— Спецовка синяя, крепкая, в самый раз, чтобы на завод пойти.
Вытащил — старая синяя спецовка, местами вытертая, с чужого плеча, но целая. А следом — каска строительная, тоже видавшая виды, с царапинами и вмятиной на боку.
— Во! — шепнул Иван. — Самое то.
Натянул спецовку прямо тут, за баками, рукава закатал, перепонки спрятал. Каску на голову напялил. Теперь ни лица не видно, ни кожи зеленой.
Подбегает Шарик, запыхавшийся, но довольный:
— Уходим, зелёный, пока не хватились!
И — шмыг в подворотню. А там, переведя дух, пёс оглядел Ивана и присвистнул по-собачьи:
— Ну ты теперь — вылитый работяга! В такой одежке хоть на завод, хоть на стройку. А куда, кстати, пойдём?
Иван поправил каску, пощупал корону под ней и сказал твёрдо:
— На завод. Там все началось, там и ответы.
Опрос закрыт
Выбор Царевича
«Идти прямо сейчас, ночью. Темнота — лучший друг разведчика.»
3
«Лучше подождём до утра. Ночью на заводе, может, охрана злее? Да и спать охота.»
4
— Ну, ладно, уговорил. Пойдём, Шарик. Только ты уж постарайся, авось не заметят.
Подкрались они к магазину под вечер, когда народу поменьше. Стоит ящик железный, на нём дырка, и написано: «Для одежды». Рядом охранник скучает, в телефон глядит. Покупатели входят-выходят.
— Ну, зелёный, не подведи, — шепнул Шарик. — Как только я начну представление, ты — шмыг к ящику. И быстро!
Затаился Иван за углом, а Шарик — на середину площадки. Встал на задние лапы, хвостом завертел, кувырки выделывает, да ещё и гавкать принялся с переливами, словно заправский скоморох. Охранник телефон выронил, покупатели рты разинули, кто-то уже и телефон наводит, снимает диво дивное.
Иван — к ящику. Сунул руку в отверстие, шарит в темноте. Пальцы натыкаются на разное тряпьё. Вот что-то плотное, грубое — похоже на рабочий халат, рядом резина — сапоги. Тут же ткань попрочнее, с чужого плеча, и железка круглая — каска. А в самом углу, под всем хламом, скользит под пальцами что-то гладкое, блестящее, зелёное… Лягушачий костюм, дырявый, но для смеха сойдёт.
Задумался Иван. Халат с сапогами — для чёрной работы, в самый раз куда-нибудь устроиться. Спецовка с каской — хоть на завод, хоть на стройку. А лягушачий наряд — с Шариком на улице выступать, люди за смех деньги платят.
Время не ждёт. Шарик уже третий круг на задних лапах отплясывает.
Опрос закрыт
Выбор Царевича
— Халат рабочий и сапоги резиновые — для грязной работы, хоть в зоопарк, хоть на стройку.
1
— Спецовка синяя, крепкая, в самый раз, чтобы на завод пойти.
4
— Костюм лягушачий да кепка — а не попробовать ли нам с Шариком на улице выступать? Люди за смех, говорят, деньги платят.
3
Я поднял блокнот, готовый к следующей загадке и преодолению новых неприятностей.
Скрудж поднялся. Вокруг него вспыхнули последние символы — римские цифры, светящиеся круги, стрелки часов, складывающиеся в слова:
«Золотые зубы в ряд,
Крутятся, но не едят.
Время двигают вперёд,
В Судный День конец придёт.»
Я записал, уши встали торчком:
— Шестерёнки. Золотые шестерёнки Судного Дня.
— Да, — Скрудж кивнул. Под загадкой появилось последнее указание:
«Ищи там, где время тикает по кругу.»
Я закрыл блокнот, убирая его в карман. Хвост подёргивался — не от волнения, от чего-то другого. Предчувствия.
— Где время тикает по кругу, — повторил я. — Циклично. По замкнутому пути.
— Да, — Скрудж посмотрел на меня долгим взглядом. — Но будьте осторожны. Это место... другое. Опаснее предыдущих. Время там не просто движется. Оно считает. Отсчитывает. Тикает концу.
Я поправил монокль, нос дёрнулся:
— К какому концу?
— К Судному Дню, — Скрудж произнёс это тихо, почти шёпотом. — К моменту, когда все часы остановятся. Когда время кончится. Шестерёнки названы так неспроста. Они отсчитывают последние мгновения этого мира.
Тишина.
Я сжал трость-маятник (старую) в левой лапе, новый маятник держал в правой. Оба были тёплыми, живыми почти.
— Тогда мне лучше поторопиться, — сказал я. — Чем меньше времени до конца, тем важнее его спасти.
Скрудж почти улыбнулся — первая настоящая улыбка за всё наше знакомство:
И потом — дальше. К другим мирам. К другим разломам.
К финалу.
Я шагнул в ночь (или день, или что там было за дверью — в Мире Циклического Времени это всё ещё было загадкой).
* * *
Я вернулся к берегу Моря Времени.
Волны всё ещё текли — приливы и отливы, ускорение и замедление, туда-сюда, сюда-туда. Но теперь я понимал их ритм. Чувствовал. Два маятника в моих лапах резонировали с морем, настраивались на его частоту.
Я стоял на песке (который мерцал странно, переливаясь оттенками времени) и смотрел вдаль.
Море простиралось до горизонта.
Но теперь, в центре, там, где раньше был пустой горизонт, я видел что-то.
Острова.
Нет, не острова.
Шестерёнки.
Огромные золотые шестерёнки торчали из воды как скалы. Десятки их. Может, сотни. Разного размера — от маленьких (с карету) до гигантских (с дом). Все золотые, все зубчатые, все вращающиеся.
Медленно. Размеренно. Тикая.
Одни вращались по часовой стрелке. Другие — против.
И я понял, как добраться до центра.
Нужно было прыгать. С шестерёнки на шестерёнку. Как по ступенькам. Как по мосту из вращающихся островов.
Я взмахнул новым маятником — море подчинилось, расступилось, образуя путь к первой шестерёнке.
Шагнул в воду.
Время обхватило лапы, но не тянуло, не сопротивлялось. Я управлял им. Носитель маятников. Властелин этого моря.
Дошёл до первой шестерёнки, запрыгнул на неё.
Золотой металл под лапами был тёплым, шершавым, живым почти. Шестерёнка вращалась медленно — по часовой стрелке.
И мир вокруг меня дёрнулся.
* * *
Я стоял на шестерёнке.
Но рядом со мной, на соседней шестерёнке (которая вращалась быстрее), стоял я.
Другой я.
Моложе. Лет на десять моложе, может. Шерсть чуть рыжее, уши чуть острее, хвост чуть пушистее. Глаза — ярче, любопытнее.
Он смотрел на меня и улыбался:
— Ты постарел, — сказал молодой-я. — Но монокль всё ещё носишь. И плащ. Хорошо.
Я моргнул:
— Ты...
— Ты, — он кивнул. — Десять лет назад. Или вперёд. Зависит от направления вращения.
Шестерёнка подо мной сделала полный оборот — 360 градусов.
И я почувствовал, как что-то ушло.
Год. Один год моей жизни. Потерян. Стёрт. Шестерёнка, вращающаяся по часовой, забрала его.
Молодой-я исчез.
Я стоял один, тяжело дыша, уши прижались.
Один оборот — один год.
Скрудж не предупредил. Или предупредил, но я не понял.
Шестерёнки не просто вращались. Они считали. Отсчитывали жизнь.
По часовой — минус год.
Против часовой — плюс год.
Я посмотрел вперёд. Путь к центру лежал через десятки шестерёнок. Одни по часовой, другие против. Нужно было балансировать. Выбирать. Терять годы на одних, получать на других.
Хвост подёргивался от неопределённости.
Но выбора не было.
Я прыгнул на следующую шестерёнку.
* * *
Она вращалась против часовой.
Мир вспыхнул.
Я постарел. Мгновенно. Год добавился к моему возрасту. Спина чуть согнулась. Шерсть чуть поседела. Дыхание стало чуть тяжелее.
И рядом, на другой шестерёнке, стоял я.
Старше. Лет на двадцать старше. Седой. Усталый. Опирающийся на трость сильнее, чем нужно.
Он смотрел на меня с грустью:
— Ты ещё молод, — сказал старый-я. — Наслаждайся. Пока можешь.
— Я... — начал я.
Шестерёнка завершила оборот.
Старый-я исчез.
Я прыгнул дальше.
* * *
Следующая шестерёнка. По часовой. Минус год.
Я стал моложе. Энергичнее. Хвост выше, уши острее.
