старая, — сказала Дара. — Очень старая. Говорят, ещё до магии — люди делали Хранителя, чтобы земля видела: мы помним, что ты дала. Потом магия пришла, а традиция осталась. — Она пожала плечами. — Хорошие традиции остаются.
— А фонарики? — спросил Эрик.
— Фонарики — это уже позже. Когда маги стали частью праздников. Бумажные фонари на деревянном каркасе, внутри — свеча. Маги огня или света поджигают, маги воздуха помогают подняться. Их запускают вечером, когда горит Хранитель. — Дара смотрела в окно. — Они летят вверх, и выглядит это как... как будто земля отпускает всё лишнее, все беды и ненастья. И оно уходит в небо.
В дилижансе помолчали.
Стефани смотрела в окно на голые деревья и думала о кузнице. О том, как пахнет горн Грюнвальда — немного иначе, чем её горн во флигеле, потому что у него уголь другой, и меха старые, с особым звуком. О медальонах на стене — семнадцать штук, которые он нашёл сам и повесил. О том, что мама, наверное, уже готовит что-то на кухне, и пахнет оттуда лавандой и зверобоем. О папе, который скажет что-нибудь про апперкот или попробует дать пару новых уроков рукопашного боя.
* * *
Айнбрук встретил их запахом дыма и пирогов.
Не одновременно — сначала дым, потому что город готовился к Оврину и где-то уже жгли сухие ветки и прошлогоднюю солому, а потом запах пирогов, потому что станция была рядом с пекарней, и пекарня работала в полную силу перед праздником.
Дилижанс остановился.
Дара немедленно начала доставать шляпную коробку — ту самую, которую она всё путешествие держала на коленях, потому что в багаж не доверяла.
— Дара, — сказал Томас.
— Я просто надену, — сказала Дара. — Мы не в академии, здесь можно.
Она открыла коробку. Достала шляпу — широкополую, с лентой, ту самую, которую академия видела ровно один раз в первый день физкультуры, после чего Кестер сказал «снять», и шляпа ушла в коробку на весь семестр.
Надела.
Шляпа немедленно съехала на глаза.
— Вот, — сказала Дара из-под полей. — Вот теперь хорошо.
— Ты ничего не видишь, — сказал Эрик.
— Я чувствую, — сказала Дара с достоинством.
Она встала первой — как всегда, потому что всегда куда-то спешила — и шагнула к выходу из дилижанса.
Ступенька встретила её ровно так же, как два месяца назад.
Дара споткнулась, вывалилась наружу, поймала себя одной рукой за поручень, шляпа съехала окончательно и теперь висела на затылке, шляпная коробка полетела вперёд.
Её поймали.
Не одной рукой в воздухе, как в первый раз — на этот раз чьи-то руки поймали коробку снаружи, у ступенек.
Дара выпрямилась. Поправила шляпу. Посмотрела.
Перед ней стояла молодая женщина — очень похожая на Дару, только чуть старше и в шляпе, которая сидела правильно.
— Ты опять, — сказала женщина.
— Марта! — Дара обняла её немедленно, уронив шляпу окончательно. — Ты приехала встречать!
— Мама послала, — сказала Марта. — Она сказала: «Поезжай, иначе она опять упадёт». — Пауза. — Мама была права.
Стефани вышла следом — аккуратно, с сумкой, придерживая блокноты. Огляделась.
Айнбрукская станция была такой же, как она её помнила — навес, скамейки, расписание на доске. Та же доска, те же скамейки. Только народу сейчас было больше — Оврин завтра, и город готовился.
Потом она увидела их.
Папа стоял, заложив руки за спину — та самая поза, та самая прямая спина. Рядом — мама, в светлом плаще, с той лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли как подпись.
Мама уже плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды.
Стефани шагнула вперёд. Потом ещё. Потом побежала — не быстро, но побежала, потому что, когда видишь их после двух месяцев, ноги сами решают темп.
Объятие было тёплым и пахло лавандой и металлом, и домом.
— Явилась, — сказал папа в её макушку.
— Явилась, — согласилась она.
— Похудела.
— Нет.
— Похудела, — повторил он. — Но это ничего. Мама приготовила много вкусного.
— Леон, — укоризненно сказала мама.
— Что? Это правда.
Стефани засмеялась — тем коротким смехом, который бывает от облегчения, когда всё на своих местах и всё как надо.
Потом отстранилась и посмотрела на друзей.
Томаса встречала пожилая женщина с той же аккуратностью в движениях. Они обнялись сдержанно и сразу пошли в сторону — Томас что-то говорил, она слушала.
Эрика встречал отец — высокий, с записной книжкой в кармане пиджака. Они не обнялись — пожали руки, потом отец достал записную книжку, и они оба начали что-то обсуждать, указывая на небо и записывая.
Дара стояла в окружении сестры и ещё двух человек, которые, судя по сходству, тоже были родственниками. Шляпа была у неё в руках.
Жил-был король, у которого было всё: королевство, верный друг и красавица-жена. Только однажды он вернулся из похода раньше срока и обнаружил, что друг и жена давно нашли друг друга без него. Была война. Короткая, жестокая, как все войны между близкими людьми. Король победил. Друг ушёл. Жена ушла. Король остался один со своим королевством и своей правотой — а это, надо сказать, очень тяжелое дело.
* * * Но король был упрямый. Он решил, что раз уж остался — надо строить. И он строил. Дороги, мосты, законы, по которым не стыдно жить. Собирал за круглым столом людей, которые умели думать, а не только кивать. Королевство расцветало. Люди были счастливы. Король — почти.
* * * Шли годы. Королевство становилось всё больше, люди — всё требовательнее. Им было мало дорог — давай мосты. Мало мостов — давай дворцы. Мало дворцов — давай счастья, король, немедленно, мы же просили. Король смотрел на это всё и уставал.
* * * Однажды утром он вышел на площадь, воткнул свой меч в камень и повернулся к верховному магу. — Сами разбирайтесь, — сказал он. И ушёл. Куда — никто не знал. Может, искать то самое счастье, которое получил народ, но не досталось самому королю.
В мире, где каждый грех доведён до автоматизма, бесы давно перестали искушать — теперь они оптимизируют. Быстрее, удобнее, без регистрации и смс.
Корпоративная экскурсия Отчёт о прохождении испытательного срока. Составлен по итогам визита в Центральный офис Ада. Дата: вечность минус один день.
* * * Экскурсовод — молодой демон без имени, но с бейджиком «СТАЖЁР» — провёл меня через чугунные ворота ровно в девять утра по адскому времени. Часы здесь не работают, но это никого не смущает: опаздывать некуда, всё уже случилось. — Добро пожаловать в Корпорацию, — сказал он, сверяясь с планшетом. — У нас сегодня экскурсия в первые десять отделов. Постарайтесь не задерживаться в каждом дольше положенного — некоторые из них прилипчивы.
* * *
Отдел первый: Бес Любви (Отдел сердец и страстей) Первая дверь была розовой. Это немного настораживало.
За столиком, украшенным гирляндами из бумажных сердец, сидел маленький розовый бес с пером в руке и видом человека, которого только что бросили — причём впервые за последние четыреста лет, и он всё ещё не оправился. На табличке перед ним значилось: «Любовь — это адски серьёзно». — Приворот? — спросил он, не поднимая глаз. — Нет, я на экскурсии. — Все так говорят, — вздохнул он и сделал пометку в деле. На стене висел прейскурант: приворот, разбитые сердца, сложные отношения, любовные муки, воссоединение душ, ревность и страсть. Рядом — табличка: «Любовь не грех, а испытание». Рядом с табличкой — другая: «Запись по предварительной страсти».
Я заметил на столе две баночки: одна с чёрными чернилами в форме сердца, другая — с красной жидкостью, которая слегка светилась. — Что в красной? — спросил я. — Надежда, — ответил он мрачно. — Самое опасное из того, что мы храним. * * *
Отдел второй: Бес Грамотный (Отдел языка и смысла) За следующей дверью пахло старыми книгами и лёгким праведным гневом.
Бес в круглых очках сидел над раскрытым томом и держал перо с таким видом, будто собирался не написать, а вынести приговор. На столе стояла кружка с надписью «ЧЕРНИЛА ПРАВДЫ». Рядом стопка: «Словарь», «Толковый словарь», «Грамматика», «Русский язык» и ещё одна, которую я не успел прочитать, потому что бес поднял глаза. — Вы написали «ложить» в прошлом отделе? — спросил он. — Я вообще ничего сегодня не писал. — Ещё напишете, — сказал он с уверенностью пророка. — Все пишут. Табличка перед ним гласила: «Пиши грамотно, иначе отправишься переписывать свои грехи 1000 раз». На стенах висели максимы: «Не знаешь — не стыдно. Не хочешь учиться — стыдно» и «Знание — это сила. Незнание — отговорка». Я уходил с чувством, что где-то допустил пунктуационную ошибку. Возможно, в самом начале жизни.
* * *
Отдел третий: Бес Культурный (Отдел прекрасного и возвышенного) Этот отдел встретил меня звуками невидимого клавесина и запахом свежих роз. Бес сидел прямо, держал чашку чая с таким изяществом, будто демонстрировал постановку запястья для аристократического портрета. У него были усы. Маленькие, ухоженные, совершенно неожиданные. На столе лежали книги Данте, Гоголя, Шекспира и ноты Баха — и ещё одна книга с тиснением «ИСКУССТВО ВЕЧНО». Рядом стояла мраморная голова, кажется Венеры, с сердечком на шее.— Без культуры, — сообщил бес, не отрываясь от чашки, — высший свет Ада не для вас. На афише у стены значилось: опера «Кармен», балет «Лебединое озеро», выставка душевных пейзажей. Внизу — «Сегодня в Аду: «Фауст» — вечная классика». — Обязательно ли всё это смотреть? — спросил я.— Обязательно, — сказал он. — Иначе зачем страдать?
* * *
Отдел четвёртый: Бес Совестный (Отдел угрызений и напоминаний) Здесь было темнее. Тише. Бес сидел в глубоком кресле, подпирал щёку лапой и медленно что-то записывал в книгу, которая называлась, судя по обложке, «ВСЁ ПОМНЮ. НИЧЕГО НЕ ПРОЩАЮ».
На столе стояли ещё книги: «Как было не так», «Энциклопедия стыда», «1000 способов чувствовать себя виноватым».
