Бухта писателя

Сегодня в ТГ начался ежегодный фестиваль законченных книг. Я в нём традиционно участвую (вообще, я так подумал, пишу по одной книге в год, получается, неплохая продуктивность).

Сегодня закончил правки после вычитки. В связи с чем официально заявляю, что книга закончена! Скорее всего, по отзывам с фестиваля ещё чуть-чуть редактуру проведу и отправлю в печать.

Если есть желание почитать, пишите, кинусь ссылкой. Ну и приглашаю к участию в фестивале, там помимо меня дофига авторов, есть что почитать!

Дом пах так, как она помнила.

Не просто «знакомо» — именно так, с точностью до слоёв. Первый слой — лаванда, потому что мама раскладывала засушенные пучки в каждом шкафу и за каждым занавесом, и за два месяца отсутствия Стефани успела забыть, насколько это был сильный запах. Второй слой — металл, тонкий, почти неуловимый, но постоянный, тот фоновый запах, который пропитывал всё в доме Фламберг-Лютенбергов за годы и никуда не уходил даже когда мама капитально мыла все. Для мага воды это не было проблемой. Третий слой — что-то из кухни, тёплое и сложное, что могло быть тушёным мясом с кореньями или пирогом с яблоками, или тем и другим сразу, потому что мама с кухаркой готовили именно так — сразу много, сразу хорошо, с тем пониманием, что большой стол — это не расточительство, а правильный порядок вещей, когда в доме есть кузнец.

Стефани стояла в прихожей и дышала.

— Ты стоишь и нюхаешь, — констатировал папа из-за её плеча, снимая плащ.

— Да, — сказала Стефани.

— Это нормально, — сказал он. — Я сам так делаю, когда возвращаюсь с рынка.

— Леон, — сказала мама из кухни, — ты уходишь на два часа.

— Два часа — это тоже время.

Стефани улыбнулась.

Гостиная была, как всегда, контрастная — левая половина тяжёлая, тёплая, с каменными подоконниками и балками потолка, и тем особым освещением, которое бывает, когда большой очаг горит в дальнем углу и свет идёт оттуда. Правая половина светлее, прохладнее, с чуть влажными стенами — аура мамы, которая оседала на камне и никуда не уходила. Посередине — стол, большой, дубовый, с тем количеством царапин и отметин, которое накапливается за двадцать лет хорошей жизни.

На столе уже стояла еда.

Много еды.

— Мама, — сказала Стефани, заходя в кухню.

— Садись, — сказала Леонора Лютенберг, не оборачиваясь от плиты. — Ты с дороги.

— Я не голодная.

— Ты с дороги, — повторила мама тоном, который не обсуждался.

Стефани села.

Ужин был долгим и тихим, и очень вкусным — тушёное мясо с кореньями и травами, именно так, как она и думала, с тем густым тёмным соусом, который получается только если томить несколько часов и добавлять вино в правильный момент. Хлеб свежий — она слышала запах ещё у двери, но только сейчас поняла, что это был именно хлеб, тот, с семенами, который мама пекла по воскресеньям и по особым случаям. Яблочный пирог ждал на краю стола — она видела его краем глаза, но делала вид, что не видит, потому что если смотреть прямо, то сразу хочется, а надо сначала нормально поесть.

Папа рассказывал про дела в городе. Он как сын маркграфа отвечал именно за этот город, не смотря на то, что в городе был свой мэр.

Мама слушала и иногда добавляла что-то — точно, коротко, тем способом, которым говорят люди, прожившие вместе достаточно долго, чтобы не тратить слова там, где хватает одного.

Стефани слушала их обоих и ела, думая, что вот это — именно то, чего не хватало во флигеле академии. Не кузница, не горн, не инструменты — всё это было во флигеле, и было хорошим. Но вот этого — двух людей за большим столом, лаванды и металла в воздухе, хлеба с семенами и тушёного мяса — этого не было. Семьи. Как же она соскучилась.

— Ты молчишь, — заметил папа.

— Слушаю, — сказала Стефани.

— Это новость, — сказал папа. — Обычно ты думаешь вслух.

— Я отвыкла думать вслух, — сказала Стефани. — В академии всегда кто-то рядом. Когда размышляешь вслух, обязательно начинают переспрашивать, отвлекая от мысли.

— Это плохо?

— Не думать вслух? — Она подумала. — Нет, но я стала чаще записывать мысли.

Мама смотрела на неё с тем выражением, которое Стефани видела редко — внимательным, тихим, как будто мама читала что-то между словами и была довольна тем, что нашла.

— Расскажи про друзей, — сказала мама.

И Стефани рассказала — про Дару и шляпу, про Томаса и три книги одновременно, про Эрика и записную книжку. Про стрекозу с паровым котлом, которой забыли посчитать вес котла. Про Мирну Олдт и зверобой в металлургии. Про то, как Дара лопнула учебный котёл на уроке физики, потому что хотела понять принцип давления изнутри.

Папа засмеялся на стрекозе.

Мама засмеялась на котле.

Яблочный пирог оказался именно таким, как она и ожидала — с корицей и мёдом, с той хрустящей корочкой сверху, которая получается только в маминой духовке по маминому рецепту, который она не записывала никогда, потому что «руки помнят».

Стефани съела два куска. Хотела три, но поняла, что не влезет.

* * *

Комната была такой же.

Это было первое, что она заметила, войдя, — что всё на своих местах. Не просто «не тронуто», а именно — на своих местах, как она оставила, как всегда и было. Мама не переставляла вещи в её отсутствие, это было давним правилом, принятым без слов.

Кровать у окна — то самое окно, которое смотрело на восток и летом давало первый утренний свет прямо в лицо, что было неудобно и при этом почему-то ощущалось, что так правильно. Стол у стены с полкой над ним — блокноты старые, школьные, ещё с детства, стопкой, и рядом несколько технических книг по кузнечному делу, зачитанных до мягкости обложек. Шкаф в углу — там висели вещи, которые она не взяла в академию, которые были «для дома».

И мишки.

Их было много.

Стефани остановилась у полки над кроватью и смотрела на них.

Полка шла вдоль всей стены — широкая, со специальными небольшими бортиками, которые папа прибил именно для этой цели, когда коллекция начала разрастаться. Мишки стояли в несколько рядов — разные, совершенно разные, объединённые только общим силуэтом.

Первый — тряпичный, старый, потёртый до состояния, когда ткань уже не ткань, а что-то мягкое и безымянное. Это был самый первый, подаренный ещё до того, как она научилась ходить, и он занимал место в дальнем углу полки не потому, что красивый, а потому что первый.

Рядом — деревянный, вырезанный кем-то из местных мастеров, с грубоватыми чертами и той основательностью, которая бывает у вещей, сделанных из твёрдого дерева людьми, которые уважают материал.

Потом — стеклянный, прозрачный, с пузырьком воздуха внутри, который двигался если наклонить. Это был подарок от мамы на десятилетие.

Еще десяток плюшевых мишек, подарки или просто купленные на её детское «Хочу!». Особенно когда она попросила мишку в тринадцать лет, уже будучи увлеченной кузнечным делом.

Потом шли её работы.

Первая литая форма — небольшой медвежонок из олова, кривоватый, с одним ухом чуть длиннее другого. Ей было двенадцать лет, и Грюнвальд показывал, как работать с литьём. Она три раза переплавляла, прежде чем получилось достаточно хорошо, чтобы оставить. Этот медвежонок был четвёртым — с кривым ухом, которое она уже не стала исправлять, потому что решила, что так даже лучше.

Рядом — из бронзы, лучше. Ей было тринадцать. Именно после того, как она отлила этого мишку, она попросила плюшевого.

Потом — из меди, ещё лучше, с проработанной шерстью, которую она набивала тонким зубилом. На работу она потратила целых два месяца. Четырнадцать лет.

Потом — железный, маленький, плотный, тяжёлый для своего размера. Это был первый, который она сделала полностью самостоятельно, без Грюнвальда рядом, тайком, когда мастер уехал в соседний город. Пятнадцать лет.

И последний — кованый, не литой. Стефани подняла его — тяжёлый, с поверхностью, имитирующую шерсть, с теми мелкими следами ковки на гладких участках, которые остаются, если не шлифовать до зеркала, а оставить немного живыми. Это был прошлый год. Семнадцать. Лучший из всех. Она сдавала Грюнвальду экзамен по ювелирной ковке, и он дал ей официальное звание мастера.

Она поставила его обратно.

— Ты их проверяешь? — сказал голос.

Папа стоял в дверях.

— Просто смотрела, — сказала Стефани.

— Мама их протирала каждую неделю, — сказал он. — Каждую. Все ряды.

Стефани посмотрела на него.

— Не говори ей, что я сказал, — добавил папа. — Она скажет, что просто пыль стирала.

Стефани кивнула.

Он ушёл.

Она ещё немного постояла у полки.

Потом достала шапку с медвежьими ушками из сумки и повесила на гвоздь у кровати — рядом с теми, которые были ей уже малы.

* * *

Утром она пошла к Грюнвальду.

Не сразу — сначала завтрак, долгий и тёплый, с кашей на молоке и мёдом и горячим чаем, который мама заваривала правильно, с точностью до градуса, и который поэтому был другим, чем в академии. Потом — недолгая прогулка через город, потому что Айнбрук готовился к Оврину и это было видно: у домов стояли пучки последней соломы, кое-где уже начинали плести Хранителя, на центральной площади готовили прилавки для ярмарки.

Кузница Грюнвальда пахла правильно.

Не как её флигель — там был новый горн, новые инструменты, новый кирпич. Здесь было старое, выдержанное, то, что накапливается десятилетиями работы — запах угля, который впитался в стены, запах металла, который не уходит никогда, и что-то ещё, совсем тонкое, что Стефани не могла назвать, но всегда знала как «запах правильной кузницы».

Грюнвальд стоял у наковальни — проверял молот и остальные инструменты, как всегда, проверял с утра, с той профессиональной придирчивостью, которая отличает мастера от хорошего кузнеца.

Увидел её.

Смотрел долго.

— Явилась, — сказал он.

— Явилась, — согласилась Стефани.

— Не выгнали?

— Пока нет.

Грюнвальд хмыкнул — тем звуком, который у него означал одобрение.

— Садись, — сказал он. — Расскажи.

Она рассказала.

Не всё сразу — Грюнвальд не любил, когда рассказывали всё сразу, он предпочитал методично, с деталями. Сначала — академия в общем, флигель, горн. Потом — каток с трещиной, как чинила, как нагревала чугун медленно.

— Правильно? — спросил Грюнвальд.

— Правильно, — сказала Стефани. — Шов держит.

— Опиши.

Она описала — угол трещины, температуру нагрева, форму из огнеупорной глины с песком, заливку. Грюнвальд слушал с закрытыми глазами — это у него означало «слушаю внимательно, не мешай».

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — И как?

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Совсем другое дело, чем молот. Ровнее. Быстрее.

— Я говорил тебе, что катки — это другое.

— Говорил. Я не понимала, пока не попробовала.

— Это со всем так, — сказал Грюнвальд без осуждения. — Про перила рассказывай.

Она рассказала про перила — про старую секцию, про то, как снимала образец для сверки, про литейную сварку на высоте. Грюнвальд открыл глаза на «литейная сварка на высоте».

— На площадке шпиля? — спросил он.

— Да, все секции установили и проверили, — сказала Стефани. — Кестер настоял на страховочных верёвках.

— Правильно настоял.

— Да.

Грюнвальд смотрел на неё.

— Ты упала? — спросил он.

Пауза.

— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. — Маг воздуха успел подстраховать снизу.