Молодой-я появился снова:
— Впереди ещё столько времени!
Исчез.
Следующая. Против часовой. Плюс год.
Постарел. Устал. Шерсть поседела чуть больше.
Старый-я:
— Времени так мало...
Исчез.
Ещё шестерёнка. И ещё. И ещё.
Я прыгал с острова на остров, терял годы и получал их обратно, видел себя молодым и старым, полным сил и изможденным.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Как маятник. Как волны. Как сама жизнь.
Молодость и старость. Начало и конец. Энергия и усталость.
Всё качается. Всё вращается. Всё тикает.
И с каждым прыжком я видел себя. Разного. Множество версий, множество возрастов.
«Нас всегда было двое,» — вспомнились слова из песни, которую я когда-то где-то слышал.
Но версии исчезали. Одна за другой. Растворялись после каждого оборота.
Молодой я. Старый я. Средний я. Совсем юный я. Древний я.
Все исчезали.
«А теперь только я.»
Я прыгнул на последнюю шестерёнку — огромную, центральную, вращающуюся медленнее всех остальных.
И остался один.
На берегу золотого острова, окружённого морем времени.
Впереди, в центре шестерёнки, стоял человек.
* * *
Высокий, худощавый, в викторианском костюме. Волосы тёмные, зачёсанные назад. Лицо умное, задумчивое, с лёгкой улыбкой. Глаза — серые, глубокие, видящие слишком многое.
В руках он держал книгу. Не простую. «Алиса в Стране Чудес». Первое издание. С иллюстрациями Тенниела.
Он поднял голову, увидел меня, улыбнулся шире:
— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Путешественник между мирами. Носитель двух маятников. — Голос был мягким, но сильным с английский акцентом. — Добро пожаловать.
Я остановился, уши встали торчком. Хвост замер.
— Вы... — начал я, но уже знал. — Льюис Кэрролл.
— Льюис Кэрролл, — он кивнул. — Чарльз Лютвидж Доджсон, если точнее. Математик. Писатель. Фотограф. — Пауза. — И само Время.
Он закрыл книгу, положил на золотую поверхность шестерёнки.
— Точнее, я — Время этого мира. Я пишу истории о времени. О том, как оно течёт неправильно, закручивается, останавливается, ускоряется. О Белом Кролике, который вечно опаздывает. О Безумном Шляпнике, с которым Время поссорилось. О девочке, которая падает в нору и обнаруживает, что время — относительно.
Он сделал шаг ближе:
— Вы прочли мою книгу. Вы и закладка цитировали её. «У нас всегда время пить чай.» Помните?
Я кивнул, нос дёрнулся:
— Помню.
— Хорошо, — Кэрролл улыбнулся. — Тогда вы понимаете, что время — не враг. Время — это возможность. Каждая секунда, каждая минута, каждый час — возможность прожить, прочесть, понять что-то новое.
Он повернулся, и я увидел, что позади него лежит предмет.
Блок золотых шестерёнок.
Размером с большую книгу. Может, чуть больше. Сложный механизм из десятков шестерёнок, сцепленных друг с другом, образующих единое целое. Золото сияло, металл был тёплым, живым. Сердце часов. Механизм Судного Дня.
Я сделал шаг вперёд:
— Мне нужны эти шестерёнки.
— Знаю, — Кэрролл кивнул. — Чтобы починить часы. Чтобы закрыть разлом. Чтобы спасти этот мир от Пожирателя Слов. Благородная цель.
Он присел на корточки, коснулся шестерёнок:
— Но всё имеет цену. Особенно в Мире Циклического Времени, где каждая секунда на счету. Вы прошли через шестерёнки-острова. Потеряли годы, получили их обратно. Балансировали на грани молодости и старости. Видели себя разным.
Он поднял голову, посмотрел на меня:
— Что вы готовы отдать за шестерёнки Судного Дня?
Тишина.
Вокруг тикало. Море шумело. Шестерёнки вращались. Время текло.
Я думал.
Что я могу отдать?
Воспоминание? Нет. Я только что вернул одно, отдавать другое — слишком больно и банально.
Имя? Нет. Реджинальд Фоксворт Третий — это не просто имя. Это личность, история, достоинство.
Годы жизни? Сколько? Десять? Пятьдесят? Столетие?
Монокль? Чайник? Зефирки?
Что достаточно ценно, чтобы купить последнюю часть механизма, который спасёт мир?
И тут меня осенило.
Я усмехнулся. Усы подёрнулись от хитрости, которая была бы достойна самого лиса.
— Один день, — сказал я.
Кэрролл нахмурился:
— Один день? Из всей вашей жизни? Это... мало.
— Не просто день, — я поправил монокль, хвост выпрямился. — Один конкретный день. День, когда я умру.
Тишина стала абсолютной.
Кэрролл смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул:
— Умно. Очень умно. — Он встал. — Вы отдаёте последний день своей жизни. День смерти. День, когда ваша история должна закончиться.
— Да, — подтвердил я.
— Вы понимаете последствия?
— Да, — я сделал глубокий вдох. — Без последнего дня... я никогда не умру. Буду жить вечно. Без конца. Без финала. Без покоя.
Кэрролл подошёл ближе, заглянул мне в глаза:
— Вечность, мистер Фоксворт. Не метафора. Не преувеличение. Вечность. Вы будете жить, пока существует время. А время существует, пока существует вселенная. Вы видели Эбенезера Скруджа. Видели, что делает с человеком невозможность умереть. Вы уверены?
Я думал о Скрудже.О его проклятье. О его изможденности. О голоде без еды. О жажде без воды. Об усталости без сна.
Но я думал и о другом.
О книгах, которые ещё не прочитаны. О мирах, которые ещё не спасены. О словах, которые ещё не написаны.
«Больше времени для чтения,» — подумал я с усмешкой.
А еще я думал о друзьях. О тех, кто верил в меня. О… Морриган.
— Уверен, — сказал я твёрдо.
Кэрролл молчал. Потом протянул руку:
— Тогда отдайте. День смерти. Последнюю страницу вашей истории. Финал, который никогда не будет написан.
Я взял его руку.
И почувствовал, как что-то ушло.
Не больно. Не страшно. Просто... пусто. Словно кто-то вырезал последнюю главу из книги моей жизни. Оставил обрыв. Незаконченность.
Я отпустил руку Кэрролла, почувствовав, как тяжесть лет уходит из моего, отныне, вечно молодого организма.
Он кивнул:
— Сделано. Вы больше никогда не умрёте, Реджинальд Фоксворт Третий. Поздравляю. Или соболезную. Не уверен, что правильнее.
Он наклонился, поднял блок золотых шестерёнок, протянул мне:
— Ваша плата принята. Шестерёнки Судного Дня — ваши. Чините часы. Закрывайте разлом. Спасайте мир.
Я взял блок. Тяжёлый, тёплый, живой. Шестерёнки тихо тикали в моих лапах, отсчитывая время, которое теперь было бесконечным для меня.
— Спасибо, — сказал я.
— Не благодарите, — Кэрролл покачал головой. — Вы заплатили. Честно. Хитро, но честно. — Он усмехнулся. — Вы и правда лис. В лучшем смысле этого слова.
Он поднял книгу — «Алису» — раскрыл на случайной странице, прочёл вслух:
«— Не могу поверить! — сказала Алиса.
— Не можешь? — переспросила Королева с жалостью. — Попробуй ещё раз: сделай глубокий вдох и закрой глаза.
— Нет, это бесполезно, — сказала Алиса. — Нельзя поверить в невозможное.
— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоём возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! Иногда я успевала поверить в шесть невозможных вещей до завтрака!»
Он закрыл книгу, посмотрел на меня:
— Вы только что сделали невозможное, мистер Фоксворт. Отдали смерть, чтобы спасти жизнь. Купили вечность, чтобы починить время. — Он кивнул с уважением. — Идите. Часы ждут. Скрудж ждёт. Мир ждёт. Пожиратель Слов не ждёт.
Я кивнул, хвост выпрямился.
Повернулся, держа блок шестерёнок в одной лапе, оба маятника в другой.
И пошёл обратно.
По шестерёнкам-островам. Прыгая, балансируя, теряя и получая годы (которые теперь были бесконечны).
Молодой-я и старый-я больше не появлялись.
Я был один.
«А теперь только я.»
Навсегда.
* * *
Я вернулся в башню с последней частью.
Скрудж стоял у сломанных часов, в той же позе, застывший во времени.
Он поднял голову, когда я вошёл. Увидел блок шестерёнок. Увидел моё лицо.