Картотека сбоку была разделена по разделам: вчера, позавчера, давно, очень давно. — Ваши грешки, — сообщил бес, не поднимая взгляда, — не удаляются. — Совсем? — Совсем. — Ответил он, поставив галочку в каком-то деле. — Акция месяца: «Ты опять мог лучше!» — скидка сто процентов на самооценку. Я почувствовал острое желание извиниться. Перед всеми. Заранее.
«Угрызения — моя работа. Спи спокойно (не дам)» — гласила табличка на его столе.
(Отдел мощи и воли) После совестного отдела Бес Сильный казался почти целительным — если бы не смотрел на тебя с видом тренера, который уже знает, что ты сдашься на третьем подходе. Он сидел за стойкой, выставив руку с согнутым локтем, демонстрируя бицепс примерно с голубиное яйцо. Но делал это с таким достоинством, что возражать не хотелось. Рекорды отдела на доске: «Поднятие грехов — 1000 кг. Перетаскивание гор — 10 км. Удержание мира — 1 час. Взгляд без страха — ∞».— Слабость не пройдёт, — сказал он вместо приветствия.— А если устал?— «Пот сегодня — сила завтра», — ответил он, кивая на кружку с этой надписью. — Работай над собой каждый день. Слабые души мы тренируем насильно. Рядом с гантелей 666 кг стоял шейкер. Это почему-то пугало больше всего остального.
* * *
Отдел шестой: Бес Работный (Отдел поиска смысла в работе — или отговорок от неё) Бес лежал в кресле с ногами на столе. Он не произнёс ни слова, когда я вошёл. На столе — пончик, бумажный самолётик, стопка папок с надписями «ВАЖНОЕ (потом)», «СРОЧНОЕ (когда-нибудь)», «ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ (никогда)» и «НЕ МОЁ ДЕЛО».
На двери висела табличка: «НЕ БЕСПОКОИТЬ. Идёт важная прокрастинация». — Вы работаете? — решился спросить я. — Имитирую деятельность, — поправил он, не открывая глаз. — Это очень тонкая работа. Мотивация в горшке у стены была подписана: «УМЕРЛА». Часы показывали без пяти полночь — и, кажется, стояли вечность.
«Работа — не волк. Но отдых — святое», — гласила табличка на столе.
Список задач на сегодня включал три пункта: дышать, не сгореть от скуки, ждать пятницу. Первые два были не отмечены.
* * *
Отдел седьмой: Бес Платный(Отдел приёма платежей за все услуги Ада)
Этот бес был в жилетке и с бабочкой. Он держал перед собой карточку с надписью «АДСКАЯ КАРТА» и улыбался — не широко, но достаточно, чтобы стало неуютно.— Способы оплаты, — произнёс он тоном человека, который произносит это в пятисотый раз и находит это всё более приятным: — Грехи, души, наличные, карты, первенцы, кровь можно, но принимаем редко, по особым распоряжениям.
Терминал на столе светился: «ВСТАВЬ ГРЕХ».— Чеки выдаются? — спросил я.— Муки гарантируются без чеков, — ответил он. — Возврат душ не предусмотрен ни при каких обстоятельствах. Акция месяца: «Приведи друга — получи дополнительный срок бесплатно!»
Я не стал уточнять, какой срок имелся в виду.
* * *
Отдел восьмой: Бес ГМО (Отдел генетически модифицированных отговорок) Бес был в белом халате. Он держал пробирку с чем-то красным и изучал её с видом учёного, который только что открыл нечто важное — и не уверен, стоило ли. На полках: гены лени, жадности и отговорок в отдельных колбах. На столе — открытая книга с формулой: «Ложь + Лень + Эго = Идеальная отговорка». Последний эксперимент — «Прокрастинатор обыкновенный», образец №666. — Побочные эффекты? — спросил я, глядя на документы. — Привыкание, — ответил он, не отвлекаясь от работы. — Нежелание меняться. Аллергия на правду. — Звучит знакомо. — Именно, — сказал он и сделал пометку. — Вы уже пользовались нашими услугами?
Я помотал головой и взглянул на евиз на стене: «Не природа создаёт нас, а мы — природу своих проблем».
В углу стоял горшок с хищными отговорками. Табличка гласила: «Не кормить после полуночи».
* * *
Отдел девятый: Бес Регистрации и СМС (Отдел упрощённого доступа в Ад без лишней суеты) Бес был в худи с черепом. Он держал телефон, на экране которого светилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!» и подмигнул мне, когда я зашел в кабинет. — Никаких регистраций, — сообщил он бодро. — Никаких СМС, email, анкет. Всё, что нужно — желание попасть в Ад. — А если желания нет? — Уже есть, — сказал он и показал на большую красную кнопку. — Просто нажмите.
Инструкция на стене состояла из четырёх шагов: хочешь в Ад — жмёшь кнопку — готово — поздравляем.
Рядом были отзывы клиентов: «Быстро!», «Удобно!», «Без СМС — лучше!» Оценка — четыре звезды из пяти. Пятая, видимо, потерялась в документах.
«Техподдержка не требуется — мы и так знаем, что ты хочешь» — гласила табличка с девизом.
Рядом с кнопкой стояла корзина, полная смятых бумажек: «Регистрация», «Подтвердите email», «Введите код из СМС». Все — перечёркнуты.
* * *
Отдел десятый: Бес Грешный (Отдел тяжких удовольствий и лёгких падений) Последняя дверь была тяжелее всех предыдущих вместе взятых. За ней не было стойки. Был стол для блэкджека, мягкий свет свечей, шампанское в ведёрке со льдом («Слёзы праведников», выдержка 666 лет), и три демоницы с видом людей, которые слышали все оправдания и нашли их восхитительными. Бес сидел в центре, маленький и невозмутимый, с бокалом в лапе.— А как же правила? — спросил я.— Какие правила, — ответил он без вопросительной интонации. На доске у стены висел плакат: «Согрешил? Горжусь!» Список грехов слева был полностью отмечен галочками: чревоугодие, похоть, жадность, гнев, зависть, уныние, гордыня. Под списком лаконичная надпись: «Прошёл на отлично». Бес предложил услаги: «Искушаю. Соблазняю. Развращаю. Вдохновляю. Довожу до греха. Гарантия: вечность». — Предупреждаю, — добавил он, кивая на маленькую табличку: — Побочные эффекты: зависимость от удовольствия.
Я посмотрел на карты. На бокал. На свечи. — И давно вы здесь работаете? — С самого начала, — сказал он. — Я, собственно, и есть начало.
* * * Стажёр ждал меня у выхода. — Ну как? — спросил он, делая пометку в планшете. — Впечатляет. — Все так говорят. — Он перелистнул страницу. — Следующая экскурсия через вечность. Распишитесь, пожалуйста.
Я не задумываясь расписался.
Он убрал планшет и добавил, не глядя: — Добро пожаловать в штат.
Запах дыма она почувствовала во сне. Не сразу — сначала это было просто частью сна, той тревожной деталью, которая бывает, когда спишь слишком чутко. Потом запах стал плотнее, конкретнее, и мозг — кузнечный мозг, натренированный на «что-то горит» за семь лет работы рядом с открытым огнём — сказал: "это не горн". Она проснулась. Села. Принюхалась. Дым шёл из мастерской. Стефани встала — быстро, без раздумий, как встают люди, у которых первая реакция отработана до автоматизма. Открыла дверь между жилой частью и мастерской — и увидела, что дверь флигеля горит. Не вся. Именно дверь — внешняя, деревянная, массивная, та самая, в правом нижнем углу которой она ещё в начале октября увидела ходы древесных жуков. Огонь шёл снаружи — это было видно по тому, как горело: изнутри, с обратной стороны, дерево было ещё целым, только горячим, а снаружи — там, где была щель под дверью — тянуло жаром. Поджог снаружи. Стефани смотрела на горящую дверь несколько секунд. Потом развернулась. Она не была героем из историй, который бросается тушить огонь голыми руками. Она была кузнецом, и кузнец знает первое правило при пожаре: сначала выноси то, что нельзя потерять, потом думай об остальном. Инструменты. Она схватила холщовую сумку — ту самую, из старого фартука, — и начала укладывать. Молотки по размеру. Зубило. Напильники. Малый молоток для тонкой работы. Щипцы. Это заняло ровно столько времени, сколько нужно, чтобы сделать правильно — не торопливо, не небрежно, а правильно, потому что инструмент, брошенный как попало, это инструмент, который потом не найдёшь или придется чинить. Потом — блокнот. Все блокноты, стопкой, в сумку поверх инструментов. Потом она посмотрела на наковальни. Наковальни никуда не денутся. Наковальни — это металл. Металл не горит. Она взяла сумку, перекинула через плечо и пошла к окну жилой части — тому самому, которое смотрело на восток, на внутренний двор, подальше от горящей двери. Окно было небольшим. Стефани была небольшой. (Сто шестьдесят сантиметров. Ровно. Это иногда бывает удобно.) Она открыла окно, протиснулась с сумкой, повисла на руках и спрыгнула — невысоко, меньше метра до земли. Приземлилась. Выпрямилась. И только тут поняла, что на ней пижама. Пижама была тёплой — фланелевая, тёмно-синяя, с маленькими медведями по всему полю. Мама купила перед отъездом. Шапка с медвежьими ушками, соответственно, тоже была на голове — она надела её перед сном и не сняла при эвакуации, потому что в пожар не думаешь о шапке. Одно медвежье ушко торчало вверх. Другое как обычно смялось. Она стояла во внутреннем дворе академии в пижаме с медведями и шапке с ушками, с холщовой сумкой инструментов через плечо, и смотрела на свой флигель, из-под двери которого тянулся дым. Потом — быстрые шаги, голоса, топот ног по мощёным плитам. Охрана бежала первой — двое, с фонарями, с тем деловитым видом людей, которых в ночи подняли на пожар и которые уже переключились в рабочий режим. За ними — несколько студентов, которые жили в ближайших корпусах и проснулись от запаха или от шума. За студентами — преподаватель в наспех накинутом плаще. Потом маги воды. Их было двое — оба второкурсники, оба явно не до конца проснувшиеся, но дело своё знавшие. Вода пошла острой струей направленно, точно — не просто «полить сверху», а прямо в основание огня, туда, где дерево горело сильнее всего. Огонь умер быстро. Минуты три, может четыре — и от пожара осталась только почерневшая дверь, мокрые стены вокруг неё и запах горелого дерева, который Стефани очень хорошо знала и который сейчас пах неправильно. Не горн. Не угли. Что-то другое — смолистое, чужое. «Намеренно», — подумала она. — «Что-то добавили, чтобы горело лучше». Она смотрела на дверь. На то, как горело — снаружи внутрь, с нижней части, с правого угла, где был наибольший след. — Лютенберг-Фламберг! Голос был громким и принадлежал декану Зольту — тому самому, который на совещании по поводу флигеля говорил про уставы и пожарную безопасность и был единственным, кто голосовал против дольше всех. Он стоял в трёх метрах от неё в плаще поверх ночной рубашки с выражением человека, который нашёл виновного ещё до начала расследования. — Это ваша мастерская? — спросил он. — Да, — сказала Стефани. — Горн не погасили? — Горн я гашу всегда, — сказала Стефани ровно. — Перед сном. Каждый вечер. — Тем не менее пожар произошёл именно здесь! — Дверь горела снаружи, — сказала Стефани. — Что? — Дверь горела снаружи, — повторила она. — Не изнутри. Я видела, когда проснулась. Зольт смотрел на неё. — Это удобное объяснение, — сказал он. — Это правда, — сказала Стефани. — Студентка, вы понимаете, что ваша мастерская... — Посмотрите на след, — сказал голос. Спокойный. Ровный. Без интонации спора — просто информация. Стефани обернулась. Дориан Кассель стоял в двух шагах — в плаще, с тем выражением человека, который пришёл не спорить, а сообщить факт. За ним — никакой свиты. Один. Зольт посмотрел на него. — Студент Кассель, это не ваше... — Посмотрите на след огня, — повторил Кассель, шагнув к двери. — Вот здесь, у правого нижнего угла. Видите распределение? — Он указал рукой — точно, без лишних слов. — Огонь начался здесь и шёл вверх. Если бы источник был внутри — горение шло бы иначе, от внутренней стороны. Здесь — внешняя сторона. Он помолчал. — Да, я маг воды, — добавил он. — Но я чувствую, где воды осталось меньше всего. Тут, у правого нижнего угла воды не осталось. Изнутри дерево почти не тронуто, даже жуки-древоточцы внутри выжили. Зольт смотрел на дверь. Потом на Касселя. Потом на Стефани. Потом снова на дверь. — Это нужно проверить, — сказал он наконец — не соглашаясь, но уже не обвиняя. — Утром. При свете. — Разумеется, — сказал Кассель. Зольт ушёл — с тем видом человека, который не отступил, просто отложил. Студенты начали расходиться, обсуждая произошедшее. Охранники остались — проверить периметр, убедиться, что больше нечего. Стефани стояла у флигеля и смотрела на почерневшую дверь. Потом повернулась к Касселю. Он всё ещё стоял рядом — один, без свиты, с тем выражением, которое она не умела читать. Не враждебным. Не тем, с которым он смотрел на неё в главном зале в первый день. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — сказал он. — Я просто указал на факт. — Всё равно спасибо. Они смотрели друг на друга секунду. Потом охранник прошёл мимо, и момент прошёл вместе с ним. — Утром осмотри стены, — сказал Кассель. — До того, как их начнут чистить. Пока след свежий. Он развернулся и ушёл. Стефани смотрела ему вслед. «Интересно», — подумала она.