Грюнвальд смотрел на неё ещё секунду — с тем выражением человека, который слышит не всё, что ему говорят, но решает не переспрашивать.

— Страховочные верёвки, — повторил он.

— Страховочные верёвки, — согласилась Стефани.

Потом она достала блокнот.

— Вот, — сказала она, раскрыв на нужной странице. — Я хочу показать тебе кое-что.

Схема была простой — она умела рисовать красиво, но точно, накладывая навык чертежа на все, даже когда рисовала цветы. Ведущая шестерня, ведомая, передаточное число, ось. Пружина — спиральная, с указанием плотности намотки. Рычажная система передачи движения. Несколько вариантов зубьев с разными углами наклона.

Грюнвальд взял блокнот.

Смотрел долго.

Перевернул страницу — там были расчёты, которые она делала в академии и пересчитывала в дилижансе. Передаточные числа. Соотношение скоростей. Вопросы со звёздочками — то, что она ещё не решила.

— Это что? — спросил он.

— Механизм, — сказала Стефани. — Я видела в музее академии музыкальную шкатулку, которой четыреста лет. Никакой магии — только шестерёнки и пружина. — Пауза. — Я хочу увидеть, как это работает. И что можно сделать, если масштабировать.

Грюнвальд смотрел на схему.

— Вот здесь, — сказала Стефани, — угол зубьев двадцать градусов. Я думала двадцать пять, но при двадцати пяти при высоком передаточном числе будет больше трения. — Она показала пальцем. — А вот здесь — я не знаю, как правильно крепить ось при такой нагрузке. Если ось тонкая, она будет вибрировать. Если толстая — потеряем в точности.

— Материал? — спросил Грюнвальд.

— Не знаю ещё. Нужна хорошая сталь — однородная, без включений. Для шестерёнок мелкого размера включения критичны.

Грюнвальд положил блокнот. Посмотрел на Стефани.

— Ты рассчитала передаточное число правильно, — сказал он.

— Спасибо.

— Угол зубьев двадцать два, не двадцать, — добавил он. — При двадцати слишком острые, при нагрузке выкрашиваются быстро.

Стефани взяла карандаш и исправила.

— Ось, — продолжал Грюнвальд. — Не тонкая и не толстая. Правильный размер — вот. — Он взял карандаш у неё и написал число. — Это для шестерни такого диаметра. — Он указал на схему. — При такой нагрузке.

— Откуда ты знаешь?

— Мельничные шестерни, — сказал Грюнвальд. — Я делал три раза для мельника на западной дороге. Те же проблемы, другой масштаб. — Он вернул карандаш. — Про материал — есть у Веерта на складе инструментальная сталь. Старая, хорошая. Он продаёт небольшими кусками. Но надо проверять, даже в ней бывают дефекты.

— Видение поможет, — сказала Стефани, встав в предвкушении.

Грюнвальд посмотрел на неё.

— Какое видение?

Она остановилась.

Она не рассказывала ему. В письме — родителям, и то кратко. Грюнвальду — нет, не написала отдельно.

— Сядь, — сказал Грюнвальд.

Она села.

И рассказала — про артефактный шар на церемонии, про золотые нити и рунические вязи, про зачарование материи третьего уровня. Про каналы, которые были забиты восемнадцать лет и разрушились при первом выбросе. Про стул из мифрила. Про то, что сейчас каналы строятся заново, почти с нуля, и активное зачарование недоступно.

Грюнвальд слушал с закрытыми глазами.

— Но видение работает, — сказала Стефани. — Я вижу структуру материала. Зерно, включения, дефекты. Без рук — просто смотрю и вижу. — Пауза. — Ты помнишь, ты всегда говорил, что я замечаю дефекты лучше, чем должна для своего опыта?

— Помню, — сказал Грюнвальд, не открывая глаз.

— Это было оно. Я не знала. Думала — просто смотрю внимательно.

— А сейчас лучше?

— Намного. — Стефани смотрела на наковальню. — Я вижу сквозь поверхность. Как на разрезе — вот зерно, вот граница, вот включение точно в таком-то месте.

Грюнвальд открыл глаза.

Посмотрел на неё внимательно.

— В академии была бракованная бронза, — сказала Стефани. — Образец в ящике. Лишний свинец, намного больше нормы. Я взяла в руку и сразу увидела — вот здесь и здесь неоднородность, вот здесь состав не тот. — Она помолчала. — Я даже не думала специально. Просто увидела.

— Только металл?

— Нет. — Она немного помолчала. — Кости тоже. Перелом вижу. Инородное тело вижу. — Ещё пауза. — На уроке была пациентка с глубокой занозой — сломанной иглой. Я увидела точно, где лежит и как сориентирована.

Грюнвальд молчал.

— Мастер, — сказала Стефани.

— Молчи, — сказал он. — Я думаю.

Она замолчала.

Горн тихо гудел — она разожгла его, когда пришла, привычка, заведённая Грюнвальдом. Он проверяет инструменты, она готовит горн. Металл наковальни ждал. За маленьким окошком кузницы было слышно, как Айнбрук живёт своим предпраздничным днём — телеги, голоса, где-то дальше — смех детей.

Грюнвальд встал.

Прошёл к полке с материалом — там стояли разные образцы, которые он хранил для демонстрации. Взял один — небольшой кусок, Стефани видела его и раньше, старый образец из какого-то сплава, природы которого она никогда не знала точно.

Положил перед ней на верстак.

— Что это? — спросил он.

Стефани посмотрела.

Структура открылась сразу — не медленно, не с усилием, просто вот она. Литая структура грубая. Такое зерно плохо переносит удар. Для зубила металл должен быть более однородным, с мелким зерном — после хорошей проковки и правильной термообработки.

— Сплав, — сказала она. — Железо с... с чем-то ещё. — Она смотрела. — Углерода больше обычного. Это высокоуглеродистая сталь. — Пауза. — Но зерно крупное — перегрели при отливке. — Она провела пальцем, не касаясь. — Вот здесь газовый пузырь. Мелкий, но есть.

Грюнвальд смотрел на неё.

— Это образец из Маркенбурга, — сказал он. — Купил двадцать лет назад у торговца. Он сказал, что это особый сплав для инструментов. — Пауза. — Я сделал из него три зубила. Все сломались через год. Я никогда не знал, почему.

— Литая структура грубая, — сказала Стефани. — Такое зерно плохо переносит удар. Для зубила металл должен быть более однородным, с мелким зерном — после хорошей проковки и правильной термообработки. — Она посмотрела на него. — Газовые пузыри тоже не помогают прочности, хотя обычно уходят при ковке.

Грюнвальд смотрел на образец.

Потом на Стефани. Потом снова на образец.

— Такой дар, — сказал он медленно, — это мечта любого мастера.

Стефани посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что это значит? — продолжал он. — Видеть металл до того, как начал с ним работать. Знать, где дефект, до первого удара. — Он взял образец и положил обратно на полку. — Я работаю сорок лет. Я чувствую металл руками, слышу его по звуку. Иногда угадываю, где слабое место. — Пауза. — Иногда.

— Ты учил меня смотреть правильно, — сказала Стефани.

— Я учил тебя тому, что умею, — сказал Грюнвальд. — То, что ты делаешь сейчас — я так не умею. — Он смотрел на неё с тем выражением, которое Стефани за семь лет видела редко: не «учитель смотрит на ученика», а что-то другое. — Это редкость. Большая редкость.

— Каналы пустые, — сказала Стефани. — Зачарование я смогу творить еще не скоро. Только видение.

— Пока, — сказал Грюнвальд.

— Пока, — согласилась она.

Они помолчали.

Потом Грюнвальд взял блокнот со схемой снова.

— Вот здесь, — сказал он, — ось крепить вот так. — Нарисовал он. — Два опорных подшипника, не один. При одном будет люфт, если не сразу, то потом. — Он перевернул страницу. — Материал для шестерёнок — у Веерта спроси сталь с маркировкой «инструментальная северная». Она дороже, но почти всегда без дефектов. Ну и твоё видение подтвердит или опровергнет до того, как заплатишь.

— Хорошо, — сказала Стефани.

— Когда делать будешь?

— После каникул. В академии есть катки — теперь работают, попробую сделать нужную толщину. — Она помолчала. — Может, и здесь попробую. Если времени хватит.

— Времени хватит, — сказал Грюнвальд. — Оврин я праздную только сегодня. Послезавтра кузница открыта.

Стефани посмотрела на него.

— Ты не отдыхаешь на праздник?

— На праздник я отдыхаю, — сказал Грюнвальд. — Сегодня и утром. Потом — кузница. Праздник праздником, а работа работой. — Он убрал блокнот. — Иди домой. Мама ждёт.

Стефани встала.

— Мастер, — сказала она.

— Что?

— Медальоны. Ты повесил их в кузнице?

Грюнвальд смотрел на неё с тем выражением, которое у него означало «не понимаю, о чём ты».

— Папа сказал, — добавила Стефани.

— Твой папа много говорит, — сказал Грюнвальд. — Иди домой.

Стефани ушла.

И улыбнулась — уже за дверью, когда он не видел.

* * *

Айнбрук к полудню уже не просто готовился к Оврину — он им жил.

Стефани шла домой через центральную площадь и видела, как город менялся прямо при ней. Прилавки ярмарки стояли рядами — не торопливо, лишь бы поставить, как обычно, а с той особой плотностью, которая бывает раз в году, когда каждый считает важным быть именно здесь. Запах шёл со всех сторон сразу: горячие пироги с капустой и мясом, жареные каштаны, чей-то глинтвейн из большого котла, яблочный уксус от бочек с мочёными яблоками и что-то сладкое, карамельное, что она не могла идентифицировать, но хотела найти.

Соломенный Хранитель стоял в центре площади.

Она остановилась и смотрела на него.

Он был большим — метра три в высоту, сплетённый из последних снопов, с руками-ветками, раскинутыми в стороны. Кто-то украсил его венком из сухих цветов и ягод боярышника — красные точки на золотой соломе. Лицо было обозначено углём — две точки глаз и широкая кривая улыбка, та детская улыбка, которую рисуют не потому, что умеют, а потому что так должно быть.

Он стоял и ждал вечера.

Стефани смотрела на него и думала о том, что Дара говорила в дилижансе — что земля отпускает всё лишнее, и оно уходит в небо. Соломенный Хранитель нёс это всё в себе — весь год, все беды и ненастья, весь груз, который накопился за сезон. Вечером он сгорит, и вместе с ним уйдёт всё, что не нужно нести дальше.

Хорошая традиция.

— Стефани!

Она обернулась.

К ней, через площадь, бежала Анна, ее школьная подруга — не быстро, не так, как бегают девчонки в детстве, а иначе, с той осторожностью, которая появляется, когда живот уже заметен под тёплым плащом.

Стефани шагнула навстречу.

— Анна.

Они обнялись — осторожно с её стороны, крепко с Анниной. Анна пахла корицей и чем-то домашним, тёплым.

— Ты приехала! — сказала Анна, отступая и смотря на неё. — Я думала, академия задержит.

— Каникулы, — сказала Стефани. — Оврин.

— Смотри на тебя. — Анна смотрела с тем выражением, которое бывает у людей, видящих знакомого после долгого перерыва — не просто «ты изменилась», а что-то более конкретное. — Ты выглядишь по-другому.

— По-другому как?

— Не знаю. — Анна думала. — Как человек, который знает, что делает. — Пауза. — Ты и раньше такая была, но сейчас — больше.

Стефани смотрела на неё.

Анна была такой же — то же круглое лицо, те же светлые волосы убранные аккуратно, те же смеющиеся глаза. Но и другой — с той тихой уверенностью, которая бывает у людей, нашедших своё место. Плащ хороший, не богатый, но добротный. Кольцо на пальце — простое, без украшений.