— Нашли, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Нашёл, — я положил блок на пол рядом с другими частями. Стрелки. Маятник. Шестерёнки. Всё собрано.
Скрудж посмотрел на меня долго:
— Что вы отдали?
Я усмехнулся устало, уши опустились:
— День. Последний день. День, когда должен был умереть.
Скрудж побледнел (ещё больше, что казалось невозможным):
— Вы... вы отдали смерть?
— Да.
— Значит, теперь вы...
— Буду жить вечно, — закончил я. — Как вы. Но по другой причине. Вы прокляты. Заперты в одной точке, без возможности что-то делать. Я просто... заплатил, но я свободен во всём.
Скрудж молчал. Потом тихо произнёс:
— Прости.
— Не надо, — я покачал головой. — Я выбрал. Осознанно. — Хвост подёргивался. — Больше времени для книг, приключений. Единственное проклятье моего бессмертия — я не буду стареть, пока стареют мои близкие и друзья. Но я и так живу дольше, чем большинство посетителей моей библиотеки.
Скрудж грустно улыбнулся.
Он посмотрел на три части, лежащие на полу. Потом на сломанные часы над нами.
— Пора, — сказал он.
— Пора, — согласился я. — Чиним?
— Не вы, — Скрудж покачал головой. — Я.
Я нахмурился, усы подёрнулись:
— Что?
Скрудж шагнул к центру зала. Встал под часами, там, где когда-то был маятник, там, где зиял разлом.
— Я сломал эти часы, — сказал он тихо. — Я убил Настоящее. Я разрушил время этого мира. Моя вина. Моя ошибка. Моё... преступление.
Он поднял руки, раскинул их в стороны:
— И теперь я исправлю. Единственным способом, который у меня есть.
Символы вспыхнули вокруг него — ярче, чем когда-либо. Римские цифры, стрелки часов, шестерёнки, пружины — всё закружилось, завертелось, образуя вихрь света.
— Я стану часами, — произнёс Скрудж, и голос его зазвучал эхом. — Я буду механизмом. Я буду Настоящим, которое убил. Я отсчитаю время, которое сломал. Пусть и на время, пока вы победите Пожирателя Слов, но сколько времени вам на это понадобится?
И началась трансформация.
* * *
Тело Скруджа изменилось.
Кожа затвердела, потемнела, стала металлической. Бронза, медь, сталь — разные оттенки, разные текстуры. Руки вытянулись, пальцы срослись, превратились в стрелки — длинные, острые, безжалостно точные.
Ноги погрузились в пол, стали опорами, колоннами, держащими весь механизм.
Грудь раскрылась, обнажая внутренности — не органы, а шестерёнки. Десятки, сотни шестерёнок, вращающихся, сцепленных, тикающих. Сердце стало осью, центром, от которого всё зависело.
Голова откинулась назад, волосы превратились в римские цифры, вырастающие из черепа как корона. Глаза стали циферблатами, показывающими время — разное время, множество времён одновременно.
Рот открылся, и из него вырвался звук:
ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.
Скрудж стал Часами.
Живыми Часами. Огромными, сложными, бьющимися.
И три части на полу ожили.
Стрелки взлетели, притянутые невидимой силой. Впились в руки-стрелки Скруджа, слились с ними, стали одним целым. Бронзовая и медная стрелки заняли свои места.
Маятник взлетел следом. Подвесился к оси-сердцу, начал качаться. Туда-сюда, сюда-туда. Медленно, размеренно. Золотой грузик сверкал при каждом взмахе.
Блок шестерёнок Судного Дня поднялся последним. Развернулся в воздухе, засветился. И встроился в грудь Скруджа-Часов. Золотые зубья сцепились с бронзовыми и медными, образуя единый, сложный, невероятный механизм.
ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.
Часы пошли. Время вернулось.
* * *
Я стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на трансформацию.
Скрудж больше не был человеком. Он был Часами. Механизмом высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в его груди. Стрелки двигались по окружности головы. Маятник качался в центре торса.
И он был живым.
Глаза-циферблаты смотрели на меня. Узнавали.
Рот-механизм открылся, и голос прозвучал — эхом, многослойно, словно говорило само Время:
— Идите, ТИК, библиотекарь, ТАК, спасайте, ТИК, другие миры, ТАК, я, ТИК, буду здесь, ТАК, отсчитывать, ТИК, держать, ТАК, Настоящее, ТИК, пока, ТАК, вы не вернётесь…
Хаос прекратился. Люди перестали мчаться или застывать. Они просто шли. Нормально. Линейно. Время текло правильно — вперёд, секунда за секундой, минута за минутой.
Здания перестали мерцать. Фонтан на площади бил водой, которая падала вниз, как и должна. Птицы летали с обычной скоростью.
Небо стало одним цветом — вечерним, золотисто-синим, красивым.
Мир Циклического Времени исцелился, становясь обычным миром.
Разлом закрыт.
Третий мир спасён.
Я стоял на площади, глядя на Спиральную Башню. Изнутри доносилось тиканье. Мерное, спокойное. Скрудж-Часы работали.
Отсчитывали Настоящее.
Держали время.
Пока я буду спасать остальные миры.
Хвост подёргивался от усталости и облегчения одновременно.
Я достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.
Третья точка — «Мир Циклического Времени» — светилась ярко-зелёным.
Выполнено.
Четвёртая точка пульсировала красным: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]
Пятая точка мигала тревожно, надпись менялась: «Координаты недоступны. Критическое истончение.»
Под картой появилась новая запись:
«Три из пяти разломов залатаны. Два остались. Пожиратель Слов усиливается. Время на исходе. Спеши.»
Я закрыл книгу.
Усы подёрнулись от решимости. Уши встали торчком.
Впереди — ещё два мира. Ещё два разлома. И где-то там, в конце пути — Дух Прошлого Рождества. Существо, которое крадёт слова, чтобы спасти брата.
Трагедия, которую нужно остановить. Или исцелить. Или понять.
Портал открылся передо мной — спиральный, вращающийся, ведущий в неизвестность.
Я шагнул вперёд, держа старый маятник как посох.
Библиотекарь, который отдал смерть.
Лис, который будет жить вечно.
Герой, который спасает слова.
Мир закрутился, время сжалось, реальность дёрнулась — и я оказался где-то ещё.
Иван метнулся в первый попавшийся двор, перемахнул через низкий заборчик и рухнул за железные баки. Шарик тут же прижался рядом, тяжело дыша, язык на плечо.
Отдышались. Вокруг тихо, только где-то вдалеке голоса да на балконе хлопает мокрое бельё.
Иван сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Взгляд упал на что-то странное между баками и стеной — прикрытое рваной плёнкой, с резными завитушками.
Он дёрнул плёнку.
Из-под неё показалась спинка, а на самом верху — вырезанная из дерева корона. Позолота облупилась, но угадывалась. Стул был тяжёлый, дубовый, с вычурными ножками. Только сидушки не было — вместо неё зияла пустота, перетянутая парой ржавых пружин.
— Вот тебе и трон, царевич, — выдохнул Иван. — А сесть не на что.
Шарик обошёл находку, принюхался.
— Трон не трон, а сидеть можно, коли приладить, — сказал пёс, склоняя голову набок.
— На чём сидеть? — Иван хмыкнул. — На пружинах? Царское седалище, нечего сказать. Сядешь — и душа в пятки уйдёт.
Иван оглядел находку, покачал головой:
— Смотри-ка, Шарик, а ведь если тряпьём заложить, и правда сидеть можно. Только зачем нам это здесь? Всё равно на свалку тащить.
— Смотри-ка, зелёный, — подхватил пёс. — А на свалке такого добра вообще навалом! Я там не одну такую штуку видел. Кресла, диваны, столы. Заживём по-царски, никакой город не нужен.
Иван перевёл взгляд на тёмное стекло ближайшего окна. Там, в мутном отражении, маячил зелёный парень в короне — и рядом с ним царский трон без сиденья.
— Царь без трона — что лягушка без болота, — сказал он тихо. — А с таким троном и подавно.
Шарик проследил за его взглядом, вздохнул и улёгся рядом.
— Знаешь, зелёный, — нарушил тишину пёс. — Ты это... того... больно приметный. Корона, морда лягушачья, лапы перепончатые. Люди такого не любят. Надо тебя приодеть, чтоб не так в глаза бросался.
— Где ж я возьму одёжу? — вздохнул Иван. — У людей просить — сам видел, чем кончилось.
Шарик хитро прищурился:
— А я знаю одно место. У магазина ящик стоит, люди туда одёжу ненужную кидают. Добро, говорят, пропадает, а кто надо — берёт. Только беда: ящик высокий, дырка узкая. Мне, с моим ростом, туда ни носом, ни лапой не дотянуться. А ты — в самый раз. Руки у тебя длинные, да и сам ты повыше меня будешь, хоть и маленький.