* * * Двор опустел. Стефани вернулась в жилую часть — через то же окно, поставив под него ящик, который нашла у стены. Дверь мастерской изнутри была горячей, но целой. Она её не открывала — пусть остывает. Главное, чтобы петли не повело. Положила сумку с инструментами на кровать. Посмотрела на шапку в отражении тёмного стекла — одно ушко вверх, одно вниз. Медвежья мордочка невозмутима. Сняла шапку. Повесила на гвоздь. Легла. Спать не хотелось. «Правый нижний угол», — думала она. — «Он показал точно. Он видел распределение воды, потому что маг воды. Но он также знал, где смотреть — раньше, чем начал объяснять Зольту. Хотя, я тоже видела то место, там больше сажи и угля. Но он знал, где смотреть». Она убрала эту мысль в ту же папку, где уже лежал толчок на шпиле. Без выводов. Просто — знать.
* * * Зарядка прошла в темноте и холоде — октябрь не делал исключений. Кестер с горном, четыре круга, упражнения. Стефани бежала с утяжеляющими браслетами, которые он принёс ещё в понедельник, — тяжёлые, кожаные, с металлическими вставками, именно то, что нужно для корпуса без риска уронить клинок на однокурсника. Кассель подошёл к ней сам — на следующий день, после того как все разошлись после зарядки. — Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Кассель, — ответила она. Они шли рядом несколько шагов молча. — Прошлой ночью, — начал он, — я сказал то, что сказал, не потому что мне было велено. — Я поняла, — сказала Стефани. — Нет, — сказал он. — Вы поняли, что я назвал факт. Я говорю о другом. — Пауза. — Меня не заставляли вас защищать. Меня вообще не было рядом ни с каким заданием. Стефани смотрела вперёд. — Ты о чем? — спросила она. Кассель помолчал, внимательно смотря на неё. Не так, как молчат, когда подбирают слова для лжи. Так, как молчат, когда слова правдивые, но непривычные — когда их говоришь вслух впервые и не вполне уверен, как они прозвучат. — Мне надоело, — сказал он. — Что надоело? — Всё это. — Он остановился. Она тоже. — «Мы великий род». «Нам нужно вернуть величие». «Ты должен помнить, кто твои враги». — Он произнёс это без выражения — не горько, не зло, просто устало. — Я младший сын. Мне это говорят с четырёх лет. Кто наши враги. Что нужно вернуть. Зачем нужно помнить. — Пауза. — Я устал помнить чужое. Стефани смотрела на него. На правильное холёное лицо, которое она в первый день прочитала как «самодовольство» — и которое сейчас выглядело просто усталым. — Первый день, — сказала она. — Первый день, — согласился он. — Свита, которую приставили родственники. Они ждали, что я... — Он остановился снова. — Я вжился в роль. Это проще, чем объяснять, что ты не хочешь эту роль. — Пауза. — Это была ошибка. То, что я сказал. — Я тебя ударила. — Заслуженно. Стефани смотрела на него ещё секунду. — Ты знаешь про вражду? — спросила она, вспомнив письмо дедушки. — Знаю. — Он не удивился вопросу. — Мне рассказывали. Многократно. С подробностями. — Голос у него был ровным, но в ровности этой было что-то похожее на то, как люди говорят о вещах, которые слышали слишком много раз. — Я не разделяю мнение своей семьи о том, что эту вражду нужно продолжать. — Это смелое заявление. — Это честное заявление, — поправил он. — Смелости тут немного. Просто — правда. Стефани думала. «Толчок на шпиле. Поджог двери. Он знал, где смотреть у двери. И он сейчас стоит здесь, один, без свиты, и говорит мне, что устал от чужой войны.» Она не знала, верить или нет. Она умела читать металл — цвет, звук, структуру. Людей она читала хуже. Но было что-то в его усталости, что казалось не наигранным — та особая усталость, которая бывает не от труда, а от роли, которую носишь слишком долго. — Ладно, — сказала она наконец. — Ладно? — Ладно, — повторила она. — Я все равно не знаю про эти ваши дрязги. Мне это не интересно. Не враги? Хотя бы пока. — Пока — это честно, — сказал он, кивнув. Они разошлись.
Стефани шла умыться перед завтраком и занятиями и думала о том, что «пока» — это слово, которое она в последнее время использует часто. Может, это правильное слово для октября. Октябрь вообще месяц без окончательных решений.
* * * За завтраком Дара уже знала про пожар — слухи распространялись по академии не хуже пожара. — Ты в порядке? — спросила она, садясь напротив с тарелкой, в которой еда лежала горкой, да такой, что положить что-то еще уже не было возможности. — Да, — сказала Стефани. — Дверь обгорела снизу, но цела. Петли не повело. Стены нужно отмыть. Горн цел, инструменты целы. — Ты вынесла инструменты, — сказал Томас. Не вопрос. — Первым делом, — сказала Стефани. — Конечно, — сказал Томас. Эрик что-то написал. — Что ты пишешь? — спросила Дара. — Наблюдение, — сказал Эрик. — Приоритеты при эвакуации коррелируют с ценностной системой. Стефани эвакуировала инструменты и блокноты. Не вещи. Не документы. Инструменты и блокноты. — Это логично, — сказала Стефани. — Именно поэтому это ценное наблюдение, — сказал Эрик.
* * * Первым занятием была география. Стефани любила географию — тихой, спокойной любовью человека, который знает, что предмет полезен, даже если не всегда понятно немедленно зачем. Преподаватель — немолодая женщина по имени Ора Далт, с картами вместо украшений (буквально — у неё была брошь в форме действующего компаса, и Стефани каждый раз на неё смотрела, когда Ора делала шаг в сторону) — рассказывала сегодня про торговые пути. Не про войны. Не про границы. Именно про торговые пути — как металл из северных провинций добирается до южных портов, какие горные перевалы работают зимой, а какие закрыты снегом. Стефани делала пометки. «Северные провинции — железо и медь. Южные порты — серебро и редкие сплавы. Горный перевал Коссер закрыт с ноября по март. Морской путь в обход — дольше, дороже, но работает круглый год.» Потом отдельно: «Уточнить — откуда в академию поставляют металл для практических работ. Если с севера — через какой перевал. Если поставки нестабильны зимой — нужен запас». Дара рядом рисовала маленькие солнышки на полях конспекта. Томас читал карту с выражением человека, видящего за ней нечто большее, чем линии. Эрик отмечал что-то про розу ветров в горных районах.
* * * Потом было травоведение, где Мирна Олдт показывала зимние сборы — какие травы собирают до первого снега, какие после, какие вообще зимой под снегом и как их искать. Стефани записывала про мох-железняк, который рос у рудных жил и который, по словам Мирны Олдт, давал интересные свойства металлу при добавлении в закалочный раствор. — Это проверено? — спросила Стефани. — Это из практики старых кузнецов, — сказала Мирна Олдт. — Теории пока нет. Так что, вот тебе занятие — найти истину между теорией, практикой и истиной. Стефани поставила звёздочку, получив большой мешочек с мхом.