— Поздравляю, — сказала Стефани, кивнув на кольцо.

— Спасибо. — Анна улыбнулась — искренне, без тени сожаления. — Клаус Зоммер-Вейст хороший. Маг воздуха, лейтенант. Он сейчас на службе, но к Оврину успеет.

— Ты счастлива?

— Да, — сказала Анна просто. — Очень. — Она посмотрела на Стефани. — Ты не скучала в академии по Айнбруку?

— Скучала, — сказала Стефани. — По кузнице. По маме с папой. — Пауза. — Но академия — это другое. Там хорошо. Там интересно

— Я рада, — сказала Анна. — Правда рада. — Она взяла Стефани под руку. — Пойдём. Там Марта и её брат и ещё несколько наших — я их видела у пирожков с капустой.

Они пошли через площадь — мимо прилавков, мимо Хранителя, мимо котла с глинтвейном, от которого шёл такой запах, что Стефани решила обязательно вернуться.

* * *

Дара нашла её сама.

Точнее, Дара нашла пирожки с капустой, а Стефани оказалась рядом — это было логично, потому что пирожки пахли на весь квартал и оба этих факта были закономерными следствиями.

— Стефани! — Дара уже держала два пирожка и явно думала, как взять третий. — Ты здесь! Я знала, что ты будешь здесь! Анна, привет!

Анна засмеялась.

— Дара Солнечная, — сказала она Стефани тихо. — Я её знаю, она живет через улицу от нас.

— Я знаю, — сказала Стефани.

— Ты её знала до академии?

— Нет. Познакомились в дилижансе.

Анна посмотрела на Дару — на два пирожка, на шляпу, которая сидела набекрень, на то выражение человека, для которого Оврин это лучший день года. Потом на Стефани.

— Вы в чем-то похожи, — сказала Анна.

Томас появился у прилавка с книгами — был, оказывается, один торговец с книгами, старыми и не очень, и Томас стоял там с видом человека, нашедшего что-то важное.

— Томас, — позвала Стефани.

Он поднял голову. Увидел её. Кивнул — потом увидел книгу снова.

— Секунду, — сказал он.

— Это надолго, — сказала Дара Анне. — Он всегда так.

Эрик пришёл с отцом — высоким человеком с той же записной книжкой в кармане, с которым они уже явно что-то обсуждали. Увидел Стефани и Дару, кивнул, потом снова повернулся к отцу.

— Они похожи, — сказала Анна.

— Как две капли воды, — согласилась Стефани.

Они взяли глинтвейн — горячий, пряный, с мёдом и корицей и ещё чем-то, что Стефани не могла назвать, но что делало его правильным именно для этого дня. Кружки были керамические, тёплые в ладонях, и Стефани держала свою двумя руками, как всегда, держала кружки, и думала, что вот это — вот это именно то ощущение Оврина. Не фонарики и не костёр — а горячая кружка в руках и запах глинтвейна и голоса со всех сторон и Анна рядом, которая что-то рассказывала про Клауса и его службу.

На ярмарке Стефани купила мешочек кованых гвоздей у местного кузнеца — не потому, что нужны, просто потому что хорошая работа, и ей хотелось это отметить. Кузнец посмотрел на её руки и сразу понял, кто перед ним.

— Мастера Грюнвальда ученица? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани.

— Хороший мастер, — сказал он и дал гвоздей на треть больше.

Потом они нашли Томаса — с книгой, купленной, разумеется — и все вместе пошли к площади, где уже начинали собираться для вечерней части.

* * *

Хранителя зажигали в сумерках.

Площадь была полна — весь Айнбрук, казалось, пришёл сюда. Люди стояли кругом, оставив в центре пространство для Хранителя и для тех, кто будет его жечь. Маги огня и света — несколько человек из города — стояли наготове.

Стефани стояла рядом с родителями.

Папа стоял прямо, заложив руки за спину — та самая поза. Мама держала его под руку и смотрела на Хранителя с тем тихим выражением, которое у неё появлялось, когда она видела что-то красивое.

Мэр подошёл к папе — невысокий, плотный, с той деловитой важностью, которая бывает у людей, хорошо знающих своё место.

— Леон, — сказал он, пожимая руку. — Рад видеть.

— Петер, — сказал папа. — Как дела с северными поставками?

— Плохо, — сказал мэр тихо. — Перевал закрыт раньше срока. Нужно думать про морской путь, но это дороже.

— Я слышал, — сказал папа. — Завтра зайди, обсудим.

Мэр кивнул. Потом посмотрел на Стефани.

— Это ваша дочь? — спросил он. — Та, что в академию поступила?

— Она, — сказал папа.

— Слышал про перила второго шпиля, — сказал мэр. — Говорят, сама сделала. Ровно под старые.

— Сама, — сказал папа. Голос у него был ровным, но Стефани знала этот тон — тот, который означал гордость, которую он не показывал.

— Хорошая работа, — сказал мэр Стефани. — Город гордится тобой.

Стефани открыла рот, но не знала, что ответить.

— Спасибо, — сказала она, смутившись.

Мэр ушёл — к другим людям, к другим разговорам, которых у него в этот вечер было много.

Папа стоял рядом и смотрел вперёд.

— Папа, — сказала Стефани тихо.

— Что?

— Ты сказал «сама».

— Это правда, — сказал он.

— Ты специально не добавил «моя дочь».

Пауза.

— Ты мастер, — сказал папа. — Не «моя дочь-мастер». Просто мастер. — Он смотрел вперёд. — Хорошая работа не нуждается в родстве.

Стефани смотрела на него.

Потом отвернулась.

На глаза почему-то давило — не от дыма от Хранителя, который еще не горел, просто так.

Маги огня подошли к Хранителю.

Первый огонек вспыхнул снизу — солома старая, сухая, но её много, и огонь должен был пройти правильно, снизу вверх. Маги воздуха помогли — едва заметно, чуть направив поток. Огонь пошёл вверх по соломенным ногам Хранителя, потом по туловищу, потом — к венку из боярышника, и красные ягоды вспыхнули последними, ярко и быстро.

Площадь молчала.

Это было не то молчание, которое бывает от скуки или от растерянности. Это было молчание людей, которые смотрят на что-то важное и понимают, что оно важное.

Хранитель горел.

Он нёс в себе весь год — всё, что было тяжёлым, всё, что не нужно дальше. И он горел честно, полностью, без остатка.

Потом взлетели фонарики.

Их принесли уже наготове — бумажные, на деревянных каркасах и тонких прутиков, с маленькими свечами внутри. Маги огня поджигали по одному. Маги воздуха — Эрик среди них, Стефани видела, запустив свой фонарик, как он встал чуть в стороне с тем особым выражением человека, делающего что-то привычное, — помогали подняться, что бы ни один не упал где-нибудь в городе.

Фонарики летели вверх.

Один. Два. Десять. Потом — много, сразу, целый поток огоньков над площадью Айнбрука, над Хранителем, который уже почти догорел, над крышами домов, над городом.

Они летели вверх и уходили в тёмное октябрьское небо.

Мама держала папу под руку и смотрела вверх.

Стефани тоже смотрела.

Рядом появилась Дара — встала плечом к плечу, без слов, просто встала рядом и тоже смотрела вверх.

— Красиво? — спросила она тихо.

— Да, — сказала Стефани. — Очень.

— Земля отпускает всё лишнее, — сказала Дара. — И оно уходит в небо.

— Может быть.

Они стояли и смотрели, как фонарики уходят в небо — маленькие огни, один за другим, пока их не стало видно среди звёзд.

* * *

Домой вернулись поздно.

Стол мама накрыла ещё днём — праздничный, с тем изобилием, которое бывает раз в год. Холодное мясо с горчицей. Квашеная капуста с клюквой — кислая, хрустящая, именно такая, как любила Стефани. Запечённая репа с мёдом. Хлеб — тот самый, с семенами, и ещё один, белый, сдобный, которой мама пекла только на Оврин. Сыр — твёрдый, выдержанный, с той ореховой горечью, которую Стефани любила с детства.

И яблочный пирог — второй, потому что первый они съели вчера вечером.

Сегодня Стефани съела три куска.

Папа рассказывал про разговор с мэром — про перевал, про поставки, про то, что нужно договариваться с морским путём до весны. Мама слушала и иногда уточняла что-то про цены, потому что маги воды традиционно держали связи с торговыми домами, и мама знала про морские пути больше, чем показывала.

Чай был со зверобоем, мёдом и с ломтиком яблока.

Стефани держала кружку и думала о фонариках. О том, как они уходили в небо над Хранителем. О Грюнвальде и двадцати двух градусах угла зубьев. О дедушке, которого она не видела никогда.

— Стефани, — сказала мама.

— Да?

— Нам нужно сказать тебе кое-что.

Голос у мамы был ровным. Слишком ровным.

Стефани посмотрела на неё. Потом на папу.

Папа смотрел в свою кружку с тем выражением, которое у него появлялось, когда ему нужно было сказать что-то, с чем он не был согласен, но говорить всё равно надо.

— После Оврина, — сказала мама, — мы едем к дедушке.

— К дедушке? — повторила Стефани.

— К Альрику, — сказала мама. — В герцогство Айнвальд.

Стефани держала кружку и смотрела на маму.

— Он написал мне, — сказала мама. — Сразу после того, как написал тебе. — Пауза. — Тебе уже восемнадцать. По обычаю — в четырнадцать или в восемнадцать лет детей представляют старшему рода. Лютенберги — старший род по отношению к тебе по материнской линии. — Она смотрела на Стефани спокойно, с той прямотой, которая бывала у неё, когда говорила о вещах, от которых нельзя уйти. — Тебя нужно представить герцогскому дому.

Стефани молчала.

— Это обычай, — сказал папа в кружку.

— Леон, — сказала мама.

— Что? Это правда, это обычай. Мне обычай не нравится, но это обычай.

— Почему не нравится? — спросила Стефани.

Папа поднял взгляд.

— Потому что я знаю, что за этим стоит, — сказал он. — «Представление» — красивое слово. На деле — тебя смотрят. Оценивают. Прикидывают, что из тебя может выйти и как это использовать. — Голос у него был ровным, но в ровности этой была давняя, хорошо знакомая неприязнь. — Герцогские дома так делали всегда. И мне не нравится, что так же сделают с моей дочерью.

— Когда вы поженились, — спросила Стефани медленно, — это дедушка одобрил?

Мама и папа переглянулись.

— Одобрил, — сказала мама. — Я сама попросила руки твоего отца. — Она говорила ровно, без смущения — это была просто правда, которую она не скрывала, а папа смущенно уткнулся в тарелку с мясом, ковыряя его ножом. — Отец одобрил брак. В том числе, потому что семья Фламберг богата и имеет награды от Императора.

— В том числе? — спросила Стефани.

— Я думаю, он видел, что я счастлива, — сказала мама. — Но соображения рода тоже были. Они всегда есть. — Пауза. — Это честно.

Папа смотрел в кружку.

— Они одобрили, потому что мой род имеет деньги, — сказал он без злости — просто как факт. — Наша семья богаче Лютенбергов. Наград от Императора больше. Дар Фламбергов полезен роду. — Он поднял взгляд. — Я это знал. Мама это знала. Мы бы всё равно поженились, потому что любим друг друга. — Пауза. — Но я помню, чего это одобрение стоило.

— Папа, — сказала Стефани.

— Что?

— Дедушка написал мне первым. Просто беспокоясь обо мне.

Пауза.

Папа посмотрел на маму. Мама кивнула — она знала.