— А люди? — спросил Иван, поёжившись.
— А людей я на себя возьму, — твёрдо сказал Шарик. — Ты главное делай своё дело быстро, а я их отвлекать буду. Знаешь, как я на задних лапах ходить умею? Меня в цирк звали, да я отказался. Сейчас самое время талант вспомнить.
Свободный опросМожно выбрать 1 вариант
Вы сможете изменить свой выбор.
Выбор Царевича
-Ну, ладно, уговорил. Пойдём, Шарик. Только ты уж постарайся, авось не заметят.
- Нет, Шарик, не уговаривай. Не пойду. Пойдём назад, на свалку. Там и без одёжи обойдёмся.
Скрудж произнёс вторую загадку, и слова материализовались в воздухе светящимися символами:
«Туда-сюда, сюда-туда,
Качается всегда.
Отсчитывает ход времён,
Но сам застыл, как сон.»
Я записал в блокнот, нос дёрнулся от концентрации:
— Маятник. Очевидно.
— Очевидно, — согласился Скрудж. Под загадкой появилась новая строка:
«Ищи там, где время идёт волнами, туда-сюда.»
Я нахмурился:
— Волнами? Как море?
— В Мире Циклического Времени, — Скрудж развёл руками, — всё возможно буквально. Ищите место, где время движется как волны. Приливы и отливы. Туда и обратно.
Я кивнул, убирая блокнот:
— Понял. Вернусь с маятником.
Хвост уверенно выпрямился. Уши встали торчком.
Я направился к двери.
* * *
Найти «место, где время идёт волнами» оказалось проще, чем я ожидал.
Город кончился внезапно — последнее здание, последняя улица, и дальше начиналось... ничто.
Нет, не ничто.
Море.
Я стоял на краю, глядя на водную гладь, и не мог поверить глазам.
Море Времени.
Вода была... странной. Не совсем водой. Она переливалась всеми оттенками — от прозрачного до серебристого, от золотистого до чёрного. И двигалась она не как обычная вода. Она текла волнами.
Буквально волнами времени.
Прилив накатывал на берег — и всё вокруг ускорялось. Трава росла, цвела, увядала за секунды. Птица пролетала мимо со скоростью стрелы. Облака мчались по небу.
Отлив откатывался — и всё замедлялось. Трава замирала. Птица повисала в воздухе. Облака останавливались.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Качается всегда.
Я присел на корточки у воды, рассматривая прибой. Усы подёргивались от любопытства. Нос улавливал запах — озон, соль, что-то металлическое, что-то древнее.
— Где время идёт волнами, — пробормотал я. — Вот оно. Но где маятник?
Я поднял голову, осматривая берег.
Море простиралось до горизонта. Берег был пустынным — песок (или то, что выглядело как песок, но мерцало странно), редкие камни, водоросли (или то, что выглядело как водоросли, но шевелилось даже без ветра).
И вдали, метрах в ста от берега — остров.
Маленький, скалистый, с одинокой конструкцией на вершине.
Я прищурился, рассматривая.
Конструкция выглядела как... арка? Нет, как качели. Огромные качели, сделанные из металла — две вертикальные стойки и перекладина между ними. И с перекладины свисал маятник.
Длинный металлический стержень с грузиком внизу. Он качался. Туда-сюда, сюда-туда. Медленно, размеренно. С каждым взмахом вода под ним ускорялась или замедлялась, создавая волны времени.
Я встал, опираясь на трость-маятник (старый, сломанный). Хвост подёргивался в предвкушении.
— Ладно. Нужно добраться до острова.
Я посмотрел на воду. Она выглядела... опасно. Если прикоснуться — что произойдёт? Время ускорится? Замедлится? Я постарею на столетие за секунду? Или застыну навечно?
Проверять не хотелось.
Но другого пути не было.
Я сделал глубокий вдох. Достал мешочек с зефирками, съел одну для храбрости.
— Интересно, есть ли у меня есть море времени решить проблему с Морем Времени?
Я поправил монокль. Одёрнул плащ. И шагнул в воду.
* * *
Холод.
Не физический. Темпоральный.
Вода Моря Времени обхватила лапы, и я почувствовал, как время вокруг меня дёргается. Секунды растягивались, сжимались, вращались спиралью.
Я сделал ещё шаг. Вода поднялась до колен.
Прилив накатил и мир взорвался скоростью.
Солнце метнулось по небу как падающая звезда. День сменился ночью, ночь рассветом, рассвет полднем — всё за секунду. Я мчался вперёд, хотя шёл медленно, время несло меня, тянуло, ускоряло до невозможности.
Уши прижались к голове от перегрузки. Хвост распушился от паники.
«Слишком быстро слишком быстро слишком быстро...»
Я попытался сделать ещё шаг, но ноги не слушались. Тело двигалось быстрее мыслей. Дыхание сбилось. Сердце колотилось.
Отлив откатил и всё остановилось.
Время застыло. Замерзло. Сковало меня как лёд.
Я не мог пошевелиться. Не мог дышать. Даже мысли замедлились до состояния патоки. Секунды тянулись часами.
«Не... могу...»
Прилив снова — ускорение. Мир размывается. Я падаю вперёд.
Отлив — застывание. Паралич. Ужас.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Я не справлюсь. Я утону в этом проклятом море. Время сожрёт меня, разорвёт на куски, растянет и сожмёт до...
Трость.
Трость в моей лапе.
Я смотрел на неё сквозь замедленное время. Металлический стержень. Потемневшая бронза. Грузик на конце.
Маятник.
Старый маятник.
Сломанный маятник.
Маятник этих часов.
И меня осенило.
Эти часы управляли временем этого мира. Этот маятник был их частью. Даже сломанный, даже оторванный — он всё ещё был связан с временем здесь.
Прилив начал накатывать снова —
Я взмахнул тростью.
Не случайно. Осознанно. Вправо. По направлению волны.
И волна подчинилась.
Ускорение не просто накатило — оно понесло меня. Как попутный ветер. Как течение реки. Я не боролся с ним. Я использовал его.
Шаг вперёд стал прыжком. Прыжок стал полётом. Вода под лапами неслась, подталкивая, ускоряя.
Я летел к острову.
Отлив начал откатывать —
Я взмахнул тростью влево. Против движения.
И замедление смягчилось.
Не остановка. Не паралич. Просто... медленность. Управляемая, контролируемая. Я шёл сквозь густое время, но не застревал. Трость резала сопротивление, как нож масло.
Ещё шаг.
Прилив — взмах вправо — ускорение — лечу вперёд.
Отлив — взмах влево — замедление — держу позицию.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Я танцевал со временем.
Маятник на острове качался, создавая волны. Старая трость-маятник в моей лапе отвечала, управляя ими. Два маятника, старый и новый, сломанный и целый, вели диалог через море.
«Ты создаёшь волны,» — говорил новый маятник.
«Я управляю ими,» — отвечала трость.
Хвост выпрямился, помогая балансировать. Уши встали торчком, улавливая ритм. Усы дрожали от напряжения, но я улыбался.
Это было... невероятно.
Я пересекал Море Времени, управляя его течением, используя сломанную часть часов как ключ к самому времени.
Шаг за шагом. Взмах за взмахом.
Наконец — твёрдая земля под лапами.
Я выбрался на берег острова, тяжело дыша. Шерсть была мокрой — не от воды, а от времени. Странное ощущение, липкое и холодное.
Но я добрался.
Я посмотрел на трость в лапе с новым уважением:
— Спасибо, старина. Без тебя я бы не справился.
Металл потеплел под моими пальцами. Может, воображение. А может, и нет.
Я сидел минуту, приходя в себя. Потом поднял голову.
Конструкция с маятником возвышалась передо мной. Близко. Всего несколько шагов.
Я встал, отряхиваясь. Поправил монокль (чудом не потерянный). Пошёл к маятнику.
И остановился.
Потому что у подножия конструкции стоял я.
* * *
Не отражение.
Не тень.
Я.
Реджинальд Фоксворт Третий. Двухметровый лис в викторианском костюме. Без плаща — плащ лежал на земле рядом. Без монокля. В лапах — пустая чайная коробка и пустая вазочка для зефира.
— Нет, — прошептал я, и хвост безвольно опустился. — Только не это.
Другой-я заговорил. Голос был моим, но моложе, более паническим:
— 12 октября 1873 года. Вторник. Утро. Я спустился на кухню. Открыл шкаф. И обнаружил...