* * * Артефактика в этот день была другой. Обычно шла скучная теория. История артефактов, принципы создания, классификация. Стефани каждый раз ставила звёздочку и ждала практики, мечтая собрать какую-нибудь безделушку. Сегодня преподаватель — Вэнн, куратор Стефани и специалист по артефактному определению — пришёл с деревянным ящиком. — Сегодня, — сказал он, — вы потрогаете рабочие артефакты. В зале стало чуть тише. — Не активируйте, — уточнил Вэнн. — Просто подержите. Почувствуете, как они устроены. — Он открыл ящик. — По одному. Аккуратно. Первый артефакт — небольшой, размером с кулак, в форме заострённого кристалла в металлической оправе. Вэнн положил его на стол. — Артефакт воздушной стрелы, — сказал он. — Направленный выброс сжатого воздуха. Дальность — двадцать метров. Сила — достаточная, чтобы сбить человека с ног. — Пауза. — Кто хочет подержать первым? Первым вызвался Эрик. Он взял кристалл — осторожно, с той своей методичностью, которая была у него при контакте с чем-то новым. Подержал. Покрутил. — Я чувствую давление, — сказал он. — Внутри структуры. Как будто там что-то сжато. — Именно, — сказал Вэнн. — Магия законсервирована внутри. Активируется нажатием на оправу — вот здесь. — Он показал. — Не нажимайте. — Я не нажимаю, — сказал Эрик. — Я изучаю. Он записал что-то и вернул артефакт. Второй артефакт — плоский, круглый, похожий на монету, только в три раза толще. Тёмный металл, без украшений. — Ментальный кулак, — сказал Вэнн. — Кратковременное подавление сознания. Радиус — два метра. Время действия — несколько секунд. — Пауза. — Не активируйте. Особенно этот. Голова у жертвы будет болеть еще несколько недель. Томас взял его мгновенно, не дав положить его на стол. Подержал. Потом положил очень аккуратно. — Там чьё-то намерение, — сказал он тихо. — Внутри. Я чувствую. — Всё верно, — сказал Вэнн. — Артефакты такого типа содержат законсервированное намерение мага, который их создал. Именно поэтому они работают без носителя. — Без носителя, — повторила Стефани, записав эту фразу в блокнот. Это было то, что она и так поняла — но слова Вэнна сложили это в окончательную форму. Без носителя. Без магии. Третий артефакт — длинный, тонкий, как стилет. Рыжеватый металл, зельда предположила латунь, тёплый на вид. — Огненная стрела, — сказал Вэнн. — Направленный выброс огня. Дальность — десять метров. Сила — достаточная для серьёзных повреждений. — Он посмотрел на аудиторию. — Это боевой артефакт. В академии хранится в учебных целях. Дара взяла его. — Он тёплый, — сказала она. — Законсервированный огонь, — сказал Вэнн. — Да. — Я его чувствую, — сказала Дара. — Как будто знакомый, но другой. Потом артефакты пошли по рядам. Стефани взяла артефакт воздушной стрелы последней. Подержала. Она не чувствовала законсервированного давления — или чувствовала, но не так, как Эрик. Просто — структура. Металлическая оправа с зернистостью, которую она видела сразу. Кристалл внутри с той особой неоднородностью, которая была не дефектом, а намеренным решением — вот здесь более плотно, вот здесь менее, вот здесь граница, на которой что-то держится. — Вы что-то видите? — спросил Вэнн, с любопытством наблюдавший за ней. — Структуру, — сказала она. — Как устроено вещество. Не магию внутри — просто материал. И, наверное, где спрятано заклинание в нем. — Это тоже информация, — сказал он. Стефани вернула артефакт. И думала. «Как же я забыла про артефакты? Артефактом может воспользоваться кто угодно, — думала она. — Без магии. Без особых умений. Нажал — и готово. Артефакт воздушной стрелы — направленный выброс сжатого воздуха. Дальность двадцать метров. Площадка второго шпиля — снизу меньше двадцати метров. Артефакт огненной стрелы — огонь, десять метров. Дверь флигеля от ближайшего угла двора — около восьми метров. Кто угодно. В любой момент. С любой точки.» Список, который она начала в блокноте, только что стал бесполезным. Потому что в нём мог оказаться кто угодно.
* * * Фехтование было после обеда. Стефани пришла раньше всех. Она проверила клинки — все, по очереди. Не торопясь, с тем вниманием, с которым смотрят на металл: не на поверхность, а через поверхность. Большинство были нормальными — хорошая учебная сталь, без дефектов. Два она отложила — небольшие включения, не критичные, но при серьёзной нагрузке могли дать трещину. Не сегодня, наверное. Но лучше отложить. Крайт вошёл, увидел отложенные клинки, посмотрел на неё. — Дефекты? — спросил он. — Включения, — сказала Стефани. — Не критичные. Но лучше не использовать. — Хорошо, — сказал Крайт. Он сказал это с той же интонацией, что и тогда, когда она впервые правильно ослабила хват. Не «молодец», не «спасибо». Просто «хорошо» — как говорит человек, которому дали правильный ответ. Когда начались спарринги, Крайт снова назвал: — Лютенберг-Фламберг. Кассель. Стефани взяла клинок. Встала напротив Касселя. Они смотрели друг на друга — уже иначе, чем в первый раз. Тогда было «человек, которому я должна была кое-что объяснить». Сейчас было что-то другое. Не союзник — ещё не союзник. Но уже не просто противник. — Начали, — сказал Крайт. Кассель двигался так же хорошо, как в первый раз — легко, с той рабочей элегантностью, которая бывает у людей, начавших фехтование в детстве. Клинок в нужном месте, шаг поставлен, запястье работает правильно. Но сейчас Стефани двигалась иначе. Семь лет молота. Занятия с тренировочным клинком, что тяжелее стандартного, каждое утро и вечер, перед сном. Шаг — нога — корпус — рука. Последовательно, как волна. На тренировках это было медленнее, чем с обычным клинком. Но сейчас обычный стал легче — а значит, ее движения стали быстрее. Он давил, она держала. Она давила, он уходил. Это длилось дольше, чем первый поединок. Потом Крайт сказал: «Стоп». Они оба опустили клинки. Стефани чуть запыхалась. Кассель — вспотел, непривычный к длительным нагрузкам. — Ничья по времени, — сказал Крайт. — Оба — работать над скоростью. — Он посмотрел на Стефани. — Вы стали фехтовать лучше. Гораздо лучше. — Спасибо, — сказала она. Потом посмотрела на Касселя. Он протянул руку. Она пожала. Рукопожатие было коротким. Ровным. Без лишних слов. Крайт смотрел на это с тем выражением преподавателя, которому не нужно объяснять, что только что произошло.
* * * Вечером они мыли стены. Все четверо — Стефани, Дара, Томас, Эрик, друзья пришли с вёдрами, тряпками и начали помогать, с тем особым молчаливым взаимодействием, которое бывает, когда люди делают работу вместе и не нуждаются в организации. Стефани скребла гарь с камня. Дара мочила тряпку и передавала, меняла воду, когда нужно. Томас методично обрабатывал нижнюю часть стены. Эрик работал с лестницей — верхние части, куда остальные не дотягивались. — Это была огненная стрела, — сказал Эрик в какой-то момент. Все остановились. — Что? — спросила Дара. — Характер следа, — сказал Эрик, показывая на стену. — Видите, как сажа распределяется? Равномерно во все стороны от точки. Это не обычный огонь, при поджоге — обычный пойдет вверх. Это точечный выброс с последующим растеканием. — Пауза. — Артефакт огненной стрелы. Или маг огня с хорошим контролем. Но плохим глазомером. Стефани смотрела на стену. На распределение сажи. — Артефакт огненной стрелы. Дальность — десять метров. — сказала она медленно. — Ты это видишь по саже? — По характеру распределения продуктов горения, — сказал Эрик. — Да. Томас смотрел на стену. Потом на Стефани. — На шпиле ведь тоже не несчастный случай был? — спросил он тихо. — Не знаю, — сказала Стефани. — Пока не знаю. — Но ты думаешь об этом. — Да. Дара стояла с мокрой тряпкой и смотрела на них. — Вы же понимаете, что если это артефакт — то виновный может быть кем угодно? — сказала она. — Да, — сказала Стефани. — Именно. Они помолчали.
Потом Дара передала тряпку Стефани. И они продолжили мыть стены. Работа была методичной и тихой — ведро, тряпка, камень, гарь уходила медленно, но уходила. Постепенно стена светлела. — Стефани, — сказала Дара в какой-то момент. — Да? — Кассель. Я знаю, что он разговаривал утром с тобой. Я видела, как он подошел к тебе утром. Ты ему веришь? Стефани скребла гарь с камня и думала. — Не знаю, — сказала она наконец. — Он устал делать вид, что он выше всех — это я вижу. Это настоящее. — Пауза. — Но я не знаю, что за этим стоит. — Пока? — спросила Дара. — Пока. Дара кивнула. Они работали до темноты. Когда закончили — стены были чистыми. Не новыми — камень помнил, что было, а дверь так и осталась в копоти, ожидая замены. Но стены были чистыми. Стефани убрала вёдра, сложила тряпки, поблагодарила всех троих. Дара обняла её — быстро, крепко, без лишних слов. Томас кивнул. Эрик написал что-то в записной книжке. Они ушли.
* * * Перед сном она сидела за столом — за тем самым, маленьким, с чернильницей в форме мишки, — и смотрела на открытый блокнот. Слева — чертёж. Передаточное число для ведущей шестерни, тот самый, который она начала в день после музея. Справа — наблюдения. Дверь, шпиль, артефакты. Она написала новую строчку: «Артефакт огненной стрелы — точечный выброс, веерное распределение. Характер следа на стене совпадает. Дальность 10 метров, кто угодно без магии». Потом: «Толчок на шпиле — воздушная стрела? Дальность 20 метров. Или маг. Или артефакт. Или что-то третье». Потом: «Кто угодно. Когда угодно». Подчеркнула. Закрыла блокнот. За окном академия засыпала. В библиотечном корпусе горел свет — один, в дальнем окне. Горн стоял холодным — завтра разожжёт. Дверь нужно будет заменить — она уже знала, какая высота, ширина и толщина. Она решила сделать на новую дверь кованную защиту. Она легла в кровать, не забыв про шапку. В голове крутились события дня: Кассель пожал ей руку после поединка. Эрик определил тип артефакта по саже на стене. Список подозреваемых стал бесполезным — в нём теперь мог быть даже ректор. Она лежала и смотрела в потолок. На карту неизвестного острова. «Кто, — думала она. —Кто и зачем». Кто — непонятно. Зачем — тоже. Сон пришёл нескоро. Но пришёл.
Дурак — это тот, кто делает то, что нужно, а не то, что велено.