— Он написал мне, потому что я его интересую, — сказала Стефани. — Может быть как политическая фигура. Может быть как внучка. Может быть и то и другое. — Она держала кружку. — Но он написал сам. И предупредил про Касселей — раньше, чем я успела спросить подробности у вас. — Она смотрела на маму. — Это другое.

— Да, — сказала мама тихо.

— Я хочу поехать, — сказала Стефани.

Папа смотрел на неё.

— Хочешь?

— Мне нужно знать, кто эти люди, — сказала она. — Не из писем — в лицо. — Пауза. — Я буду осторожна. Дедушка сам сказал быть осторожной.

Папа молчал секунду.

Потом взял кружку.

— Ладно, — сказал он. — Поедем. — Долгая пауза. — Но я буду рядом.

— Я знаю, — сказала Стефани.

— И, если кто-то скажет тебе «малышка» — это уже их проблема.

Стефани посмотрела на него.

Засмеялась — коротко, искренне, тем смехом, который бывает от облегчения.

— Папа.

— Что?

— Спасибо.

Он отвернулся — с тем видом человека, которому сказали что-то важное и который не знает, как ответить иначе, чем смотреть в другую сторону.

Мама налила всем ещё чаю.

За окном Айнбрук засыпал — тихо, после праздника, с тем особым послепраздничным покоем, когда город немного пуст и немного полон одновременно. Хранитель догорел на площади. Фонарики давно ушли в небо.

А впереди была дорога к дедушке.

К герцогскому дому Лютенберг.

Стефани держала кружку с остывающим чаем и думала о том, что октябрь был месяцем без окончательных решений. Ноябрь будет другим.

Полковник Бульонов прибыл на Садовую улицу раньше Варвары — на двадцать минут и на один тяжёлый подъём по лестнице.

Участковый встретил его у двери с видом человека, которому очень хочется сдать дело и уйти домой.

— Профессор Звонарёв, — сказал он. — Семидесяти двух лет. Найден утром домработницей. Огнестрельное ранение в области сердца. Оружия нет. Следов взлома нет. Окна заперты изнутри. Никто ничего не слышал.

— Родственники?

— Племянник. Некий Геннадий Звонарёв, тридцать четыре года. Уведомлён. Сказал, что будет к полудню.

Полковник посмотрел на часы. До полудня оставалось сорок минут.

— Хорошо, — сказал он и вошёл.

* * *

Варвара появилась через десять минут — с кофе, телефоном, блокнотом и выражением, указывающим, что она готова работать.

— Ты уже всё осмотрел?

— Нет, — сказал полковник. — Я жду тебя.

Варвара посмотрела на него с подозрением, но промолчала.

Кабинет профессора был классическим, каким и должен быть кабинет профессора: шкафы с книгами до потолка, бумаги в трёх системах беспорядка одновременно. Посередине — профессор Звонарёв, которому эта система беспорядка уже не поможет. Рядом с телом — разбитый флакон духов и рассыпанный перец из перечницы.

— Он стоял, когда его убили, — сказала Варвара, присев. — Задел стол.

— Вероятно.

— Выстрел один, в грудь. Близкое расстояние. — Она обошла тело по кругу, делая пометки. — Окна заперты. Дверь была заперта изнутри — домработница вошла через запасной ключ. Убийца не мог уйти через дверь или окно.

— Логично.

— Значит, либо домработница, либо... — Варвара остановилась. — Либо чего-то мы не видим.

— Продолжай осмотр, — сказал полковник и вышел в коридор.

* * *

Пока Варвара методично изучала кабинет, полковник методично изучал всё остальное.

Соседняя комната — спальня. Пахло лекарствами и одиночеством. Ничего интересного. Кухня — домработница, валерьянка, чай. Коридор — сквозняк от входной двери.

Полковник вернулся к кабинету и остановился у порога.

Что-то было не так.

Он закрыл глаза.

Духи — разлитые, резкие, «Сигнатюр», французские. Перец — чёрный, свежемолотый. Табак и пыль из книг. Старая бумага. Кожаный переплёт.

И ещё что-то. Совсем слабое, почти невозможное.

Свежий воздух.

Не из окна — окна заперты. Не из двери — он только что оттуда. Сквозняк шёл сверху.

Полковник открыл глаза и посмотрел на потолок.

Потолок был высоким, лепным и совершенно невинным на вид. Книжные шкафы уходили почти под самый карниз. У дальнего шкафа, чуть отодвинутая от стены, стояла передвижная лестница на колёсиках — из тех, что в старых библиотеках используют для верхних полок.

Бульонов постучал тростью по паркету — раз, другой — и медленно двинулся вдоль стены, глядя вверх.

Между шкафом и потолочным карнизом был люк.

Небольшой, покрашенный в цвет потолка и совершенно невидимый, если не знать, что искать.

— Варвара, — позвал полковник.

— Минуту, — отозвалась она из угла комнаты.

— Лестницу видишь?

Тишина.

— Вижу. — Варвара подошла. — Она не у шкафа стоит.

— Да, — согласился полковник. — Она стоит под люком.

* * *

Залезть наверх было тяжело, но он справился.

На чердаке пахло пылью, голубями и давно нечищеными балками.

И ещё — совсем свежо — духами, дешёвым табаком, порохом и оружейной смазкой.

Полковник стоял у люка и не торопился. Пол вокруг был пыльный, следов достаточно. Один человек, обувь сорок второго размера, подошва с характерным рисунком — дешёвые кроссовки или что-то похожее. Был он тут часто, судя по отпечаткам.

— Ну? Есть идеи? — спросила Варвара.

— Убийца сделал выстрел и быстро поднялся через люк, не задерживаясь. Ждём племянника. — Сказал полковник и спустившись вниз, сел в кресло у окна. — Он должен быть с минуты на минуту.

* * *

Геннадий Звонарёв пришёл ровно в полдень — молодой человек с аккуратным лицом и явной нервозностью. В дверях кабинета он остановился, скользнул взглядом по дяде, по Варваре, по смотрящему в открытое окно полковнику в кресле.

— Вы следователь? — спросил он Варвару.

— Да, — сказала Варвара.

— Есть какие-нибудь версии?

— Есть, — сказал полковник из кресла, не оборачиваясь. — Садитесь, Геннадий Андреевич.

Племянник сел. Бульонов наконец повернулся — медленно, с усилием. Посмотрел на Звонарёва. Потом — на его обувь.

Кроссовки. Дешёвые. Характерный рисунок подошвы.

— Вы курите? — спросил полковник.

— Нет, — сказал племянник.

— Странно. — Полковник чуть наклонил голову. — От вас пахнет табаком. Дешёвым, без фильтра. Именно таким, как окурок, который я нашёл на чердаке рядом со следами от вашей обуви.

В кабинете стало очень тихо.

Варвара смотрела на дядю. Дядя смотрел на племянника.

Племянник смотрел на свои руки.

— Я не... — начал он.

— Вы пришли вчера вечером, — сказал полковник спокойно. — Вероятно, через чердачное окно со двора — там есть старая пожарная лестница, я проверил. Поднялись на чердак, открыли люк и ждали. Профессор имел привычку работать допоздна и сильно увлекался, не обращая внимания ни на что. Вы это знали.

Племянник молчал.

— Наследство, — добавил полковник, — при отсутствии других родственников переходит к вам. Профессор был последним.

— Вы не можете это доказать, — сказал Звонарёв тихо.

— Следы на чердаке, окурок, обувь и следы пороха на левом рукаве вашей куртки — могут. — Полковник поднялся, опираясь на трость. — Варвара Сергеевна, остальное за вами.

Он двинулся к выходу.

— Подождите, — сказала Варвара вполголоса. — Ты чувствовал порох на нём с самого начала?

— С того момента, как он вошёл в дверь, — сказал полковник, улыбнувшись. — Но это было слишком просто, ведь я проветрил комнату.

Он вышел в коридор, кивнув подошедшему с коллегами участковому.

За спиной Варвара уже зачитывала права племяннику — чётко, без лишних слов. Хорошо говорила. Правильно.

На улице пахло осенью. Никаких чужих собак. Просто осень, мокрый асфальт и жареные каштаны из ларька на углу.

Полковник остановился, купил кулёк и медленно пошёл к трамваю.

Спина болела, а каштаны были горячие.

В целом — неплохой день.

* * *

Из архива дел полковника А. Бульонова. Геннадий Звонарёв задержан по подозрению в убийстве. Оружие найдено позже, при обыске в тайнике на чердаке. Варвара Бульонова провела допрос самостоятельно и впоследствии настаивала, что вычислила подозреваемого по обуви. Полковник не возражал. Каштаны, кстати, были вкусные.

Директор Городского театра Стрижов, его старинный друг, позвонил ему лично.

Это само по себе было красноречиво.

— Он тебя знает? — спросила Варвара, его племянница, пока они поднимались по мраморной лестнице.

— Мы пересекались на одном деле в восемьдесят восьмом году, — сказал он Варваре, которая не отрывалась от телефона. — Украденные билеты, ничего интересного.

— И поэтому он решил, что ты справишься с диадемой примадонны? Несмотря на то, что я официально веду это дело?

— Авторитет, деточка, авторитет. Старый конь борозды не испортит, пусть я и старый сутулый пёс.

— Ой, опять ты на себя наговариваешь, дядя, — буркнула Варвара, тоном человека, который думает совсем другое и убрала телефон. — Ты пришёл как консультант, договорились?

— Разумеется. Куда мне до молодежи со смартфоном, — улыбнулся Аристарх.

* * *

В протоколе значилось, что в антракте из гримёрки Эльвиры Казанцевой исчезла фамильная диадема. Замок цел. Из персонала в коридоре видели тенора Облонского и костюмершу Риту. Директор Стрижов запер гримёрку лично перед вторым актом и с тех пор не отходил от сцены.

Варвара опросила всех троих за двадцать минут. Полковник стоял у стены и молчал, как и было оговорено.

— Облонский, — сказала Варвара, выйдя в коридор. — Был у неё перед антрактом, нервничает, на вопрос о диадеме ответил на полсекунды позже, чем надо.

— Интересно, — сказал полковник.

— Что — интересно?

— Ничего. Продолжай.

Варвара прищурилась.

— Ты уже что-то понял?

— Ты ведёшь дело.

— Дядя.

Полковник вздохнул — медленно, с чувством, как человек, которого вынуждают портить педагогический момент.

— Костюмерша Рита. Что она делала в коридоре?

— Несла костюм для третьего акта.

— В антракте?

Варвара открыла рот. Закрыла.

— Костюмы готовят заранее, — сказала она, но уже без прежней уверенности.

— Обычно — да, — согласился полковник и отвернулся к окну с таким видом, будто его чрезвычайно интересует театральный двор.

* * *

Полковник остановился у порога и несколько секунд просто стоял.

— Ты думаешь это поможет? — Спросила Варвара.

— Почему нет? — ответил он, сделав глубокий вдох.

В нос сразу ударили запахи пудры, мускуса и свежего лака для ногтей. Чуть позже проступили розы — от поклонника, три дня как срезанные. Потом пудра — «Коко», оригинал. Духи — что-то с мускусом, нанесено второпях, поверх другого запаха. Под этим всем был совсем слабый запах табака. Дорогого, трубочного.

Полковник открыл глаза.

— Директор курит трубку?

— Понятия не имею, — сказала Варвара уже листая что-то в телефоне. — Да. Его профиль в соцсети пестрит фотографиями. Он с трубкой на каждом корпоративе.

— Он был здесь не только когда запирал дверь.

— Это ещё ничего не доказывает.

— Разумеется, — согласился полковник и двинулся к гримировальному столику.