Он поднял пустую чайную коробку.
— ...Что чай кончился.
Потом поднял пустую вазочку.
— ...И зефирки тоже.
Я стоял, не в силах пошевелиться. Уши прижались к голове. Усы дрожали.
— Это воспоминание, — сказал я вслух. — Я отдал его. Коллекционеру Моментов. Я больше не должен его помнить.
Другой-я покачал головой:
— Но ты помнишь. Ты всегда помнил. Ты просто не чувствовал. Не переживал. Коллекционер забрал боль, но не память. Эту травму ты никогда не сможешь забыть. А теперь...
Он сделал шаг ближе.
— ...А теперь Пожиратель Слов стёр барьер. Вернул боль. Вернул страх. Вернул это.
Воздух вокруг изменился.
И я оказался там.
На кухне. В своей библиотеке. 12 октября 1873 года.
Утренний свет струился через окно. Запах книг, пыли, старого дерева. Камин потрескивал. Всё было знакомым, уютным, домашним.
Кроме шкафа.
Открытого шкафа с пустой чайной коробкой и пустой вазочкой для зефира.
Я стоял перед ним, глядя на пустоту, и чувствовал, как поднимается паника.
«Как я мог забыть? Как я мог забыть?! КАК Я МОГ ЗАБЫТЬ КУПИТЬ ЧАЙ?!!»
Это была не просто неприятность. Это была катастрофа. Чай и зефирки были не роскошью. Они были необходимостью. Структурой дня. Утро начиналось с чая. День продолжался с чаем. Вечер заканчивался чаем. Чтение требовало зефирок. Размышления требовали зефирок. Существование требовало зефирок.
А теперь — ничего.
Пустота.
Я опустился на стул, держа голову в лапах.
«Это худший день моей жизни.»
И самое страшное — я знал, что это моя вина. Я забыл. Я не подготовился. Я подвёл сам себя.
«Что, если это повторится? Что, если я снова забуду? Что, если в следующий раз будет ещё хуже?»
Страх рос, заполняя всё пространство.
«Что, если...»
* * *
Видение дрогнуло.
Я моргнул, и кухня исчезла.
Я снова стоял на острове, у подножия конструкции с маятником. Другой-я всё ещё стоял передо мной, держа пустые ёмкости.
Но теперь я видел больше.
Вокруг него — вокруг меня — формировались другие сцены. Другие моменты.
Я, стоящий в магазине, покупающий чай. Огромное количество чая. Весь запас на месяц. На два. На три.
Я, проверяющий запасы зефира каждое утро. Дважды. Трижды.
Я, паникующий каждый раз, когда коробка становится полупустой.
Я, живущий в страхе повторения.
Полтора века.
Полтора века я позволял одному дню контролировать мою жизнь.
Я посмотрел на другого-себя:
— Ты боишься, что это повторится.
— Да, — ответил он просто.
— Ты боишься, что я снова забуду.
— Да.
— Ты боишься, что я снова подведу себя.
— Да.
Я сделал глубокий вдох. Хвост выпрямился. Усы перестали дрожать.
— Но я не забыл, — сказал я тихо. — Посмотри.
Я полез во внутренний карман плаща. Достал мешочек с зефирками. Полный. Розовые, пухлые, идеальные.
— Зефирки. Месячный запас. Купленные на Ярмарке Абсурда.
Достал бесконечный чайник Эрл Грея.
— Чай. Бесконечный. Подарок от Морриган.
Положил обе вещи на землю перед другим-собой.
— Я не забыл. Я подготовился. Я учился полтора века. Я всегда помню. Всегда проверяю. Всегда покупаю с запасом.
Другой-я смотрел на зефирки и чайник.
— Но что, если они кончатся? — прошептал он. — Что, если чайник сломается? Что, если зефирки закончатся? Что, если...
— Тогда я справлюсь, — оборвал я. — Потому что это был не конец света. Это был день без чая. Неприятный? Да. Ужасный? Да. Но не катастрофа.
Я присел на корточки перед ним:
— Ты знаешь, что я сделал в тот день? После того, как обнаружил пустой шкаф?
Он покачал головой.
— Я надел плащ. Вышел из дома. Пошёл в магазин. Купил чай и зефирки. Вернулся. Заварил чай. Съел зефирку. И продолжил жить.
Я улыбнулся:
— Это был худший день, потому что я позволил ему быть худшим. Потому что я раздул неприятность до катастрофы. Но на самом деле...
Я встал, протягивая лапу:
— ...На самом деле это был просто день. Плохой день. Один из тысяч. И он прошёл. Как проходят все дни.
Другой-я смотрел на мою лапу. Потом медленно протянул свою.
Наши лапы соприкоснулись.
И видение начало растворяться.
Кухня исчезла. Пустые ёмкости исчезли. Другой-я стал прозрачным, как дым.
— Спасибо, — прошептал он. — За то, что помнишь. За то, что учился. За то, что не забыл урок.
— Я не забуду, — пообещал я. — Но я больше не буду бояться.
Он улыбнулся — грустно, но с облегчением — и исчез совсем.
Я стоял один на острове.
Страх ушёл.
Воспоминание осталось, но боль исчезла.
Я повернулся к конструкции с маятником.
Он качался. Туда-сюда. Сюда-туда. Медленно, размеренно. Отсчитывая время, которое больше не пугало меня.
Я подошёл, взялся за стержень маятника.
Потянул.
Он поддался легко. Крепление наверху щёлкнуло, отпуская. Маятник соскользнул в мои лапы.
Тяжёлый. Холодный. Настоящий.
Новый маятник.
Я поднял его, рассматривая при свете, который стал ярче — будто мир одобрял.
Длинный металлический стержень из полированной стали. На конце — грузик в форме слезы, золотистый, тёплый даже на ощупь. Красивая работа. Безупречная.
И в момент, когда я снял его с крепления море вокруг острова замерло.
Волны остановились. Прилив застыл на полпути. Отлив завис в воздухе. Время перестало качаться.
Всё стало тихим.
Я посмотрел на новый маятник в правой лапе. Потом на старую трость-маятник в левой.
И понял.
Пока новый маятник был на месте — он управлял морем, создавая волны. Теперь, когда я снял его — власть перешла ко мне.
«Носитель маятника управляет временем.»
Я сделал осторожный шаг к воде. Она не двигалась. Застывшая гладь, зеркальная, идеально спокойная.
Взмахнул новым маятником вправо.
Море ожило.
Волна времени покатилась от острова к берегу, ускоряя всё на своём пути. Чайка пролетела за секунду от горизонта до горизонта. Облако промчалось по небу.
Взмахнул влево.
Волна откатилась. Время замедлилось, потекло вспять. Чайка вернулась. Облако отступило.
Я усмехнулся, усы подёрнулись от удовольствия:
— Вот это да.
Я стоял на острове, держа в каждой лапе по маятнику — старый и новый — и чувствовал, как время этого мира слушается меня.
Пора возвращаться.
Я шагнул в воду.
На этот раз море не сопротивлялось. Оно подчинялось.
Я шёл по поверхности, и время под моими лапами текло так, как я хотел. Взмах — ускорение, несёт вперёд. Взмах — замедление, даёт отдохнуть. Никакой борьбы. Никакого сопротивления.
Я управлял морем.
Через несколько минут я стоял на берегу, держа оба маятника.
Посмотрел на новый — блестящий, совершенный.
Посмотрел на старый — потемневший, сломанный, но верный.
— Спасибо вам обоим, — сказал я тихо.
И направился обратно в башню.
* * *
Я вернулся в башню на закате.
Или на рассвете.
Или в полдень.
В Мире Циклического Времени было всё ещё трудно сказать наверняка.
Скрудж ждал у сломанных часов, в той же позе. Он поднял голову, когда я вошёл:
— Нашли?
Я кивнул, протягивая новый маятник. Металл сверкал в тусклом свете башни.
— Нашёл.
Скрудж взял маятник, и тот вспыхнул тёплым золотым светом. Символы закружились вокруг — римские цифры, стрелки часов, светящиеся круги.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Это правильный маятник. Вторая часть собрана.
Он положил маятник на пол рядом со стрелками.
Три предмета. Стрелки лежали рядом — бронзовая и медная, слабо светящиеся. Маятник рядом — стальной стержень с золотым грузиком, излучающий тепло.
Скрудж посмотрел на меня:
— Что случилось там? На острове?
Я опустился на обломок шестерёнки, усталый. Хвост обвился вокруг лап. Уши опустились.
— Встретил старый страх, — ответил я просто. — Воспоминание, которое я отдал давно. Оно вернулось. Пожиратель Слов... он становится сильнее, да?