народная мудрость, приписываемая разным людям в зависимости от обстоятельств
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына: два умных, а третий — Иван-дурак. Умные братья носили сюртуки дорогого сукна, говорили красиво и умели складывать числа в столбик. Иван ходил в мятой рубахе, молчал больше, чем говорил, и любил по вечерам сидеть у реки и смотреть, как вода бьёт в берег.
Река в том царстве была широкая, быстрая и злая. Каждую весну она забирала либо телегу, либо корову, либо зазевавшегося мужика. Мост через неё строили уже трижды. Первый снесло в первую же зиму. Второй простоял три года, а потом средняя опора ушла под воду вместе с тремя купцами и обозом соли. Третий не достроили вовсе — деньги кончились на половине пролёта, и недострой торчал над водой как гнилой зуб, пугая уток.
* * * Царь призвал сыновей. — Кто построит мост, что продержится три года, — объявил он, — тот получит половину казны, треть земель и руку Агафьи Кузьминичны, дочки княжеской, вассала моего. А кто не построит — не обессудьте, наследства лишу.
Умный старший брат Фёдор взял из казны пятьсот рублей, нанял приказчиков, купил лесу и через месяц представил царю подробный отчёт на двенадцати листах с печатями. В отчёте значилось, что работа начата, материалы закуплены, сроки выдерживаются строго по расписанию. Мост на реке тем временем не появился, зато у Фёдора появился новый кафтан и выездная тройка.
Умный средний брат Митрофан поступил хитрее: нанял иностранного инженера, который прибыл с чертежами и глубокомысленно промолчал две недели, после чего запросил ещё триста рублей на «предварительные изыскания». Изыскания проводились за обеденным столом в лучшем трактире. И на каждое новое изыскание он просил еще по сто рублей. Иностранец уехал, оставив двести страниц расчётов, из которых следовало, что мост построить можно, но дорого, долго и с большим риском. Это было неоспоримо правдой, и потому возразить было нечего.
Иван взял десять рублей. — Больше не надо, — сказал он. — Дурак, — сказали братья, посмеиваясь. — Возможно, — согласился Иван, пожав плечами, и пошёл к реке.
* * * Три месяца Иван жил у реки. Он нанял мужиков и вместе с ними промерял дно шестом в двадцати местах, чуть не утонув в одном месте. Вспоминал свои наблюдения, как ведёт себя вода в паводок и в засуху. Разговаривал с мужиками, которые помнили, где стояла вторая опора второго моста. Поставил там пробную сваю, которую тут же унесло течением. Разговаривал со старухами, которые помнили, где ставили рыбные заколы при прадедах, — потому что заколы ставят там, где течение слабее. Ночами он рисовал углём на берёзовой коре и вычёркивал, и рисовал снова.
На четвёртый месяц он нанял четырех плотников и трех каменотёсов, купил камень и лес, и ещё потратил рубль на бочку хорошей смолы и полтора последних рубля на угощение тем самым мужикам, которые не дали ему утонуть в первый же день промеров.
Строил он не так, как строили до него. Опоры поставил не там, где казалось удобным, а там, где река сама указала — в местах, где дно было каменистым и течение расходилось надвое и было медленнее. Сваи под брёвна делал клином против течения, чтоб сила воды прижимала, а не рвала. Перила сделал низкими — но прочными, чтобы даже телегой не проломили.
Мужики посмеивались над ним и его помощниками. — Иван, вы брёвна-то хоть вдоль положите, а не поперёк. — Они и так лежат вдоль, — отвечал Иван, пожимая плечами. — Это вы смотрите поперёк.
* * * К осени мост стоял.
Он был некрасив. Перила неровные, но прочные, настил серый, без резьбы и без позолоты. Фёдоров отчёт выглядел солиднее. Немецкие чертежи Митрофана были изящнее.
Но мост стоял.
По нему первым прошел Иван — как водится, чтоб проверить. Потом корова. За коровой — телега с мукой. За телегой шел сам мельник, недоверчивый, с клюкой. Мельник потопал ногой. Присел. Поднялся. — Добро, — сказал мельник. Это было высшей похвалой с его стороны.
К зиме по мосту ездили все подряд. На следующую весну лёд сошёл, вода поднялась на два аршина — мост выстоял. На третий год случился такой паводок, что старики не припоминали подобного, мусор и поваленные деревья били об опоры моста — мост выстоял. Сквозь настил проросла трава в двух местах, завелись воробьи под перилами, но мост стоял.
* * * Царь выплатил Ивану обещанное. Фёдор и Митрофан подали жалобу — мол, процедура нарушена, отчёты не зачтены, чужеземный специалист не выслушан. Жалобу рассматривали полгода. Иван тем временем женился на Агафье Кузьминичне — той самой дочке князя, которую никто толком не спрашивал, но она оказалась человеком толковым. Она выслушала Ивана, его рассказ и мысли о строительстве моста и попросила рассчитать строительство нового моста в ее княжестве.
Фёдор написал ещё один отчёт — теперь уже о том, почему мост всё-таки построили неправильно, и что следует снести и построить заново по всем правилам. Митрофан нанял другого иностранца для оценки первого . Но мост стоял.
О нём сложили сказку. В сказке, понятное дело, был волшебный конь, жар-птица и три испытания. Про промеры дна и берёзовую кору рассказчики обычно пропускали — публика не любит подробностей.
Но те, кто строил, знали.
Ну а Ивана в истории назвали Царем Строителем.
* * * Дурак — это тот, кто строит мост вместо отчёта о мосте. Или тот, кто строит отчёт вместо моста. Зависит от того, с какой стороны реки стоишь. И есть ли у тебя мост.
После того, как закончила вторую секцию перил, убрала инструмент, погасила горн и наконец позволила себе сесть — не за верстак, а за маленький стол в жилой части флигеля, который обычно использовался для блокнотов с чертежами и кружек с остывшим отваром и домашних заданий. Сегодня на нём лежали чистые листы и чернильница в форме мишки, которую она сделала сама, еще в пятнадцать лет, под надзором Грюнвальда.
Она долго смотрела на чистый лист.
Потом начала.
Письмо получилось длинным — она не планировала, просто писала всё подряд, как думала, с той же методичностью, с которой вела записи в блокноте. Академия. Флигель. Горн, который разожгла в первый день. Каток с трещиной — как починила, что заняло воскресенье, чугун нужно уговаривать, а не заставлять. Расписание — физкультура, математика, физика, химия, фехтование, травоведение, артефактика и прочие предметы.
Потом — церемония определения. Артефактный шар. Зачарование материи третьего уровня. Свободный корпус.
Потом — церемонию всеобщей зарядки, про Мирну Олдт и амулет с зверобоем. Про занятия у Крас. Про стул из мифрила, который теперь, судя по последним слухам, стоял в кабинете ректора, потому что Холм счёл его слишком интересным для обычного хранения или продажи.
Про то, что каналы строятся с нуля, что они почти пусты и ей предстоит долгий путь.
Про друзей — Дару, которая пробила полметра корабельной стали и при этом не может поднять тренировочный клинок выше колен. Томаса, который поставил мат гроссмейстеру академии в пять ходов. Эрика, который строит магические клетки по законам физики и краснеет, когда его называют гением.
Потом — про перила для второго шпиля. Про катки. Про то, как металл ложился правильно.
И потом — про Касселя.
Она писала это аккуратно, без лишних слов. Первый день. Главный зал. Слово, которое он не успел договорить. Апперкот. Два метра полёта. Пуговица-заявление, которая отлетела в сторону.
Потом — про то, что он маг воды, сила высокая, распределение в корпус Прилива. Что смотрел в ответ и не отвёл взгляд. Что этот взгляд сказал «этот разговор не закончен», хотя вслух не произнёс.
Она перечитала последний абзац.
Добавила: «Он сын графа Касселя, советника одного из деканов, если я правильно поняла, потому что слухи дошли до того, что чуть ли не глава всей академии. Слышала, что ректор после этого смеялся до колик. Я не знаю, важно ли это. Но вы всегда говорили, что лучше знать всё незначительное, чем не знать вообще».
Потом сложила листы, запечатала и отнесла к почтовой станции академии. Письмо уйдёт утром. Ответ должен прийти через два-три дня, если родители напишут сразу.
Она вернулась во флигель.
Посмотрела на горн — холодный, тёмный, ждущий. Она чувствовала его голод — он жаждал работать.
— Завтра, — сказала она себе и горну. — Сначала отдых и перила.
* * *
Дара пришла в семь утра.
Стефани как раз заканчивала укладывать инструмент — переносные горн и тигель для разлива металла, малый молоток, зубило, напильники разной насечки, тонкие стержни для прочистки и выравнивания, огнеупорную глину в деревянном коробе, немного речного песка в мешочке. Всё методично, всё на своём месте в кожаной сумке, сшитой из старого огнеупорного фартука.
Дара заглянула в дверь.
— Помочь? — спросила она.
— Ты умеешь паковать кузнечный инструмент?
— Нет. Но могу носить.
— Тогда возьми тигель. Он тяжёлый, бери сразу двумя руками.
Дара взяла тигель двумя руками.
Выражение её лица прошло через несколько стадий — от уверенного до удивлённого до сосредоточенного — примерно за три секунды.
— Ничего себе, — сказала она с натугой, — действительно тяжёлый.
— Шамот, — сказала Стефани. — Держи крепко, не урони, он хрупкий.
— Держу, — сказала Дара с тем видом, с каким держат что-то тяжёлое и не собираются этого показывать.
Стефани смотрела на неё.
И вдруг подумала — просто подумала, без особого повода — что Дара с тиглем в руках, с волосами, убранными второпях, с той улыбкой, которую она делала, когда старалась не показывать усилие — что это подруга. Настоящая подруга, не «человек рядом» и не «попутчик по дилижансу».
В Айнбруке у неё не было подруг — были соседи, были знакомые, был Грюнвальд, который был мастером и наставником, но не другом в том смысле, который подразумевал бы что-то другое. В маленьком городе, когда большую часть времени проводишь в кузнице, круг общения складывается сам собой, и не всегда в нём есть место для чего-то большего, чем вежливое соседство.
Дара была другой.
— Что? — спросила Дара, заметив, что Стефани смотрит на неё чуть дольше, чем обычно.
— Ничего, — сказала Стефани и улыбнулась. — Спасибо, что пришла.
Дара смотрела на неё секунду.
Потом улыбнулась в ответ — той улыбкой, которая была чуть меньше обычной и именно поэтому чуть более настоящей.