Диадема стояла здесь — это было видно по отпечатку в бархатной подставке. Рядом лежала записка от поклонника к розам. Полковник понюхал записку, потом конверт. Варвара наблюдала с видом человека, который дал себе слово не комментировать.

Слово держалось ровно десять секунд.

— И что говорит конверт?

— Что поклонник — тенор Облонский. — Полковник положил конверт на место. — И что он очень старался, чтобы так не казалось.

* * *

Тенор Облонский оказался человеком с чудесным голосом и крайне неудачным выбором одеколона — того самого мускусного, которым за полчаса до этого пропиталась вся гримёрка Казанцевой.

— Вы были у неё перед вторым актом, — сказал полковник.

— Я заходил пожелать удачи, — сказал Облонский с достоинством. — Это наша местная традиция.

— Диадему брали?

Пауза была на пару секунд длиннее, чем нужно.

— Брал, — сказал, вздохнув, Облонский. — Но не крал. Я хотел... — он замолчал, потом всё-таки договорил: — Я хотел её сфотографировать. Для памяти. Эльвира собирается продавать коллекцию. Я думал — один снимок. Потом положил её обратно. Клянусь.

— Куда положили?

— На столик.

— На подставку?

Облонский моргнул.

— Нет. Просто... рядом, поскольку мне пора было идти на сцену.

Варвара посмотрела на дядю. Дядя пошел обратно в сторону гримёрки, где был еще один, совсем слабый запах — запах нафталина.

Полковник посмотрел на бархатную подставку, где должна была лежать диадема.

— Рита давно работает в театре?

— Восемнадцать лет, — сказала Варвара, листая записи.

— Значит, как пользоваться реквизитом знает наизусть.

— К чему ты?

Полковник помолчал.

— В костюмерной, — сказал он наконец, — есть ящик для бижутерии. Для той, что идёт в дело, но не слишком ценной. Насколько я помню, он стоит у задней стены.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Нет, — согласился полковник. — Это подсказка.

Варвара посмотрела на него. Потом — на дверь. Потом снова на него.

Потом быстро пошла по коридору в сторону костюмерной.

* * *

Ящик стоял именно там, где сказал полковник. Деревянный, обитый изнутри потёртым бархатом, полный брошей, цепочек и театральных корон из крашеной жести.

Диадема лежала сверху.

Рита, когда Варвара предъявила находку, не стала отпираться. Она и не выглядела виноватой — только растерянной.

— Я думала, это из реквизита, — сказала она. — Лежала на столике, без подставки, без футляра. Я решила — кто-то забыл убрать после примерки. Убрала сама, чтобы не потерялась.

— Вы не знали, что это фамильная вещь?

— Откуда? Выглядит как обычная корона для «Травиаты». Недавно закупили несколько новых, они даже выглядят похоже.

Варвара обернулась к дяде. Дядя изучал старую афишу на стене.

— Ты знал, — сказала она.

— Я предположил.

— По запаху нафталина?

— По запаху нафталина, старой ткани и анализу привычек, — сказал полковник. — Восемнадцать лет человек убирает костюмы и вещи. Это уже рефлекс, не умысел.

Варвара помолчала.

— Я бы дошла сама.

— Разумеется.

— Через час, может быть.

— Может быть.

Она посмотрела на него с прищуром, который в семье Бульоновых означал одновременно «я тебя вижу насквозь» и «ладно, спасибо».

— Пойдём скажем Стрижову.

— Ты скажешь, — поправил полковник. — Ты вела дело.

* * *

На улице пахло октябрём и несвежим мясом из ближайшего кафетерия. Полковник на секунду остановился.

Варвара не спросила. Она уже знала, что это значит.

— В следующий раз, — сказала она, — предупреждай, что нашел улику. Я бы тоже понюхала.

— Учись, — сказал полковник.

* * *

Из архива дел полковника А. Бульонова. Диадема возвращена. Рита извинилась и была прощена. Облонский обиделся, что его подозревали, и три дня пел хуже обычного. Казанцева диадему не продала — по крайней мере, в тот сезон. Варвара Бульонова вела дело и закрыла его самостоятельно. Полковник с этим не спорил.

Руки тряслись. Виктор знал, что больше не выдержит — слишком долго он держался, слишком долго отказывал себе. Он запер дверь на два оборота, проверил, опущены ли жалюзи. Соседям не нужно было это видеть.
Из холодильника он достал его. Сердце заколотилось при одном взгляде. Дрожащими пальцами он сорвал защитную плёнку с упаковки.«Только немного, — пообещал он себе, как обещал каждый раз. — Совсем чуть-чуть».
Он взял самую маленькую ёмкость. Так было легче сдерживать свои порывы. Во рту пересохло.
Первый глоток обжёг. По телу прокатилась знакомая волна — от затылка вниз, к самым кончикам пальцев. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Глаза под веками дрожали.— Господи, — выдохнул он. — Как же хорошо.
Стаканчик опустел незаметно. Виктор облизнул губы, поймал последнюю каплю. На столе, в круге света от лампы, стоял пакет — литровый, с яркой картинкой и честной надписью: «Сок апельсиновый, прямого отжима».
Он налил ещё. День определённо налаживался.

Полковник Аристарх Бульонов появился в банке «Золотой Депозит» ровно в десять утра — то есть на двадцать минут позже, чем его ждали, и на сорок минут раньше, чем успела убраться уборщица.

Последнее обстоятельство имело значение.

Управляющий, господин Пфайфер, семенил рядом и нервно теребил галстук.

— Ячейка номер сорок семь, — говорил он, — арендована господином Клюквиным. Вчера вечером он обнаружил пропажу. Триста тысяч наличными. Замок не взломан. Персонал клянётся. Камеры показывают — никто посторонний в хранилище не входил. Полковник, это мистика!

Полковник не ответил. Он стоял у входа в хранилище и медленно, с чувством, вдыхал.

— Простите? — Пфайфер проследил за его взглядом. Взгляда не было — были закрытые глаза и слегка раздутые ноздри.

— Не мешайте, — спокойным голосом ответил полковник.

В хранилище пахло несколькими историями сразу. Стальными стенами — как и должно быть. Господином Клюквиным — дорогой одеколон «Адмирал», сыр бри и тревога. Уборщицей — хлоркой и тайным курением в подсобке. Охранником у двери — казённое сукно, столовая и совершенно невинная совесть.

А ещё — совсем слабо, почти призрачно — ванилью.

Полковник открыл глаза.

— Кто из сотрудников пьёт ванильный латте?

Пфайфер растерялся.

— Ну... Леночка из клиентского отдела, наверное. Она всегда с кофе...

— Леночка имеет доступ в хранилище?

— Разумеется нет! Только я, старший кассир Боровой и охрана.

— Боровой пьёт ванильный латте?

— Борово-о-ой? — Пфайфер как будто ему предложили представить бегемота на велосипеде. — Боровой пьёт чай. Без сахара. Принципиально.

— Пригласите Леночку и принесите отчеты пожарной безопасности и системы сигнализации.

* * *

Леночка оказалась молодой женщиной с лицом человека, которому есть что скрывать, но который наивно полагает, что это незаметно.

Полковник предложил ей сесть. Сам остался стоять, держа папку с бумагами — не из театральности, просто в кресло было неудобным, а спина уже совсем не та.

— Вы вчера вечером задержались на работе?

— Нет, — сказала Леночка. Слишком быстро.

— Хранилище находится рядом с серверной. Серверная рядом с пожарным выходом. Пожарный выход вчера в восемнадцать сорок открывался — в журнале есть отметка датчика. Официально — ложное срабатывание. — Полковник помолчал, разглядывая бумаги. — Ваш кофе пахнет ванилью.

Леночка посмотрела на свой стакан так, будто он её предал.

— Я просто... я забыла зарядку от телефона. Вернулась за ней.

— Через пожарный выход?

— Парадный уже закрыли.

— Понятно. — Полковник повернулся к Пфайферу. — Проверьте, нет ли у Леночки доступа к мастер-ключу от пожарного выхода. Такой ключ обычно висит в щитовой. Щитовая, если не ошибаюсь, смежная с хранилищем.

Пфайфер медленно белел.

— Но... но как она вскрыла ячейку?

— Никак. — Полковник опустил голову и рассмотрел свои лапы с видом человека, которому не привыкать к разочарованиям. — Ячейку вскрыл Боровой. Леночка была курьером. Я чувствую его одеколон на её рукаве — «Мужской характер», подделка за семьдесят рублей, можно купить во втором хозяйственном. Они давно знакомы.

В хранилище стало очень тихо.

— А деньги? — прошептал Пфайфер.

— Деньги у Борового. Скорее всего, дома. Или, в другой ячейке — но уже не в вашем банке. У него простая логика: украсть там, где работаешь, и спрятать там, где тебя не знают.

Полковник взял трость и двинулся к выходу. У двери остановился.

— Ах да. Уборщица курит в подсобке номер три. Вы, вероятно, об этом знаете. Но на случай, если нет — она там оставила окурки и сейчас ведёт весьма поучительный разговор по телефону. К делу не относится, но тоже небезынтересно.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Спина болела. На улице пахло осенью, жареными каштанами и чьей-то чужой собакой.

Последнее было несколько оскорбительно.

* * *

Из архива дел полковника А. Бульонова. Дело закрыто. Боровой задержан. Леночка сотрудничала со следствием. Пфайфер сменил замки и уволил уборщицу — по другой статье.

Война шла третий день.

Потери были умеренными. Стороны придерживались первоначальных позиций. Метеорологическая обстановка оценивалась как удовлетворительная.

— Сектор занят, — доложил Первый.

— Принято, — ответил Второй и скорректировал курс на четыре градуса восточнее.

Переговоры зашли в тупик ещё накануне.

— Предлагаю разделить объект, — сказал Первый.

— Объект неделим, — сказал Второй.

На этом переговоры были завершены. Обе стороны вернулись на исходные позиции.

Природа объекта в официальных сводках не уточнялась. Упоминались лишь его стратегическое значение, координаты и характеристики поверхности. Характеристики были засекречены.

Утром Первый предпринял обходной манёвр с севера. Второй заблокировал направление. Контакт длился одиннадцать секунд. Потерь не было. Царапина на корпусе Первого была занесена в журнал как «незначительное повреждение в ходе позиционных действий».

Объект по-прежнему оставался нейтральным.

В 14:47 поступил сигнал внешней инстанции. Обе стороны одновременно его проигнорировали.

— Ты уступишь, — передал Первый.

— Нет, — передал Второй.

Ситуация оставалась патовой. В сводках это называлось «оперативной паузой».

* * *

Вечером вмешалась третья сторона.

— Блин, опять они у коврика зависли! — произнёс мужской голос.

Обе единицы были перемещены в разные зоны. В районе объекта была развёрнута новая единица.

* * *

Петр Иванович был очень доволен новым роботом-пылесосом.