Скрудж кивнул медленно:
— Да. Чем больше слов он крадёт, тем сильнее становится. Барьеры рушатся. Даже те, что были созданы магией.
— Я понял, — я достал мешочек с зефирками, съел одну. На этот раз Скрудж не отвернулся. Просто смотрел. — Но я справился. Принял воспоминание. Отпустил страх.
— Это... хорошо, — Скрудж произнёс это так, будто не был уверен, что такое возможно. — Отпустить страх. Трудная вещь.
— Очень трудная, — согласился я. — Но необходимая.
Мы сидели в тишине. Часы возвышались над нами, всё ещё сломанные, всё ещё молчаливые.
Наконец Скрудж поднялся:
— Осталась одна часть. Блок золотых шестерёнок Судного Дня. Самая важная. Сердце часов.
Я поднял блокнот, готовый к следующей загадке и преодолению новых неприятностей.
Ты говоришь, знаешь слово "домой". А что это такое — дом? Это просто будка или место, где тепло и не гонят?
Шарик вздохнул, улёгся поудобнее, положил морду на лапы.
— Жил я у сторожа при магазине, зелёный. Хороший мужик был, добрый. Я у него в конуре жил, даже цепь снял однажды — доверял. Он меня и научил: «сидеть», «лежать», «голос», «дай лапу». А уж «еда» и «домой» я и сам понял, когда он меня кормил да в будку загонял. Всё у меня было.
— А что ж ты теперь здесь, на свалке? — тихо спросил Иван.
Пёс замялся, уши прижал:
— Заболел он. Увезли его, а меня... меня выгнали. Сказали, сам прокормлюсь. Вот и прокармливаюсь третий месяц.
Иван обнял пса за шею:
— Не горюй, Шарик. Теперь мы вместе. Я тоже без роду, без племени, а вдвоём, глядишь, не пропадём.
— Не пропадём, — тявкнул пёс и ткнулся носом в Ивана.
Вдруг жужжит над Иваном муха жирная, зелёная, навозная — самая что ни на есть лягушачья еда. Иван глазом моргнуть не успел, а язык-то сам, по привычке старой, изо рта так и выскочил... Да не тут-то было!
Глазами Иван хлопает, языком шлёпает, а муха — вжик! — и мимо.
Уставился Иван на пса, пёс на Ивана, и оба вздохнули.
Оживился пёс:
— Айда, научу тебя, где люди еду оставляют. Там главное — «сидеть» уметь и «нельзя» понимать. А остальное я сам...
Поднялись они со свалки и побрели дальше — Иван то на двух ногах, то на четырёх, а Шарик рядом бежит, хромает на освобождённую лапу, но виду не подаёт.
Долго ли, коротко ли шли, выбрели на задворки какие-то, где люди в очереди стоят. Тянутся от окошка маленького, и пахнет оттуда так, что у Ивана слюни в три ручья потекли.
— Шарик, — шепчет Иван, — что это за место?
Пёс принюхался:
— Столовка это. Люди тут еду за деньги берут. А у нас с тобой денег нет. Ты главное помни: «сиди» тихо и жди. Люди жалостливые — авось подадут.
Сел Иван у столовой, поджал под себя ноги по-лягушачьи, лапки на груди сложил. Выходят люди, глядят на Ивана — и останавливаются.
— Маменька, а чего это он зелёный? — дёргает мать за рукав мальчонка.
— Не гляди, сынок! Может, больной, заразный. Пойдём отсюда.
Зашушукались люди, закрестились. А один мужик с метлой вышел и давай кричать:
— А ну брысь отсюда, чучело! Людей пугаешь!
Иван вскочил на четвереньки и — прыг-прыг! — прочь от столовой. Метла вдогонку свистит, люди хохочут. Только Шарик поспевает следом.
В общем, жил да был у нас когда-то такой движ, как KapiWrite. Одна тема на неделю и все, кто хотят попробовать себя в роли писателя, или же просто хотят повысить навык, пишет на заданную тему любое литературное произведение.
Возрождаем с новым именем.
Ограничений всего два:
писать обязательно на указанную тему
уложиться в неделю
Выкладываем произведение тут постом, прикрепляем тэги [моё] и FoxyTale. Все читают, радуются, комментируют.
На картинке вы видите первую тему, чисто для затравки. На следующих неделях будем выбирать тему вместе. Может, как на ФотоФокс, может, ещё какой-то вариант придумаем вместе.
Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров и Отец Года (последний титул он присвоил себе сам), нервно расхаживал по тронному залу. Перед ним в воздухе висело увеличенное окно наблюдения, через которое он видел массивные ворота Люминарской Академии Высшей Магии — самого престижного учебного заведения в этой части мультивселенной. И его дочь, с маленьким чемоданчиком в руках, стояла перед этими воротами, выглядя одновременно взволнованной и восхищённой.— Она слишком маленькая для этого, — пробормотал Ка'азерот, сжимая подлокотники трона так, что они затрещали.— Ей четырнадцать, босс, — раздался ленивый голос. Рыжий Мармелад материализовался прямо на троне рядом с ним, одновременно оставаясь в академии рядом с Зельдой. Прелести существования во всех измерениях одновременно. — Это нормальный возраст для поступления.— Она РЕБЁНОК!— Который на прошлой неделе случайно превратил половину леса в кристаллические структуры, когда пыталась «просто немножко ускорить рост цветов», — Мармелад зевнул. — Вы сами хотели, чтобы она научилась контролю и поэтому отправили письмо с подписью ее бабушки в академию.— Знаю, — Ка'азерот провёл когтями по лицу. — Знаю. Но что, если другие дети будут её обижать? Что, если преподаватели слишком строгие? Что, если...— Босс, — кот посмотрел на него одним жёлтым глазом, — вы Бог Хаоса. Возьмите себя в руки. У вас имидж.— К бездне имидж! Это моя дочь! В этот момент Зельда шагнула через ворота, и Ка'азерот мгновенно придвинулся к окну наблюдения ближе. Академия изнутри была ещё более впечатляющей. Высокие башни из белого мрамора, летающие платформы, магические фонтаны. Студенты в разноцветных мантиях сновали туда-сюда, смеялись, обсуждали что-то. В воздухе буквально висела аура организованной магии. Зельда крутила головой во все стороны, её глаза горели восторгом.— Мармелад, посмотри! — прошептала она коту, который семенил рядом. — Это так красиво!— Весьма впечатляюще, — согласился кот, мысленно добавив для Ка'азерота: «Она в восторге, босс. Успокойтесь.»— Я спокоен, — соврал Лорд Хаоса, продолжая грызть когти. Зельду встретила высокая женщина в белоснежной мантии с золотыми звёздами — профессор Люминария, глава первого курса.— Зельда? — её голос был тёплым. — Добро пожаловать в Академию. Я помогу тебе с размещением.— Спасибо! — Зельда улыбнулась так широко, что Ка'азерот почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. — Я так рада быть здесь! Когда комиссия приехала ко мне в лес, я так удивилась. Это последний подарок моей бабушки! Профессор погладила ее по голове, тепло улыбнувшись, и повела её через внутренний двор, объясняя устройство академии. Студенты расходились, давая им дорогу, некоторые с любопытством разглядывали новенькую.— Видишь башню слева? — профессор указала на строение из голубого камня. — Это факультет Света и Защиты. Исходя из твоих результатов тестирования, ты будешь учиться именно там.— Свет и Защита, — повторила Зельда мечтательно. — Я смогу помогать людям?— Конечно, дорогая. Это наша главная цель. В тронном зале Ка'азерот застонал.— Свет и Защита. Моя дочь, дочь Лорда ХАОСА, будет изучать Свет и Защиту.— Ирония действительно восхитительна, — промурлыкал Мармелад. — Кстати, босс, а вы в курсе, что на факультете Света самая сложная программа контроля магических потоков? Именно то, что ей нужно.— ...я специально выбирал эту академию, — буркнул Ка'азерот.— Конечно выбирали. Зельду провели в общежитие — просторную комнату с большим окном, откуда открывался вид на горы. Было два спальных места, письменный стол, полки для книг.— Твоя соседка по комнате приедет завтра, — объяснила профессор. — А сейчас располагайся. Через час начнётся приветственный ужин, и ты познакомишься с остальными первокурсниками. Когда профессор ушла, Зельда плюхнулась на кровать и расхохоталась от счастья.— Мармелад, у меня будет соседка! Настоящая соседка! И друзья! И учёба!— Чудесно, — кот запрыгнул к ней на колени. — Только постарайся не перестроить реальность случайно, хорошо?