— Я всегда рада прийти на помощь, — сказала она просто.
Стефани кивнула.
Взяла сумку с инструментом.
В этот момент во двор флигеля вошёл Кестер с шестью студентами второго курса — крепкими, с видом людей, которым сказали прийти и помочь и которые пришли.
— Готовы? — спросил Кестер.
— Да, — сказала Стефани. — Секции у стены. Поднимайте осторожно — металл тяжёлый, не перекашивайте.
Кестер посмотрел на неё.
Потом на студентов.
— Слышали мастера? — Сказал он. — Осторожно. Не перекашивать.
* * *
Второй шпиль стоял на северной стороне академии.
Подъём занял время — не потому, что высоко, а потому что секции перил нужно было поднимать через узкую боковую лестницу, по очереди, с остановками там, где лестница поворачивала. Студенты работали молча и методично. Стефани шла последней, с инструментом.
Площадка встретила их холодным октябрьским ветром.
Эрик не поднимался — он остался внизу, во дворе, с записной книжкой. Стефани видела его сверху: небольшая фигура у подножия шпиля, смотрит вверх, что-то записывает. Ветер на площадке был заметный — он наверняка его чувствовал даже внизу и фиксировал характеристики.
Пока студенты ставили секции, Стефани готовила швы.
Это была та работа, которую нужно делать правильно или не делать вовсе.
Сначала — очистка. Места соединения она прошлась металлической щёткой — старые перила в месте отреза покрылись небольшой ржавчиной и пылью, плюс остатки краски на краях. Всё это нужно было убрать, потому что расплав не схватится с ржавчиной и краской, только с чистым металлом.
Потом — разделка шва.
Она взяла зубило. Прошлась по краям соединения — убрала слабый металл, тот, который при заливке мог дать дефекты. Хороший шов начинается с правильной подготовки; это она знала так же твёрдо, как знала, что чугун нельзя греть слишком быстро.
Потом — форма.
Огнеупорную глину она смешала с речным песком в нужной пропорции — на ощупь, как делала всегда, потому что у неё не было весов на площадке второго шпиля, зато были руки, которые семь лет делали именно это. Смесь нужна была достаточно плотной, чтобы держать форму, достаточно пористой, чтобы не лопнуть от жара. Она лепила форму вокруг шва — небольшую, аккуратную, с каналом для заливки сверху и маленьким отверстием снизу для выхода воздуха, но недостаточно большим, чтобы вытек металл.
— Что это? — спросил один из студентов-второкурсников, наблюдая за её работой.
— Форма для заливки, — сказала Стефани. — Расплав должен куда-то течь. Без формы потечёт куда попало и не останется в шве.
— А если просто приварить огненной магией?
— Нельзя, неопытный маг огня просто расплавит металл и деформирует конструкцию. Лучше это сделаю я. Это конечно не сварка в обычном смысле— мы создаём литой мост между деталями. — Она проверила форму пальцем — держит, хорошо. — Здесь мы заливаем расплавленный металл в шов. Он затекает в зазор, зазор прогревается и металл сцепляется не только механически. Это называется литейная сварка.
Студент смотрел на неё с видом человека, который думал, что знает, что такое сварка, и только что выяснил, что не знал.
— Откуда ты это знаешь?
— Учитель Грюнвальд показал, — сказала Стефани. — Мастер из Айнбрука. Он говорил, что старые мосты так чинят — там, где маги огня в дефиците.
Она разожгла переносной угольный горн — небольшой, специально для тигля, с мехом на короткой ручке. Горн был магический, но он не создавал огонь, только заставлял обычный гореть так, как нужно кузнецу. Металл для заливки она отмерила заранее — такой же состав, как у перил, насколько она могла определить по виду. Не идеально — но близко.
Тигель нагрелся. Металл потёк.
Она наблюдала за цветом — вишнёвый, оранжевый, почти белый. Жидкий металл в тигле двигался медленно, тяжело, как всё, что несёт в себе много жара.
— Следите за формой, — сказала она одному из студентов. — Если форма сдвинется при заливке, расплав пойдёт мимо.
Студент кивнул. Стефани взяла тигель.
Заливка — это момент, который нельзя исправить. Расплав пошёл в канал — медленно, тонкой струёй, именно так, как нужно. Она слышала, как он затекает в зазор, как основной металл чуть шипит при контакте с жаром — это нормально, это значит, что поверхности прогреваются, что будет сцепление не только механическое, но и произойдет смешение, когда два металла на границе частично сливаются друг с другом. Кажется, на химии это назвали диффузией.
Канал заполнился.
Она поставила тигель.
— Не трогайте, — сказала она. — Пятнадцать минут на остывание.
Они ждали.
Площадка второго шпиля в ожидании остывания шва — это не то место, где легко ждать. Ветер не прекращался. Студенты переминались с ноги на ногу. Кестер стоял ровно — с тем профессиональным терпением человека, который умеет ждать правильно.
Стефани смотрела вниз.
Эрик всё так же стоял у подножия, с записной книжкой. Маленькая фигура на мощёных плитах. Она помахала — просто так. Он поднял голову, увидел, записал что-то.
«Записал, что я помахала», — подумала она. — «Это уже в каком-нибудь журнале наблюдений».
Пятнадцать минут прошли.
Она сняла форму — осторожно, по частям, чтобы не задеть ещё тёплый шов. Металл лёг правильно — затёк в зазор, закрыл его полностью, поверхность немного бугристая, как всегда бывает после заливки.
Напильник.
Она прошлась по шву — сначала грубым, потом средним. Убрала лишнее, выровняла поверхность. Потом — молоток, лёгкие удары по шву, не для формы, для уплотнения. Металл под молотком отвечал правильно — плотный звук, без пустот.
Хороший шов. После окончательной установки секций она отполирует его, и никто даже не заметит его.
— Следующий, — сказала она.
* * *
Именно после заливки второго шва и случилось то, что случилось.
Все смотрели на вторую секцию — студенты держали её, Кестер проверял крепление, перед установкой, Дара наклонилась к первому шву, трогая его пальцем и сравнивая с остальными перилами.
Никто не смотрел на Стефани.
Она стояла у края площадки — там, где нужно было приготовить третью форму, для второй секции. Под ногами — камень площадки. Перед ней — воздух и двор академии внизу.
Толчок пришёл в спину.
Резкий, направленный, совершенно невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было. Не рука. Не случайный контакт. Давление — как будто воздух между лопатками в один момент стал твёрдым и ударил.
Она пошатнулась и шагнула вперёд.
Перила кончились там, где кончалась старая секция.
Дальше был воздух.
Она падала — и в те несколько секунд, которые были у неё до земли, она думала с той отдельной ясностью, которая бывает в такие моменты: «вот это плохо», и «Эрик внизу», и «если он успеет», «я опять забыла про страховку!».
Эрик успел.
Воздух под ней изменился — не сразу, через секунду после начала падения, когда Эрик внизу поднял голову и увидел. Плотность изменилась, скорость падения начала снижаться, как будто она падала не в пустоту, а в нечто упругое и постепенно принимающее. Последние два метра она летела очень медленно — и приземлилась на бок, неловко, но живой.
Она лежала на мощёных плитах и смотрела в серое октябрьское небо.
— Стефани! — раздался голос Дары, сверху. В нем были страх и паника.
Эрик был рядом уже через несколько секунд — он бежал, что было на него совершенно непохоже, с тем выражением человека, который только что сделал что-то очень быстро, не думая и теперь выходит из этого состояния обратно.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани. — Спасибо, Эрик.
Она села. Проверила руки — целые. Бок — болит, будет синяк, ничего серьёзного. Голова — ясная.
Эрик смотрел на неё с видом человека, у которого от скорости реакции дрожат руки, но записную книжку он уже достал.
— Воздушная подушка, — сказал он. — Я успел.
— Да, успел, — сказала Стефани. — Ты успел, потому что был внизу.
— Я видел, как ты помахала, — сказал Эрик. — Поэтому смотрел вверх.
Стефани смотрела на него.
«Поэтому смотрел вверх».
Она помахала просто так. Просто, потому что увидела его внизу с записной книжкой и помахала. И именно поэтому он смотрел в нужную сторону в нужный момент.
— Хорошо, что ты записывал наблюдения, — сказала она.
— Я рисовал тебя, — сказал Эрик, покраснев.
Подбежала Дара — она спустилась быстро, с тем выражением, которое у неё бывало, когда она была напугана и злилась на себя за испуг.
— Что случилось? — спросила она.
— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. Спасибо Эрику, он меня спас.
Это была не вся правда. Но это была та часть правды, которую она готова была говорить вслух без доказательств.
Она встала. Огляделась.
Двор был пустым — обычное утро, студенты шли по своим делам, никто не смотрел в сторону шпиля. С площадки наверху спускался Кестер — быстро, с тем выражением, с которым спускаются люди, которым нужно проверить.
— Что произошло? — спросил он.
— Я не была застрахована, — сказала Стефани. — Работа на высоте требует страховочных верёвок. Я это знала и не выполнила. Это моя ошибка.
Кестер смотрел на неё.
Долго.
— Нет, — сказал он. — Не только ваша. — Пауза. — Я старший. Я обязан был проверить снаряжение перед подъёмом. Не проверил. — Ещё пауза. — Это наша общая ошибка. И она не повторится.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Хорошо, — сказал Кестер. — Веревки принесут, я лично проверю веревки, узлы и места креплений.
— Спасибо, — сказала Стефани. — Это верное решение.
Кестер кивнул.
Потом посмотрел на Эрика.
— Хорошая реакция, — сказал он.
Эрик что-то написал в записной книжку.
Дара взяла Стефани за руку — крепко, без слов. Стефани позволила.
«Толчок в спину», — думала она. — «Резкий. Направленный. С той стороны, где никого не было. Магия?»
Нет доказательств. Стефани посмотрела на Эрика снова и подойдя к нему, в легком прыжке чмокнула в щеку.
— Еще раз спасибо, Эрик! — Сказала она густо покрасневшему парню.
* * *
Второй шов она заливала по всем правилам техники безопасности. Верёвки они с Кестером проверили заранее — закрепили за старые секции перил и закреплённые на поясе каждого, кто помогал в установке. Заливка прошла спокойно, расплав затёк правильно, заполнил зазор, лёг.
Напильник. Молоток. Проверка.
Держит.
Перила окончательно поставили к половине десятого.
Граус пришёл быстро, осмотрел, потрогал отполированные швы. Покачал.
— Принято, — сказал он, записав что-то в журнал.