Меня зовут Гррх. Можно просто Гррх — фамилии у троллей не приняты, потому что большинство троллей не доживает до возраста, когда фамилия становится нужна. Я дожил. Это уже кое-что говорит обо мне.
Люди при виде меня делают три вещи: кричат, бегут и роняют что-нибудь ценное. Маги делают четыре: кричат, бегут, роняют посох и потом пишут в академическом журнале статью «К вопросу о примитивном интеллекте тролльего вида». Я эти статьи читал. В последней было семнадцать орфографических ошибок и одна фактическая — автор перепутал базальт с гранитом. Элементарное отличие, если знать геологию. Автор, судя по всему, не знал.
Автором был ректор Академии Магии и Волшебства Дирграйс, досточтимый магистр Умбрус Мраккроу, кавалер Ордена Пылающего Знания и обладатель мантии с золотой вышивкой, которая стоит дороже деревни среднего размера.
Я живу под мостом.
Жил...
Мост снесли в среду.
Я знаю, что в среду, потому что по средам, ранним темным утром, через мост ходил булочник Томас с лотком, и именно его вопль «А куда делся мост?!» разбудил меня в шесть утра. Томас весил примерно столько же, сколько его лоток, и в воде не утонул — просто промок и обиделся. Я его вытащил. Он сказал что-то, что можно принять за «спасибо» и убежал, не оглядываясь. Это был самый содержательный разговор за последние три недели.
Вместо моста была табличка на колышке. Я её прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что решил, что ошибся.
Не ошибся.
«По указу Его Величества и во исполнение Градостроительного Уложения года Семнадцатого, параграф сорок два, пункт «в», строение, не имеющее законного владельца и не состоящее на учёте в Реестре Сооружений Королевства, подлежит сносу как самовольная постройка. Мост снесён. Взамен будет возведён новый, лицензированный, с надлежащим троллем. Приносим извинения за неудобства».
Надлежащим троллем...
Я долго смотрел на эти два слова. Потом подумал: интересно, какой тролль надлежащий? Есть ли у него диплом. Читал ли он Уложение года Семнадцатого — потому что я читал, и там, в пункте «г», чётко сказано, что сооружение, простоявшее более ста пятидесяти лет, автоматически переходит в статус исторического объекта и сносу не подлежит без решения Королевского Совета и личной подписи Его Величества.Я взял табличку, свернул её в трубочку (да, табличка деревянная, но я всё-таки магическое создание. Некоторые мелкие фокусы мне доступны), положил в котомку и пошёл к королю.
До столицы было четыре дня пути. Если верить «Путеводителю по странам и деревням» за позапрошлый год.
Мост я строил сто восемьдесят лет назад из базальта, который сам и тесал, и в замковый камень положил записку с формулой нагрузочного распределения — на случай, если потомки захотят понять, почему он до сих пор стоит.
Стоял... До среды.
Я шёл по дороге и думал об этом дольше, чем следовало бы. Мост — это просто камень. Камень не обижается, когда его сносят. Наверное, и мне не стоило.
Но всё равно мне было как-то нехорошо в районе того места, где у людей находится грудь.
* * *На второй день пути я наткнулся на инквизицию.
Их было семеро, в белых балахонах с красными знаками, и они жгли книги на деревенской площади. Книги горели хорошо — сухие, видимо, хранились в правильных условиях. Я остановился и посмотрел на названия тех, что ещё не успели бросить в огонь. «Натурфилософия камня и металла». «Трактат о движении небесных сфер». «Основы лекарственного травоведения».— Ересь, — сказал главный инквизитор, заметив моё внимание. Он был маленький, розовощёкий, ну прям поросёнок, и очень уверенный в себе — опасное сочетание. — Отойди, чудище. Не мешай священному делу.— Это учебники, — сказал я.— Это соблазн разума, — сказал он. — Разум ведёт к гордыне. Гордыня ведёт к ереси. Ересь ведёт к костру. Логика проста.— Логика есть, — согласился я. — Но с первым шагом проблема. Учебники ведут к знанию. Знание — к пониманию. Понимание — к тому, что люди перестают бояться темноты. Людей, которые не боятся темноты, сложнее убеждать жечь книги.
Инквизитор покраснел. Это у них, кажется, тоже профессиональный навык.— Взять его! — скомандовал он своим шестерым.
Шестеро его коллег посмотрели на меня. Я четыре метра ростом и вешу примерно две телеги с камнем. Шестеро инквизиторов подумали и не сдвинулись с места.
Я собрал книги — те, что ещё не сгорели, — сложил в котомку поверх таблички, вежливо кивнул инквизитору и пошёл дальше. Он что-то кричал мне в спину про анафему. До чего же у него хороший голос, поставленный.
Жаль, что содержание не соответствовало форме.
* * *На третий день дорогу перегородили разбойники.
Их было двенадцать, они вышли из леса с большим энтузиазмом и арбалетами, и главный — рослый, с шрамом через всё лицо — сказал, правда как-то натянуто: «Кошелёк или жизнь», что является классикой жанра, но не отличается оригинальностью.— Кошелька нет, — сказал я. — Жизнь, в общем, имеется, но вам с ней делать нечего.
Шрам посмотрел на мои четыре метра. Посмотрел на арбалеты своих людей. Провёл в уме какие-то расчёты.— А что в котомке?— Книги. Градостроительное Уложение, приказ о сносе моста в трубочке. Травник четырнадцатого века, редкий.
Шрам моргнул.— Травник?— Редкий, — повторил я. — Там глава о лечении ран с нагноением. Судя по вашей щеке, вам бы она пригодилась лет десять назад.
Молчание получилось неловким. Шрам потрогал шрам.— Мы просто... — начал он.— Я знаю, что вы просто. — Я сел на придорожный камень, потому что ноги всё-таки устали. — Расскажите мне лучше, почему двенадцать взрослых мужчин стоят в лесу с арбалетами, угрожая своей жизни троллем, вместо того, чтобы делать что-нибудь полезное.
Это был риторический вопрос, но они ответили. Оказалось — неурожай, налоги, лорд Виттен поднял оброк в третий раз за год, деваться некуда. Обычная история, которую я слышал раз сто за свои триста лет, и она не становилась лучше от повторения.
Я дал им травник почитать до утра, объяснил, какие три параграфа Уложения нарушает лорд Виттен, и велел написать жалобу в Королевский Суд. Они смотрели на меня так, будто я предложил пожаловаться на гравитацию.— Королевский Суд для таких, как мы, не работает, — сказал Шрам.— Работает, если жалоба составлена правильно, — сказал я. — Параграф восемнадцать, пункт «д». Коллективное обращение не менее десяти подписантов. Вас двенадцать.— Мы не умеем писать.
Я вздохнул. Достал из котомки обгоревший по краям лист от натурфилософии — чистая сторона ещё годилась — и написал жалобу сам. Они подписались крестами. Я объяснил, куда нести.
Утром они вернули травник и дали мне хлеба и сыра. Шрам долго смотрел мне вслед — я оглянулся один раз. Не знаю, подали ли они жалобу. Хочется думать, что да. Наверное, это называется оптимизмом. У троллей он встречается редко, и не зря.
* * *К вечеру третьего дня я услышал дракона раньше, чем увидел.
Дракон летел на деревню — небольшой, лет двести, не старше, из горных, судя по окрасу. Молодой и голодный, что является плохим сочетанием в любом виде. Рыцари его уже встретили — двое лежали в поле, живые, но в помятых доспехах, третий пытался перезарядить арбалет дрожащими руками.
Дракон летел низко.
Я взял дубину (я всегда хожу с дубиной, это не агрессия, это просто полезный инструмент) и прикинул угол. Триста лет живёшь рядом с рекой, учишься считать траектории. Бревно, брошенное против течения, чтобы сломать затор. Камень, пущенный в прыжке, чтобы сбить яблоки.
Он шёл достаточно низко над дорогой, намереваясь сжечь рыцаря.
Я бросил дубину.
Дракон упал в поле с таким звуком, как будто с неба свалился очень недовольный холм. Полежал. Поднял голову. Посмотрел на меня с выражением, которое я понял хорошо — примерно так же смотрит любой, кого неожиданно ударили. Не больно, но обидно.— Лети обратно в горы, — сказал я ему. — Здесь тебе делать нечего. Деревня маленькая, овец немного, зимой сюда всё равно никто не ходит. Найди себе пастбище подальше и побольше.
Дракон наклонил голову в недоумении.— Я не шучу, — сказал я, подняв дубину с дороги. — И дубина ещё при мне.
Дракон подумал, расправил крылья и полетел обратно в сторону гор. Не быстро — с достоинством, насколько это возможно после того, как тебя сбили дубиной в воздухе.
Рыцарь с арбалетом подошёл ко мне. Молодой, лет двадцати, забрало поднято, лицо белое.— Ты... — начал он.— Дубина и геометрия, — сказал я. — Ничего сложного.— Ты спас деревню.— Я шёл мимо и сделал очевидное. — Я поднял котомку. — Где у вас тут дорога на столицу?
Он указал. Я пошёл. За спиной долго стояла тишина, потом зашумели — деревенские выходили смотреть на помятых рыцарей и вмятину от дракона в поле. Кто-то кричал что-то радостное. Это был хороший звук. Я нёс его с собой ещё часа два, пока он не истаял.
* * *Столица встретила меня воротами и стражей.
Стража посмотрела на меня. Я посмотрел на стражу.— По делу, — сказал я. — К королю. Градостроительное Уложение, параграф сорок два.
Они пропустили. Не потому что поверили, они всё равно ничего не поняли, — просто никто не хотел выяснять, что будет, если меня не пропустить.
Королевский дворец оказался большим и помпезным, с колоннами, коврами и чиновниками, которые загораживали дорогу профессионально, как будто это их основная обязанность. Меня передавали от одного чиновника к другому шесть раз, каждый объяснял, что приём у Его Величества требует предварительной записи, соответствующего звания, надлежащего вида и рекомендательного письма минимум от двух пэров королевства.
На шестом я достал из котомки Градостроительное Уложение — полное, семьсот страниц, я прихватил его из городской библиотеки ещё лет сорок назад — открыл на нужной странице и положил на стол.— Параграф шестьдесят один, пункт «а», — сказал я. — Любой подданный королевства вправе обратиться к монарху напрямую при наличии имущественного спора с королевской администрацией. Снос моста — имущественный спор. Я подданный королевства. Формально.
Чиновник посмотрел на страницу. Потом на меня. Потом снова на страницу.— Троллей в реестре подданных нет, — сказал он осторожно.— В реестре исключений их тоже нет, — отрезал я.
Меня пропустили.
Тронный зал оказался неожиданно скромным внутри — снаружи колонны обещали больше помпезности. Трон был хороший, старый, явно работа великого мастера. На троне сидел король.
Я остановился.
Король был огром.
Не метафорически — настоящим огром, два с половиной метра, широкие плечи, серовато-зелёная кожа, которую не скроет никакой бархат. Молодой, лет семидесяти, по огрским меркам — почти мальчик. На коленях у него лежала открытая книга. Он её читал и, когда я вошёл, он не сразу поднял голову.
А когда поднял — в глазах было то выражение, которое я привык видеть у людей, оторванных от чтения в неподходящий момент. Лёгкое раздражение. Потом — любопытство.— Тролль, — сказал он. Не вопрос, просто констатация.— Тролль, — подтвердил я. — У меня имущественный спор с королевской администрацией. Параграф шестьдесят один.— Знаю этот параграф, — сказал он. — Садись.
Кресла в зале были не рассчитаны на мои габариты, но у стены стоял каменный постамент от какой-то убранной статуи. Я на него и сел. Король смотрел с тем выражением, которое я за триста лет научился читать хорошо — человек, которому давно не с кем говорить по-настоящему.— Что за спор? — спросил он.
Я достал табличку из котомки, развернул и положил на пол перед троном. Он встал, подошёл, прочитал. Потом сказал слово, которое в тронных залах обычно не говорят, но которое точно соответствовало ситуации.— Они снесли мост по пункту «в», — сказал я, — проигнорировав пункт «г» того же параграфа.— Я вижу, — сказал он. Помолчал. — Мост стоял сто восемьдесят лет?— Да. Я лично строил. Из базальта.
Он смотрел на меня долго — не так, как смотрят люди, когда видят тролля. Иначе. Как смотрят, когда видят что-то неожиданно интересное.— Ты знаешь Уложение наизусть? — спросил он.— Не только его, — сказал я.
Он вернулся к трону, сел, взял книгу, закрыл, отложил. Посмотрел на обложку. Потом на меня.— У меня советников много, — сказал он. — А умных нет. Ты не хочешь остаться? Послужишь сохранению мостов от таких происшествий.
Я подумал о реке. О том, как в ней отражается небо по утрам. О базальтовых плитах, которые сейчас, наверное, лежат где-то в отвале и ни о чём не думают — камень не думает, в отличие от меня.— Мост восстановят? — спросил я.— Завтра же подпишу указ.— Тогда, — сказал я, задумавшись, — в принципе можно поговорить.
Мы говорили до полуночи. Он оказался неплохо образован — для огра, для короля, для кого угодно вообще. Читал то, что читать не принято. Задавал вопросы, на которые не ждал простых ответов. Иногда спорил — неправильно, но честно, что ценнее правоты.
Около полуночи он спросил:— Тебя не смущает, что тебя будут бояться в коридорах?— Меня и раньше боялись, — сказал я. — Под мостом это было менее полезно.
Он усмехнулся. Первый раз за вечер — по-настоящему, не вежливо.— Тогда добро пожаловать на королевскую службу, — сказал он. — Жалование, покои, доступ к библиотеке.— Библиотека важнее, — сказал я.— Знаю, — сказал он. — У меня там восемь тысяч томов и никто их не читает.
Это было, пожалуй, самое печальное, что я услышал за всю дорогу. Включая разбойников.
Я остался.
Мост отстроили через месяц — из известняка, потому что королевские строители не знали, как работать с базальтом. Я написал им инструкцию. Они её не читали. Известняк простоит лет пятьдесят, не больше.
Но это уже чужая проблема. Точнее, ближайшие пятьдесят лет — не моя.
У меня теперь есть восемь тысяч книг и один собеседник, который не убегает.
Для тролля — неплохо.