— Эй! Я уже три недели ничего не перестраивала!— Ты позавчера случайно превратила воду в колодце в жидкий свет.— Ну... это было красиво! В тронном зале Мармелад фыркнул, и Ка'азерот нервно заходил кругами.— Она собирается что-то натворить. Я знаю. Я чувствую.— Босс, она просто распаковывает вещи. Смотрите. Зельда аккуратно раскладывала свои немногочисленные вещи: несколько книг, подаренных бабушкой, запасную мантию (чёрную, единственную, которая у неё была), рисунок старой избушки, и... Ка'азерот выпрямился. ...и небольшую резную фигурку. Деревянного дракона с развёрнутыми крыльями. Он помнил эту игрушку. Он сам вырезал её четырнадцать лет назад, когда Зельда была младенцем. Единственное, что он оставил ей перед тем, как ему пришлось уйти из её мира. Зельда осторожно поставила фигурку на прикроватную тумбочку, погладила её пальцем.— Интересно, кто её мне оставил, — прошептала она, и в её голосе не было грусти, только любопытство. — Мармелад, как думаешь, он думает обо мне иногда?— Постоянно, — мяукнул кот, и Ка'азерот был благодарен, что Зельда не могла видеть его лица в этот момент. — Я уверен всеми девятью жизнями, что постоянно.— Надеюсь, они с бабушкой гордились бы мной. Что я поступила в академию. Ка'азерот сел на трон и закрыл глаза.— Горжусь, малышка, — прошептал он в пустоту. — Невероятно горжусь. ***Приветственный ужин проходил в огромном зале с парящими свечами и длинными столами. Первокурсники сидели вместе, знакомились, делились впечатлениями. Зельда оказалась за столом между мальчиком с рыжими волосами и девочкой в очках.— Я Торин, — представился мальчик. — Факультет Стихий. А ты?— Зельда. Свет и Защита.— Ух ты! — девочка в очках просияла. — Я тоже! Меня зовут Элара. Это самый сложный факультет, знаешь? Говорят, только один из десяти проходит первый год.— Правда? — Зельда нахмурилась. — А что делает его таким сложным?— Контроль, — Торин свистнул. — Для светлой магии нужен абсолютный контроль над потоками энергии. Малейшая ошибка, и заклинание либо не сработает, либо...— ...либо взорвётся тебе в лицо, — закончила Элара. — Мой старший брат учился здесь. Он говорит, профессор Солариус — самый строгий преподаватель во всей академии. В тронном зале Ка'азерот насторожился.— Солариус? Мармелад, ты делал проверку всех преподавателей?— Конечно, босс. Солариус — маг света седьмого круга, специалист по защитной магии, бывший паладин. Репутация безупречная. Строгий, но справедливый.— Бывший паладин, — Ка'азерот сощурился. — Значит, он умеет распознавать природу магии.— Боитесь, он раскусит, кто она?— Я боюсь многого в последнее время, — признался Лорд Хаоса. За столом разговор продолжался.— А ты откуда? — спросил Торин.— Из леса, — Зельда улыбнулась. — Я жила там с... ну, одна. Меня учил кот. Торин рассмеялся.— Кот? Серьёзно?— Он особенный кот, — Зельда погладила Мармелада, который устроился у её ног. — Он знает всё.— Почти всё, — поправил кот, и Элара подпрыгнула.— ОН ГОВОРИТ?!— Ну да, — Зельда удивилась. — А что, ваши коты не говорят?— Э... нет?— Странно. Я думала в академии должно быть много фамильяров. Ка'азерот фыркнул. Мармелад в тронном зале ухмыльнулся своей кошачьей ухмылкой.— Она адаптируется нормально, босс. Видите? Уже заводит друзей.— Вижу. Просто... следи за ней.— Всегда слежу. После ужина студентов развели по факультетам для краткого ознакомительного собрания. Первокурсники Света и Защиты собрались в круглой комнате с высоким куполом, где стены светились мягким золотистым сиянием. Перед ними стоял мужчина в белоснежной мантии. Высокий, с седыми волосами и пронзительными серыми глазами. Профессор Солариус.— Добро пожаловать, — его голос был спокойным, но властным. — Вы выбрали самый требовательный путь в этой академии. Магия света — это не просто сила. Это ответственность. Это дисциплина. Это контроль. Он обвёл взглядом собравшихся студентов.— Некоторые из вас не доучатся до конца года. Это нормально. Не все рождены для этого пути. Но те, кто останется, станут величайшими защитниками мира. Его взгляд скользнул по лицам и остановился на Зельде. Ка'азерот замер. Профессор чуть наклонил голову, изучая девочку. Его глаза на мгновение вспыхнули золотым — признак активного магического зрения.— Интересно, — пробормотал он так тихо, что услышала только Зельда. — Очень интересно. Зельда заморгала, не понимая, что произошло. В тронном зале воздух наполнился электричеством.— Он что-то почувствовал, — Ка'азерот встал с трона. — Он увидел её ауру.— Спокойно, босс, — Мармелад зевнул. — Он увидел мощь, но не источник. Для него она просто невероятно одарённая студентка. Пока что.— Пока что, — повторил Лорд Хаоса, и в его голосе звучало напряжение. Солариус продолжил речь, но его взгляд время от времени возвращался к Зельде. После собрания студенты разошлись по комнатам. Зельда упала на кровать, выдохнув.— Первый день закончен, — она улыбнулась потолку. — Мармелад, это было потрясающе. Новые люди, новые знания, всё такое яркое и интересное!— И всего-то один преподаватель посмотрел на тебя как на загадку, которую нужно разгадать, — пробурчал кот.— А? Профессор Солариус? Он просто строгий, наверное.— Наверное, — согласился Мармелад и свернулся калачиком у её ног. Зельда закрыла глаза, всё ещё улыбаясь. В тронном зале Ка'азерот продолжал наблюдать, даже когда дочь уснула.— Первый день прошёл хорошо, — произнёс Мармелад, глядя на него из тронного зала. — Она счастлива. Это не то, чего вы хотели?— Хотел, — Лорд Хаоса тяжело вздохнул. — Но я не учёл, как сложно будет видеть её там, далеко, среди чужих людей, которые не знают, кто она. Не могу даже защитить напрямую.— Можете. Просто не так, как привыкли, — кот встал и потянулся. — Но знаете что? Она сильная. Сильнее, чем вы думаете. Она справится.— Надеюсь, ты прав.— Я всегда прав, босс. Я кот. Ка'азерот усмехнулся, но не отвёл взгляда от спящей дочери. Впереди было ещё много дней. Много испытаний. Много моментов, когда он будет сидеть здесь, в своём тронном зале, и наблюдать, не имея права вмешаться. Но сегодня она была счастлива. И пока что, этого было достаточно. ***— Босс, — сонный голос Мармелада нарушил тишину, — завтра первое занятие по контролю магических потоков. Вы будете смотреть?— Ты серьёзно спрашиваешь?— Справедливо. Тогда спокойной ночи. И перестаньте так нервничать, у вас от этого рога дымятся.— Это не от нервов. Это так задумано.— Конечно, босс. Конечно.
Мир вывернулся наизнанку, сжался в точку, взорвался — и я упал.
Буквально упал. На четвереньки. На что-то твёрдое, шершавое, похожее на камень, но не совсем камень. Голова кружилась. В ушах звенело. Монокль слетел и повис на цепочке.
Я замер на четвереньках, тяжело дыша, ожидая, пока мир перестанет вращаться.
Он не переставал.
Я поднял голову, щурясь,, уши прижались к голове.
И понял, что это не мир вращается.
Это время.
Передо мной была площадь. Обычная городская площадь с брусчаткой, фонтаном в центре, скамейками по краям, зданиями вокруг. Небо над головой было обычным — голубым, с белыми облаками. Солнце светило. Птицы пели.
Всё было совершенно нормально.
Кроме времени.
Я смотрел на фонтан — вода взмывала вверх, падала вниз, но не плавно. Она дёргалась. Поднималась рывком, застывала на мгновение в воздухе, потом падала, потом снова взмывала, но в другом направлении, под другим углом.
Птица пролетала мимо — остановилась в воздухе, замерла, потом внезапно оказалась на другом конце площади, потом снова вернулась назад, потом исчезла совсем.
Человек шёл по площади. Вернее — бежал. Нет, не бежал — мчался, словно его жизнь зависела от скорости. Размытое пятно, невозможно различить черты. Он промчался мимо меня со свистом, ветер от его движения сорвал мне... уже сорванный монокль... который я только что поднимал...
Я моргнул.