Стефани убирала инструмент и улыбалась.
* * *
— Стефани, ты сегодня подходила к ней трижды! — Смеясь, сказала Дара, когда Стефани подошла к линейке у входа в учебный корпус. Обычно её используют для построений по росту для официальных мероприятий.
— Сто шестьдесят сантиметров. Ровно. — Пробормотала Стефани. Линейка, очевидно, нуждается в калибровке.
* * *
На химии всё шло хорошо. Ну, почти хорошо.
Преподаватель Ваас — немолодой человек, который объяснял химию с такой интонацией, будто любая ошибка студента является личным оскорблением науки, — написал на доске реакцию, которую они проходили ранее и попросил первый ряд воспроизвести все.
Стефани сидела в первом ряду.
Она взяла реагенты — методично, с полки, как берут металл перед работой. Поставила колбу. Отмерила первый реагент.
Потом посмотрела на доску.
Потом на колбу.
«Это не та пробирка!»
Она поняла это в ту же секунду, в которую второй реагент уже пошёл в колбу — рука взяла второй флакон, пока голова читала доску, потому что второй флакон стоял рядом с первым и был примерно того же цвета. В кузнице она никогда бы не перепутала — там она знала каждый инструмент в лицо и его четкое расположение. Здесь всё ещё было новым.
Колба хлопнула.
Негромко — не взрыв, просто хлопок с облаком неприятно пахнущего дыма, которое медленно потянулось к потолку.
В аудитории стало тихо.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал Ваас тоном человека, которого за химию обидели лично.
— Перепутала реагенты, — сказала Стефани. — Второй и третий флаконы стоят рядом, этикетки одинакового размера. Я смотрела на доску, рука взяла не тот.
— Это не оправдание.
— Это объяснение. Оправданий нет. — Она помолчала. — На будущее — нужно переставить флаконы подальше друг от друга или сделать этикетки разного цвета.
Ваас смотрел на неё. Потом взял оба флакона. Посмотрел на этикетки, подумал и поставил на разные полки.
— Замечание принято, — сказал он, задумчиво. — Запись в журнал — тоже.
Дара тихо пихнула её локтем.
— Ты улучшила технику безопасности, взорвав колбу, — прошептала она.
Мирр объяснял паровые двигатели — тему, которую Стефани слушала с настоящим интересом. Давление, температура, работа пара, превращение тепловой энергии в механическую. На столе стоял небольшой учебный котёл с предохранительным клапаном.
— Паровые двигатели, — сказал Мирр, — это любопытный тупик в истории нашей науки. Принцип был открыт давно и понят правильно. Механика была разработана грамотно. Но широкого применения они так и не получили. — Он поставил руку на котёл. — Почему?
— Потому что есть магия, — сказал кто-то из первого ряда.
— Именно, — сказал Мирр без всякого осуждения. — Всё, что паровой котёл делает механически — поднять груз, привести в движение механизм, накачать воду — маг воды или воздуха делает быстрее, точнее и без угрозы взрыва. — Пауза. — Но для понимания физики давления, термодинамики и работы замкнутых систем — котёл незаменим. Он делает невидимое видимым. Вы не можете потрогать давление руками. Но вы можете увидеть, что происходит, когда его становится слишком много.
Он открыл клапан — демонстративно, с характерным свистом пара.
— Вот так выглядит работа давления, — сказал он. — Запомните этот звук.
Дара смотрела на котёл.
Стефани видела этот взгляд. Тот самый — внимательный, сосредоточенный, как будто очень внимательно посмотрела.
— Дара, — сказала Стефани тихо.
— Просто смотрю, — сказала Дара, но свист из клапана стал сильнее, под удивленным взглядом профессора Мирра.
— Не надо.
— Я просто хочу понять, как работает давление изнутри.
— Дара. Не надо.
Котёл лопнул.
Предохранительный клапан улетел в потолок, вырванный давлением. Пар вырвался с коротким свистом. Демонстрационный котёл деформировался — не разлетелся, просто разогнулся пополам, давление пара разорвало его изнутри.
— Я просто хотела понять, как работает давление, — сказала тихо Дара, покраснев, как помидор.
— Теперь знаешь, — сказал Мирр, глядя на бывший котёл с выражением человека, который лишился учебного пособия, но получил неожиданно наглядную демонстрацию. — Маг света? — уточнил он.
— Да, — сказала Дара.
— Свет — это в том числе тепло, — сказал Мирр. — Вы нагрели содержимое быстрее, чем рассчитан предохранительный клапан. — Он довольно потер руки. — Запишите задание. На следующей неделе тема вашего доклада — «нештатное нарастание давления в закрытых системах».
Дара записала.
Стефани смотрела на деформированный котёл.
— Я же сказала «не надо», — сказала она.
— Зато я поняла, что хотела понять, — сказала Дара с достоинством.
— Ты уничтожила учебное пособие.
— Я обеспечила себе материал для следующего доклада.
Стефани посмотрела на неё.
— Ты реально довольна возможностью написать доклад?
Дара немного смутилась.
— Знаешь, — сказала она наконец. — Я реально люблю делать доклады на разные темы. Я очень люблю открывать новое для себя.
— Мы так похожи, временами, — сказала Стефани, улыбнувшись подруге.
* * *
Обед прошёл тихо — они все четверо сидели, ели, разговаривали о котле и колбе и о том, что некоторые дни складываются особенным образом. Томас слушал рассказ о лопнувшем котле с тем выражением, с которым слушают что-то ожидаемое. Эрик написал что-то в записной книжке — вероятно, уравнение для нештатного нарастания давления.
Потом — травоведение, история, основы артефактики, где Стефани поставила очередную звёздочку в блокноте.
Мирна Олдт после травоведения догнала её в коридоре и протянула книгу — старую, в кожаном переплёте, с названием «Травы и металлы. Новые исследования».
— Это подарок от коменданта 2 шпиля, — просто сказала Мирна Олдт.
Стефани взяла книгу. Открыла на первой попавшейся странице — раздел про можжевеловый уголь при цементации стали.
— Спасибо, — сказала она. И улыбнулась — по-настоящему, не вежливо.
Мирна Олдт посмотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда улыбка дошла до них раньше, чем они успели подготовиться.
— Это тебе спасибо, деточка.
* * *
Вечером в кузнице было тихо и хорошо.
Дара сказала, что ей нужно посетить Нене, которая пошла на поправку, и попрощалась после занятий.
Стефани же убирала инструмент после дня — методично, каждый на своё место. Тигель вымыт, напильники по зернистости, молотки по размеру. Горн она не разжигала — просто наводила порядок.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала она.
Вошли Томас и Эрик. Томас нёс листы, исписанные плотно. Эрик нёс что-то, завёрнутое в ткань.
— Мы хотели показать, — сказал Томас.
— Что показать?
Эрик развернул ткань.
Это была модель — с локоть длиной, из дерева и проволоки, с явно много часов вложенным трудом. Четыре крыла — длинные, узкие, расположенные парами. Тело продолговатое, с площадкой сверху. И сзади, прикреплённый не самым надёжным образом, маленький медный котёл.
Стефани смотрела на модель.
— Это стрекоза, — сказала она.
— Да, — сказал Томас. — С паровым котлом. Сегодня же показывали паровой котел, его возможности, а Дара показала, как давление пара может производить большее усилие. Мы подумали — если направить это усилие правильным образом, через крылья...
— Кто подумал? — спросила Стефани.
Пауза.
— Я подумал, — признался Томас. — Эрик сказал, что это невозможно. Потом я объяснил принцип, что и как хочу сделать. Потом Эрик сказал, что это возможно при определённых условиях. Потом мы сделали модель.
Эрик смотрел на модель с тем выражением, которое у него бывало, когда он работал над чем-то интересным и только сейчас выныривал обратно в реальность.
— Крылья двигаются за счёт пара, — сказал он. — Вот здесь передаточный механизм — пар давит на поршень, поршень двигает рычаг, рычаг двигает крыло. Если синхронизировать четыре крыла правильно, должна получиться подъёмная сила.
Стефани взяла модель. Взвесила в руке.
— Эрик, — сказала она.
— Да?
— Ты знаешь законы физики?
— Конечно. — Его взгляд уставился на модель.
— Ты можешь рассчитать подъёмную силу четырёх крыльев при данной скорости.
— Могу, я уже посчитал — при частоте взмаха сорок раз в секунду и площади крыла...
— И ты не посчитал, сколько весит вся конструкция?
Пауза.
Эрик смотрел на модель.
Потом на котёл.
Потом снова на модель.
— Котёл, — сказал он медленно.
— Котёл и вода, — подтвердила Стефани. — Медный котёл с достаточного объёма для производства пара весит...
— Много, — сказал Эрик. — Намного больше, чем может поднять подъёмная сила при данных параметрах крыла.
— Да.
Долгая пауза.
Томас смотрел на Эрика.
Эрик смотрел на котёл.
— Это довольно базовая ошибка, — сказал он наконец.
— Это довольно человеческая ошибка, — сказала Стефани. — Когда интересно — считаешь то, что интересно. Не то, что скучно.
И засмеялась.
Не вежливо — по-настоящему, с тем смехом, который выходит, когда что-то одновременно умное и нелепое. Она смотрела на деревянную стрекозу с медным котлом и смеялась.
Томас сохранял серьёзность — что само по себе делало всё смешнее.
Эрик, улыбаясь смотрел на котёл.
— Если заменить медь на что-то более лёгкое, — сказал он медленно, — и увеличить давление пара...
— Эрик, — сказала Стефани.
— Да?
— Это хорошая идея. Просто не сегодня.
— Почему не сегодня?
— Потому что смеяться и думать одновременно сложно.
Эрик посмотрел на неё.
— Ты думаешь, это возможно? — спросил он. — Летательный аппарат. Без магии. На паровой тяге.
Стефани перестала смеяться.
Посмотрела на модель. На крылья, которые Эрик сделал так, что они действительно были похожи на стрекозиные — каждая секция под правильным углом к потоку воздуха.
— Не знаю, — сказала она честно. — Но это интересный вопрос. Надо будет посмотреть на досуге, что у нас есть.
Эрик открыл записную книжку.
* * *
Ночью её разбудил стук.
Негромкий, частый — магическая почта, которая принесла три конверта в почтовый ящик у двери.
Она зажгла лампу.
Первый конверт — мамин почерк. Ровный, аккуратный, с правильным наклоном.
Второй — папин. Крупный, чуть торопливый, с буквами, которые иногда выбегали за линию.