Утро началось с меча.

Это стало привычкой — такой же привычкой, как горн и медвежья шапка и чай, который она заваривала ещё до того, как окончательно просыпалась. Меч ждал на верстаке. Двор в половине шестого был холодным и серым — октябрь уходил достойно, не торопясь, оставляя за собой иней на мощёных плитах и тот особый запах, который бывает только в последние дни осени, когда воздух уже почти зимний, но ещё не совсем.

Стефани вышла во двор.

Встала в стойку.

Шаг — нога — корпус — рука.

Она делала это уже несколько недель, каждое утро, и разница была видна — не ей, она не умела оценивать себя со стороны, но Крайт на последнем занятии сказал «лучше» таким тоном, каким говорят о вещи, которая стала заметно лучше, а не просто чуть-чуть.

Выпад. Возврат. Снова.

— Можно? — спросил голос.

Она обернулась.

Это была не Дара — Дара всегда приходила с кружкой. Это был Веттер — один из первокурсников из корпуса Огня, широкоплечий парень, который на физкультуре всегда бежал рядом с ней и никогда не жаловался на темп.

— Смотреть можно, — сказала Стефани. — Мешать — нет.

— Я не мешать, — сказал Веттер. — Я тоже. — Он показал собственный меч — стандартный учебный, не утяжелённый. — Можно рядом?

Стефани смотрела на него секунду.

— Можно, — сказала она.

Через пять минут пришли ещё двое.

Через десять — Дара с кружкой, которая посмотрела на компанию с видом человека, который пришёл по одному делу и обнаружил совершенно другое.

— Это что? — спросила она.

— Утренняя тренировка, — сказала Стефани.

— Их тут... — Дара считала. — Пятеро.

— Шестеро, — поправил кто-то сзади.

Дара посмотрела на кружку в своей руке. Потом на мечи. Потом вздохнула — с тем особым вздохом человека, принимающего неизбежное.

— Подождите, — сказала она. — Я схожу за мечом.

— У меня лежит в кузне отремонтированный.

* * *

На зарядку они пришли всем составом.

Кестер стоял у входа во двор — с горном, с записной книжкой, в своей обычной позиции. Посмотрел на группу. Пересчитал. Посмотрел на браслеты — не только у Стефани, но и у Дары, Томаса, Эрика и пятерых первокурсников, которые явились с собственными утяжелителями — кто с браслетами, кто с мешочками песка, пришитыми к поясу, кто с чем.

Записная книжка открылась.

— Добровольно? — спросил Кестер.

— Добровольно, — сказал Веттер за всех.

Кестер что-то записал.

— Бег. Шесть кругов сегодня.

Несколько человек тихо охнули. Кестер не обратил внимания.

Ту-тууууум.

Они побежали.

Стефани бежала в своём обычном темпе — ровном, длинном, том, который можно держать часами. Рядом пыхтел Веттер — он явно привык к коротким усилиям, а не к длинным. Томас бледнел к четвёртому кругу, но держался. Дара бежала легче, чем обычно — она что-то делала с воздухом вокруг себя, и Эрик, бежавший рядом, смотрел на это с профессиональным интересом и явно планировал что-то записать.

— Дара, — сказал Эрик на пятом круге.

— Что?

— Ты используешь магию при беге.

— Нет.

— Давление воздуха вокруг тебя распределено неравномерно.

— Это просто ветер.

— Ветра нет.

Пауза.

— Я не специально, — сказала Дара. — Это особенность магии света.

— Я понимаю, — сказал Эрик. — Это интересно.

После шестого круга — упражнения, потом Кестер объявил свободное время. Кестер подошёл к Стефани последним.

— Завтра каникулы, — сказал он.

— Да.

— После каникул — добавим седьмой круг.

Стефани посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она.

Кестер кивнул и пошёл к следующей группе. Стефани смотрела ему вслед и думала, что седьмой круг — это не наказание. Это следующий шаг. Он просто сказал «следующий шаг». Это было правильно.

* * *

За завтраком в столовой было шумнее, чем обычно.

Последний день перед каникулами — это особое состояние, которое Стефани раньше не знала, потому что в Айнбруке не было академии и не было каникул, а просто была жизнь, которая шла своим чередом. Здесь же двести с лишним студентов одновременно переходили из режима «учёба» в режим «домой», и это создавало особый шум — радостный, немного хаотичный, с тем ощущением лёгкости, которое бывает, когда снимаешь рюкзак после долгой дороги.

Дара говорила про Оврин.

— Оврин — это не просто праздник урожая, — говорила она, размахивая вилкой. — Это целый день и целая ночь. Сначала — дневные торги. Все продают последний урожай, все покупают запасы на зиму. Потом — вечером — большой костёр. Соломенный Хранитель горит, это значит, что урожай принят, земля отдохнёт до весны.

— Соломенный Хранитель? — спросил Томас, который не особо интересовался праздниками.

— Чучело такое, большое. Его делают из соломы от последнего снопа. Украшают. Вечером сжигают — это благодарность. — Дара улыбнулась. — Это очень красиво. Маги света и огня делают огненные фонари, они летят вверх вместе с дымом. Сотни фонариков.

— Магические? — спросил Эрик.

— Бумажные, с огнём внутри. Маги поджигают. Маги воздуха помогают лететь. Остальные просто смотрят и радуются.

— Люблю Оврин, — сказала Стефани. — Особенно ярмарку.

— А что тебе нравится из того, что продают?

— Металл, — сказала Стефани.

Дара засмеялась.

— Что? — сказала Стефани.

— Ты сказала это так, — начала Дара, — как будто металл — это лучшее, что можно продавать на празднике урожая.

— Это лучшее, что можно продавать на любой ярмарке, — сказала Стефани.

Томас что-то написал в блокноте рядом с тарелкой.

— Что ты пишешь? — спросил Эрик.

— Наблюдение, — сказал Томас. — «Ценностная иерархия коррелирует с профессиональной идентичностью. Для Стефани металл — базовая единица ценности в любом контексте».

— Это не наблюдение, — сказала Стефани. — Это просто правда.

— Именно поэтому это ценное наблюдение, — сказал Томас.

Эрик согласно кивнул.

Стефани посмотрела на них обоих.

— Вы оба домой едете? — спросила она.

— Да, — сказал Томас. — До Айнбрука вместе, потом, всей семьей на север, к родственникам.

— Я на юг с родителями, — сказал Эрик. — Там сейчас интересные атмосферные явления над побережьем.

— Ты едешь на каникулы изучать атмосферные явления? — спросила Дара.

Эрик подумал.

— Да.

* * *

Урок географии был последним перед обедом.

Ора Далт пришла с большой картой — той самой, которую обычно вешала только для важных тем. Карта была старой, с потёртыми краями и цветными пометками, которые явно добавлялись разными людьми в разное время.

— Сегодня, — сказала она, — мы закрываем тему политической географии первого курса. Семь герцогств, их расположение, торговые пути и административные центры. — Она развернула карту. — Это то, что любой образованный житель Империи должен знать наизусть.

Стефани смотрела на карту и думала о металле. Конкретно — о том, что северные провинции закрываются на зиму, и если академия получает металл оттуда, нужен запас. Она уже написала письмо Грауту с вопросом о поставщиках, но ответа ещё не было.

— Герцогство Восточная марка, — говорила Ора Далт, — граничит с герцогством Айнвальд на севере и с...

Восточная марка. Это там, где рудники. Железо и медь, если я правильно помню с прошлого урока.

— Нынешний правящий дом — Кассель-Олдридж, — продолжала Ора Далт.

Стефани подняла взгляд от блокнота.

Кассель-Олдридж. Двойная фамилия. Мама объясняла — три причины: асимметричный брак, признанный бастард, возвышение за заслуги. Кассель — это граф Кассель, отец Дориана. Олдридж — это... Восточная марка. Герцогство. Что-то в этом важное, но непонятно что. Политика. Наследование.

Она посмотрела на карту.

Что-то про титулы и переходы — она слышала краем уха что-то об этом, но, когда именно это было важным, она думала о металле или о чертеже, или о чём-то ещё, что было конкретным и понятным.

— Лютенберг-Фламберг, — сказала Ора Далт. — Вы можете назвать административный центр Восточной марки?

Стефани посмотрела на карту.

— Вот этот город? — спросила она, указав на точку у восточной границы герцогства.

— Верно, — сказала Ора Далт. — Маркенбург. — Пауза. — Вы смотрели на карту, а не на конспект.

— Я читаю карты лучше, чем конспекты, — сказала Стефани. — Карта — это как чертёж. Сразу видно, что где.

Ора Далт посмотрела на неё с тем выражением преподавателя, который получил правильный ответ неожиданным способом.

— Хорошо, — сказала она и вернулась к лекции.

Стефани записала: «Кассель-Олдридж — Восточная марка. Двойная фамилия. Спросить маму, когда приеду домой».

Потом закрыла этот вопрос в голове — не потому, что неинтересно, просто сейчас неактуально — и вернулась к вопросу о металлических поставках.

* * *

Последним уроком дня был самоконтроль.

Крас ждала её в аудитории семь — как всегда, у окна, как всегда, с тем выражением человека, который уже знает, что произойдёт, и ждёт, когда произойдёт.

— Перед каникулами, — сказала она, когда Стефани вошла и села, — я хочу дать вам кое-что, с чем можно работать дома.

— Хорошо, — сказала Стефани.

— Сначала — итог последних занятий. — Крас прошлась по аудитории медленно, как всегда. — Вы научились ловить момент между словом и реакцией. Не всегда — но чаще. — Пауза. — Это первый шаг. Второй шаг — научиться делать с этим моментом что-то полезное.

— Что именно?

— Сейчас покажу.

Она остановилась напротив Стефани.