Третий — незнакомый почерк. Бумага плотнее. Печать — родовая, Лютенберг, но не та, которую ставила мама на обычных письмах.
Стефани начала с маминого.
* * *
«Дорогая Стефания,
Твоё письмо я читала дважды. Первый раз — сразу, стоя у окна, потому что не могла ждать, пока сяду. Второй раз — вечером, вслух, потому что папа хотел слышать каждое слово, а читать сам отказался, сославшись на «дела в кузнице». Никаких дел у него не было.
Флигель звучит именно так, как я представляла. Горн — это правильно. Ты и горн — это правильно, как солнце и утро.
Про Мирну Олдт я рада. Человек, который принял извинение в виде амулета с зверобоем и позвал пить чай — это хороший человек. Береги таких людей, они редкость.
Про Дару, Томаса и Эрика — я читала и думала, что мир иногда знает, кого поставить рядом в нужный момент. Дара напоминает мне твою тётю Марину в молодости — та тоже говорила без остановки и при этом видела людей насквозь. Томас звучит как человек, которому можно доверять. Эрик — как человек, который будет записывать тебя в свои наблюдения ещё долгие годы, и это хорошо.
Про зачарование и каналы — я не буду говорить, что всё будет хорошо. Ты не любишь, когда тебе так говорят, и ты права, что не любишь. Скажу другое: я знаю твои руки. Я видела, как они работают в кузнице с одинадцти лет. Эти руки найдут способ проложить себе дорогу.
Про Касселя — папа напишет сам. Я только скажу: будь осторожна. Не потому, что боюсь за тебя — потому что осторожность — это инструмент, а не слабость.
Пиши чаще.
Люблю тебя, малышка.
Мама»
* * *
— Я не малышка! — сказала в воздух Стефани, сложив письмо и густо покраснев.
Взяла папино.
* * *
«Стефани!
Твоя мама прочитала мне письмо вслух и сказала, что я могу написать тебе про апперкот. Я не понимаю, зачем ей нужно было давать разрешение — я бы написал и так.
Итак.
Апперкот в первый день академии — хорошо. Я говорил: только правый, левый слишком резкий. Ты ударила левым. Это неправильно с точки зрения техники, и я горжусь тобой одновременно, потому что неправильно — это про технику, а про всё остальное — правильно.
Сообщил мастеру Грюнвальду, что ты починила чугунный каток. Грюнвальд говорит, что знал, что ты справишься. Он, кстати, нашёл тайник с твоими семнадцатью медальонами и повесил все в кузнице. Он нашёл их сам. Говорит, что они держат правильный дух в мастерской.
Про зачарование и пустые каналы. Я хочу сказать тебе то, что не сказал перед отъездом — думал, рано. Теперь думаю, что ты готова слышать.
Когда тебе было три года, я показал тебе горн. Ты потянулась к огню — не потому, что не понимала, что горячо. Ты потянулась, потому что что-то в огне тебя узнало. Я это видел. Маг огня чувствует, когда рядом другой маг — не обязательно той же стихии, просто маг. Ты была магом в три года. Я знал.
Но не пошёл тогда к мастеру артефактов. Это была моя ошибка, и я с ней буду жить.
Но я также знаю вот что: металл, который долго ждёт в заготовке, имеет другую структуру, чем металл, который проковали сразу. Иногда — лучшую. Не всегда. Но иногда.
Посмотрим, что выйдет из твоей заготовки.
Люблю тебя.
Папа.
P.S. Про Касселя — читай третий листок. Это важно».
* * *
Стефани сложила папино письмо.
Посмотрела на третий конверт.
Взяла его. Открыла.
Почерк был незнакомым — аккуратным, безличным, как пишут люди, привыкшие составлять официальные документы. Но в конце стояла подпись, которую она узнала — потому что это имя слышала с детства, в коротких упоминаниях, которые взрослые делают о людях, которые существуют, но далеко.
Альрик Лютенберг.
Дедушка.
Которого она никогда не видела.
* * *
«Стефания, внучка.
Я слышал о тебе всё, что рассказывала твоя мать. Этого достаточно, чтобы понять — ты человек, который умеет смотреть прямо. Поэтому пишу прямо.
Ты упомянула Касселя в письме к родителям. Они правильно сделали, что переслали мне эту часть. Есть вещи, которые ты должна знать.
Дом Кассель — бывший герцогский дом. Триста лет назад они были равны дому Лютенберг по положению и ресурсам. Сто пятьдесят лет назад между нашими домами произошёл конфликт — достаточно серьёзный, чтобы называться враждой, недостаточно открытый, чтобы называться войной. Подробности — когда увидимся на каникулах. Результат: дом Кассель потерял герцогский титул. Дом Лютенберг — трёх человек.
С тех пор Кассели не представляют прямой угрозы. Они графы и советники, не более. У них нет ресурсов для открытого противостояния.
Но у них есть память.
Такие дома не забывают. Они ждут. Они не нападают в открытую — они действуют тихо, в нужный момент, когда никто не ожидает. Один неверный шаг. Одна прикрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.
Я не говорю тебе бояться. Боюсь, это не в твоей природе — по тому, что рассказывала мама. Я говорю: знай.
Будь осторожна.
Не давай повода.
Если что-то случится — пиши немедленно. Не родителям. Мне.
Альрик Лютенберг, твой дедушка».
* * *
Стефания сидела с тремя письмами в руках.
За окном была глубокая ночь.
Она смотрела на последнюю строчку третьего письма.
«Не родителям. Мне.»
Дедушка, которого она никогда не видела. Который написал ей первым — не через маму, не через папу. Сам. Потому что счёл нужным.
«Один неверный шаг. Одна неприкрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.»
Площадка второго шпиля. Все были заняты своими делами. Толчок в спину — резкий, направленный, невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было.
Она встала.
Прошла в мастерскую, зажгла лампу, открыла блокнот.
Написала:
«Кассели — бывший герцогский дом. Вражда с Лютенбергами — сто пятьдесят лет. Потери с обеих сторон. Статус со стороны Касселей, люди со стороны Лютенбергов. Действуют тихо. В нужный момент. Когда никто не ожидает».
Потом ниже:
«Толчок на шпиле — магический. Никого рядом. Направленный. Дориан Кассель — маг воды. Давление воды в воздухе при достаточной концентрации — возможно? Спросить у профессоров».
Потом:
«Нет доказательств. Пока».
Подчеркнула «пока».
Закрыла блокнот.
Убрала письма в ящик стола — все три. Папино поверх маминого, дедушкино отдельно, лицом вниз.
Потом погасила лампу и легла спать.
За окном академия спала.
В библиотечном корпусе в эту ночь тоже было темно.
Она лежала и смотрела в потолок.
На карту неизвестного острова.
«Когда-нибудь, я ее точно нарисую, — подумала она. — Потом».
Моя бабка, что жила в небольшой деревне где то в Сибире говорила мне. Что мол, вся наша жизнь это дорога по белой ковровой дорожке и чем она будет чище, тем больше счастья ждёт тебя в конце. Мол вот залез ты в грязь, вроде вылез, но делаешь шаг, второй третий. Уже и позабыл может быть, что вступил в грязь, а нет, дорожка вся коричневая за тобой. Нет конечно со временем вся грязь сотрётся и дальше снова начнётся чистота, но когда это случится не знает никто. И не забывай, что через твою дорожку проходят другие, да и ты сам проходишь по чужим. Я конечно этого тогда не понимал, да и сейчас может не до конца понимаю, но вспомнилось как то. Пошевелил руками, да не удобно. Интересно, когда же я вступил не туда? Хотя если конечно, прям думать про следы, то очевидно это случилось неделю назад. Я шёл по своим делам, как часто бывает уткнулся в телефон и не заметил что залили свежий бетон. Ещё зол тогда был, правда я не знал, что вечером меня ждёт более весёлое приключение. Пятница, вечер, бар, молодые красивые девушки. И я с кое как очищенными штанами от бетона, но где он ещё есть конечно. Сижу хмурной, пью водку с лимоном, вспоминая прошлое. Ни с кем не разговариваю и лучше бы молчал дальше. Но она подсела сама, сказала что у неё день рождения, а значит грустить мне запрещено. Я как то нелепо отшутился, но она не отстала. Потом мы с ней разговорились, она была моложе меня, я думаю ей только только исполнилось 21 год, учитывая правила бара, ну а может 22. Но не более того. Черноволосая, среднего роста, но с очень хорошим телосложением. Молодость. Ни капли морщин, ни капли забот. Говорила в основном она, я отвечал на её вопросы. Она конечно заметила мои штаны, засмеялась и назвала меня котом. Потом, спустя час общения, подвинула свой стул ближе, обняла мою руку и назвала уже котиком.. Где то ещё спустя час мы уже у меня, её нисколько не смутила моя холостяцкая квартира, да и нам было не до того. Вернулись в мир, когда ей кто то позвонил, она резко убежала в туалет, поговорила, вернулась быстро собрала вещи и убежала не отвечая на вопросы. Я подумал наверное муж. Что же, бывает такое. Звонок конечно помог и объяснить некоторые моменты нашей близости. Её небольшая скованность я списал на то что для неё было трудно решиться на измену мужу или парню. Да и может быть я всего то второй партнёр был у неё. Все выходные провалялся дома и только вспоминал эту прекрасную деву.
Неделя прошла незаметна, штаны я конечно постирал, а вот обувь забыл очистить как следует видимо, а потому через неделю, то есть сегодня, в том самом баре меня ждали, но не она. О как оказалось её отец, хозяин заведения, а потому его дочка 17 лет, смело находилась в этом самом баре. В этом самом баре, где меня слушать не хотели, а накинули мешок на голову и кажется отбили почки. Очнулся я слова в старом, но не очень добром фильме. Я стою у моря, руки завязаны, а ноги мои в тазике с цементом, который успел схватится. Двое молодцов меня взяли под руки и не особо бережно бросили в вводу, я успел задержать немного дыхания, равно столько что бы хватило пока мысли пробежали в последний раз в моей голове...
А если мягкий, тоже? Какое-нибудь простоквашино в баночке, нежно-мягкой консистенции?
Так странно - стала искать рецепт, и везде вроде как они тушат мясо, потом херакс и суп у них в итоге)) или похлебка) но везде столовую ложку) если не суп будешь готовить - попробуй половину столовой...
Ого ) Лук это серьёзно. До сих пор его не могу съесть и вряд ли когда-то уже смогу ))