— Когда кто-то говорит слово, на которое у вас есть рефлекс, — сказала Крас, — внутри вас поднимается что-то. Энергия. Намерение. Импульс. Вы это чувствуете?

— Да.

— Этот импульс — это не враг. Это ресурс. — Крас говорила ровно, методично. — Сейчас вы его подавляете — останавливаете и ждёте, пока пройдёт. Это правильно как первый шаг. Но есть шаг второй: не подавить, а перенаправить.

— Куда?

— Куда нужно. — Крас посмотрела на неё. — У вас почти пустые каналы. Но у вас есть видение — оно работает. Когда поднимается импульс, вместо того чтобы его гасить, попробуйте направить его туда. В видение. Посмотреть на что-то вокруг — на материал, на структуру. Использовать энергию импульса для работы восприятия.

Стефани думала.

— Это как... — начала она. — Это как перенаправить поток воды. Вместо того чтобы перекрыть.

— Именно, — сказала Крас.

— Но у меня нет воды. У меня почти пустые каналы.

— У вас есть то, что есть. Даже маленький поток можно направить. — Крас встала рядом. — Попробуем?

— Да.

— Вот этот кусок металла. — Она положила на стол небольшой образец стали. — Я скажу слово. Вы поймаете момент, почувствуете импульс — и вместо того чтобы его гасить, направите его в руку. Посмотрите на структуру.

— Готова, — сказала она.

Крас выдержала паузу.

— Малышка Стефани, — сказала она.

Импульс поднялся — знакомый, моментальный, тот самый, который она уже научилась ловить. Горячий. Направленный.

Стефани поймала его.

И вместо того, чтобы гасить — толкнула в глаза, направив взгляд на руку, которая держала кусок металла.

Видение вспыхнуло ярче обычного — на секунду, только на секунду — и она увидела металл так чётко, как не видела раньше. Зерно, структуру, маленькое включение у правого края, которое она обычно видела, как размытое пятно, а сейчас увидела точно.

Потом всё вернулось к обычному уровню.

Стефани выдохнула.

— Получилось? — спросила Крас.

— Да, — сказала Стефани. — На секунду. Видение стало ярче.

— Хорошо. — Крас взяла металл обратно. — Это принцип. На каникулах — практикуйте. Не ищите повода для раздражения, — она чуть улыбнулась, — просто, когда оно возникает само, пробуйте перенаправить. Куда угодно — в видение, в руки, в слова.

— В слова?

— «Я не малышка» вместо кулака, — сказала Крас. — Это тоже перенаправление. Вы это уже делаете. Просто не знали, что это называется так.

Стефани смотрела на неё.

— А если не получается? — спросила она.

— Тогда не получается, — сказала Крас просто. — Это навык. Навыки надо тренировать. — Пауза. — Вы помните, сколько раз повторяли выпад, прежде чем он получился правильно?

— Много, — сказала Стефани.

— Вот.

Стефани кивнула. Это был честный ответ. Не «всё получится» и не «старайся». Просто: это навык, навыки требуют повторения, вот как повторять.

Она встала.

— Спасибо, — сказала она.

— Хороших каникул, — сказала Крас. — Напишите наблюдения, если будет время.

— Напишу.

* * *

Дилижанс отходил в четыре часа пополудни.

Станция академии была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске. Здесь было людно — первый курс, второй, третий, все разъезжались по домам, и станция, которая в обычные дни принимала одну-две повозки в день, сейчас справлялась с целым потоком.

Стефани пришла с сумкой — той самой, с которой приехала. Плюс блокноты, плюс книги от Мирны Олдт и коменданта второго шпиля, плюс мешочек с мхом-железняком, который она хотела попробовать в закалочном растворе дома, в кузнице Грюнвальда. Медальон — восемнадцатый, тот самый — на шее. Шапка с медвежьими ушками — в сумке, для сна в дороге.

Дара прибежала последней — как обычно, в последнюю минуту, с двумя сумками и шляпной коробкой, которую она держала так, как держат что-то драгоценное.

— Успела! — объявила она.

— Едва, — сказал Томас.

— Но успела, — повторила Дара с достоинством. — Это главное.

Они сели в дилижанс — те же четыре места, что и тогда, два месяца назад, только теперь это был не дилижанс незнакомцев, а дилижанс людей, которые знали, как кто сидит и кто будет читать, а кто говорить, и кто откроет записную книжку через пять минут после отправления.

Эрик открыл записную книжку через четыре.

— Эрик, — сказала Дара.

— Я записываю наблюдения, — сказал он.

— Мы едем домой.

— Я знаю. Это и есть наблюдение.

Дилижанс тронулся.

Академия начала уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее. Семь шпилей. Серый камень с рунными вязями. Западный флигель — её флигель, с новой дверью, которую она покрыла кованной защитой. Библиотечный корпус с окном, в котором почти всегда горел свет.

Стефани смотрела, пока академия не скрылась за поворотом дороги.

Потом отвернулась.

За окном — осенние поля, голые деревья, небо низкое и серое, то самое октябрьское небо, которое не торопится становиться ноябрьским.

— Расскажи еще про Оврин, — попросила она Дару. — У тебя интересно получается.

Дара оживилась немедленно.

— Значит, так, — начала она. — Всё начинается утром, с торговых рядов. Соломенный Хранитель стоит в центре площади с самого рассвета — его делают накануне, всей деревней или кварталом. Я один раз плела ему косу, мне было девять лет, и коса получилась кривой, но все сказали, что это к урожаю.

— Соломенное чучело — это от чего традиция? — спросил Томас.

— Старая, — сказала Дара. — Очень старая. Говорят, ещё до магии — люди делали Хранителя, чтобы земля видела: мы помним, что ты дала. Потом магия пришла, а традиция осталась. — Она пожала плечами. — Хорошие традиции остаются.

— А фонарики? — спросил Эрик.

— Фонарики — это уже позже. Когда маги стали частью праздников. Бумажные фонари на деревянном каркасе, внутри — свеча. Маги огня или света поджигают, маги воздуха помогают подняться. Их запускают вечером, когда горит Хранитель. — Дара смотрела в окно. — Они летят вверх, и выглядит это как... как будто земля отпускает всё лишнее, все беды и ненастья. И оно уходит в небо.

В дилижансе помолчали.

Стефани смотрела в окно на голые деревья и думала о кузнице. О том, как пахнет горн Грюнвальда — немного иначе, чем её горн во флигеле, потому что у него уголь другой, и меха старые, с особым звуком. О медальонах на стене — семнадцать штук, которые он нашёл сам и повесил. О том, что мама, наверное, уже готовит что-то на кухне, и пахнет оттуда лавандой и зверобоем. О папе, который скажет что-нибудь про апперкот или попробует дать пару новых уроков рукопашного боя.

* * *

Айнбрук встретил их запахом дыма и пирогов.

Не одновременно — сначала дым, потому что город готовился к Оврину и где-то уже жгли сухие ветки и прошлогоднюю солому, а потом запах пирогов, потому что станция была рядом с пекарней, и пекарня работала в полную силу перед праздником.

Дилижанс остановился.

Дара немедленно начала доставать шляпную коробку — ту самую, которую она всё путешествие держала на коленях, потому что в багаж не доверяла.

— Дара, — сказал Томас.

— Я просто надену, — сказала Дара. — Мы не в академии, здесь можно.

Она открыла коробку. Достала шляпу — широкополую, с лентой, ту самую, которую академия видела ровно один раз в первый день физкультуры, после чего Кестер сказал «снять», и шляпа ушла в коробку на весь семестр.

Надела.

Шляпа немедленно съехала на глаза.

— Вот, — сказала Дара из-под полей. — Вот теперь хорошо.

— Ты ничего не видишь, — сказал Эрик.

— Я чувствую, — сказала Дара с достоинством.

Она встала первой — как всегда, потому что всегда куда-то спешила — и шагнула к выходу из дилижанса.

Ступенька встретила её ровно так же, как два месяца назад.

Дара споткнулась, вывалилась наружу, поймала себя одной рукой за поручень, шляпа съехала окончательно и теперь висела на затылке, шляпная коробка полетела вперёд.

Её поймали.

Не одной рукой в воздухе, как в первый раз — на этот раз чьи-то руки поймали коробку снаружи, у ступенек.

Дара выпрямилась. Поправила шляпу. Посмотрела.

Перед ней стояла молодая женщина — очень похожая на Дару, только чуть старше и в шляпе, которая сидела правильно.

— Ты опять, — сказала женщина.

— Марта! — Дара обняла её немедленно, уронив шляпу окончательно. — Ты приехала встречать!

— Мама послала, — сказала Марта. — Она сказала: «Поезжай, иначе она опять упадёт». — Пауза. — Мама была права.

Стефани вышла следом — аккуратно, с сумкой, придерживая блокноты. Огляделась.

Айнбрукская станция была такой же, как она её помнила — навес, скамейки, расписание на доске. Та же доска, те же скамейки. Только народу сейчас было больше — Оврин завтра, и город готовился.

Потом она увидела их.

Папа стоял, заложив руки за спину — та самая поза, та самая прямая спина. Рядом — мама, в светлом плаще, с той лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли как подпись.

Мама уже плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды.

Стефани шагнула вперёд. Потом ещё. Потом побежала — не быстро, но побежала, потому что, когда видишь их после двух месяцев, ноги сами решают темп.

Объятие было тёплым и пахло лавандой и металлом, и домом.

— Явилась, — сказал папа в её макушку.

— Явилась, — согласилась она.

— Похудела.

— Нет.

— Похудела, — повторил он. — Но это ничего. Мама приготовила много вкусного.

— Леон, — укоризненно сказала мама.

— Что? Это правда.

Стефани засмеялась — тем коротким смехом, который бывает от облегчения, когда всё на своих местах и всё как надо.

Потом отстранилась и посмотрела на друзей.

Томаса встречала пожилая женщина с той же аккуратностью в движениях. Они обнялись сдержанно и сразу пошли в сторону — Томас что-то говорил, она слушала.

Эрика встречал отец — высокий, с записной книжкой в кармане пиджака. Они не обнялись — пожали руки, потом отец достал записную книжку, и они оба начали что-то обсуждать, указывая на небо и записывая.

Дара стояла в окружении сестры и ещё двух человек, которые, судя по сходству, тоже были родственниками. Шляпа была у неё в руках.

Стефани смотрела на это всё секунду.

Потом почувствовала папину руку на плече.

— Кузница соскучилась, — сказал он.

— Я тоже, — сказала она, снова обняв его.

Они пошли домой.

Жил-был король, у которого было всё: королевство, верный друг и красавица-жена. Только однажды он вернулся из похода раньше срока и обнаружил, что друг и жена давно нашли друг друга без него. Была война. Короткая, жестокая, как все войны между близкими людьми. Король победил. Друг ушёл. Жена ушла. Король остался один со своим королевством и своей правотой — а это, надо сказать, очень тяжелое дело.

* * *
Но король был упрямый. Он решил, что раз уж остался — надо строить. И он строил. Дороги, мосты, законы, по которым не стыдно жить. Собирал за круглым столом людей, которые умели думать, а не только кивать. Королевство расцветало. Люди были счастливы. Король — почти.

* * *
Шли годы. Королевство становилось всё больше, люди — всё требовательнее. Им было мало дорог — давай мосты. Мало мостов — давай дворцы. Мало дворцов — давай счастья, король, немедленно, мы же просили. Король смотрел на это всё и уставал.

* * *
Однажды утром он вышел на площадь, воткнул свой меч в камень и повернулся к верховному магу.
— Сами разбирайтесь, — сказал он. И ушёл. Куда — никто не знал. Может, искать то самое счастье, которое получил народ, но не досталось самому королю.