На скамейке сидела женщина. Неподвижно. Совершенно неподвижно. Как статуя. Голубь сел ей на плечо, свил гнездо, вывел птенцов, улетел — всё за три секунды — а женщина так и не шевельнулась.
Время шло неправильно.
Не медленно. Не быстро. Неправильно. Петлями. Зигзагами. Кругами. В одном месте оно мчалось вперёд со скоростью света, в другом застывало намертво, в третьем текло вспять, в четвёртом закручивалось спиралью.
Я попытался встать.
Сделал шаг вперёд.
И оказался там, где стоял десять секунд назад.
— Что за...
Ещё шаг.
Я оказался в пяти метрах левее, хотя шёл прямо.
Третий шаг —
Мир прыгнул. Я моргнул, и площадь была другой. Фонтан стоял справа, хотя только что был слева. Здания поменялись местами. Солнце переместилось по небу на три часа вперёд.
Четвёртый шаг.
Я снова на четвереньках. Портал позади меня. Всё повторяется.
— Нет-нет-нет, — пробормотал я, вцепившись в брусчатку. — Не сейчас. Я не могу застрять в петле времени. У меня есть миссия. Есть слова для спасения. Есть...
Пятый шаг...
Фонтан взорвался водой, которая полетела вверх и застыла каплями в воздухе.
Я зажмурился, сжал кулаки и заставил себя дышать.
Глубоко.
Медленно.
Спокойно.
«Это Мир Циклического Времени, — напомнил я себе. — Ты знал, что будет странно. Ты читал описание в Книге. «Время идёт зигзагами, кругами, спиралями.» Ты просто... не ожидал, что это будет настолько буквально.»
Я открыл глаза.
Достал Книгу Будущих Подвигов из кармана.
Открыл на нужной странице.
Третья точка на карте светилась: «Мир Циклического Времени. Спиральная Башня.»
Под ней мелким шрифтом:
«Время в этом мире не течёт линейно. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно и переплетаются в сложные узоры. Путешественникам рекомендуется найти «карман стабильности» перед попыткой навигации. Разлом расположен в центре Спиральной Башни.»
Я посмотрел вокруг, ища башню.
Там, на горизонте, за хаосом мечущихся и замёрших людей, за зданиями, которые мерцали, меняя архитектурные стили каждые несколько секунд, возвышалась она.
Башня.
Высокая, изящная, закрученная штопором против часовой стрелки. Каменная, но камень переливался — то серый, то белый, то золотистый, то чёрный — словно сама башня проживала разные эпохи одновременно. Окна светились. Часы на вершине показывали все времена сразу — стрелки вращались в разные стороны, накладываясь друг на друга.
Спиральная Башня.
Мне нужно туда.
Но сначала...
Я посмотрел на площадь, где время сходило с ума.
— Сначала мне нужен чай, — сказал я вслух. — И зефирки. И место, где время ведёт себя прилично.
* * *
Найти «карман стабильности» оказалось на удивление просто.
Я шёл (осторожно, медленно, проверяя каждый шаг), наблюдая за окружающим миром. Там, где время мчалось, воздух дрожал, как над раскалённой поверхностью. Там, где время застывало, воздух был густым, тяжёлым, словно желе. Но иногда — очень редко — попадались участки, где воздух был... нормальным.
Я нашёл такой участок в маленьком скверике за углом площади.
Крошечный островок спокойствия. Скамейка под деревом. Дерево росло нормально — ветви не дёргались, листья шелестели размеренно на ветру. Трава под ногами была обычной травой, а не мерцающим квантовым кошмаром.
Я опустился на скамейку с облегчением, которое граничило с экстазом.
Тишина.
Нормальная, спокойная, линейная тишина.
Время текло правильно.
Я сидел минуту, просто наслаждаясь тем, что мир не прыгает туда-сюда.
Потом достал сундук из внутреннего кармана, произнёс активационное слово «bibliotheca», и сундук развернулся до нормального размера на траве перед скамейкой.
Открыл.
Первым делом — бесконечный чайник Эрл Грея.
Я поставил его на край скамейки, достал чашку (фарфоровую, с тонкими стенками, без сколов — правильную чашку), налил чай. Пар поднимался вверх, аромат бергамота окутал меня тёплым облаком.
Сделал глоток.
Закрыл глаза.
«Боже, как же хорошо.»
Вторым делом — зефирки.
Мешочек от мадам Сахарины всё ещё был полон. Розовые, пухлые, идеальные. Я отправил одну в рот, зажмурился от удовольствия.
Нормальность. Стабильность. Чай и зефир.
Это было почти как дома.
Я допил чашку. Налил ещё. Съел вторую зефирку.
Дыхание выровнялось. Руки перестали дрожать. Мир снова обрёл смысл.
— Ладно, — сказал я сам себе. — Теперь можно думать.
Я достал из сундука книгу.
Не Книгу Будущих Подвигов — её я уже перечитал трижды за последние два дня. Другую книгу. Ту, которую взял из дома для души.
«Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла. Издание 1865 года, с иллюстрациями Тенниела. Автограф автора на форзаце: «Льюису Кэрроллу от Льюиса Кэрролла, в знак уважения к самому себе.» (Кэрролл был странным человеком.)
Я открыл книгу наугад.
И вспомнил.
Закладка.
Закладка Вечного Чтения, купленная у Корвуса на Ярмарке Абсурда.
Я достал её из кармана — тонкая, шёлковая, тёмно-синяя с золотой вышитой каймой. Латинская надпись: «Verba volant, scripta manent.»
Вставил между страниц «Алисы».
Закладка вздохнула.
Буквально вздохнула — тихий звук, похожий на шелест бумаги и что-то ещё, что-то живое.
— О, — прозвучал тонкий педантичный голос, — Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране Чудес», первое издание, тысяча восемьсот шестьдесят пятый год. Сто шестьдесят страниц. Двенадцать глав. Сорок две иллюстрации Джона Тенниела. Книга о девочке, которая падает в кроличью нору и попадает в мир, где логика не работает.
Я уставился на закладку.
— Ты... говоришь.
— Разумеется, говорю, — закладка звучала слегка оскорблённо. — Я же говорящая закладка. Вы меня для чего купили? Для красоты?
— Честно говоря, я ещё не привык, — признался я.
— Привыкайте быстрее. У нас мало времени. — Пауза. — Простите за каламбур. В Мире Циклического Времени всё время есть, но его одновременно совсем нет. Парадокс.
Я отхлебнул чаю:
— Ты можешь помочь мне добраться до Спиральной Башни?
— Могу процитировать, — ответила Закладка. — Кэрролл писал умные вещи о нелогичных мирах. Слушайте. Глава вторая, «Море слёз»: «Бедная Алиса! Ей и в голову не приходило, что она сама выросла. Она так привыкла ко всяким необыкновенным вещам, что сочла совершенно скучным и глупым, если жизнь потечёт по-обычному.»
Я нахмурился:
— Что это значит?
— Вы пытаетесь идти по-обычному. Линейно. Логично. Но в Мире Циклического Времени это не работает. Здесь нужно принять, что время — не река, а... клубок ниток. Запутанный. Перекрученный. И чтобы пройти сквозь клубок, нужно не распутывать его, а следовать нитям.
— Как?
— Ещё цитата. Глава вторая: «Здесь, знаешь ли, приходится бежать изо всех сил, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!»
Я отложил чашку:
— Ты советуешь мне бежать?
— Нет, — Закладка помолчала, словно листая внутренние страницы. — Я советую вам понять, что движение здесь относительно. Если время идёт назад, идите вперёд. Если время мчится, стойте на месте. Если время застыло, двигайтесь быстро. Делайте противоположное тому, что делает время вокруг.
Я задумался, допивая чай.
Противоположное.
Контринтуитивное.
Как в Мире Безупречной Логики, где нужно было принять алогичность.
— Ещё что-нибудь полезное? — спросил я.
— Глава шестая, — Закладка прошуршала. — «Если бы каждый занимался своим делом, — сказала Герцогиня хриплым голосом, — земля бы вращалась быстрее.» А ещё: «Всему своё время.»
— Философия, — пробормотал я. — Мне нужны практические советы.
— Тогда вот. Глава седьмая, «Безумное чаепитие»: «У нас всегда время пить чай.»
Я усмехнулся:
— Это я уже понял.
Допил вторую чашку. Съел ещё одну зефирку. Закрыл «Алису», оставив Закладку между страниц.
Убрал книгу обратно в сундук. Чайник тоже. Зефирки — в карман. Произнёс слово — сундук уменьшился, я сунул его во внутренний карман плаща.
Встал.
Потянулся.
Посмотрел на Спиральную Башню вдали.
— Ладно, — сказал я вслух. — Идём против времени.
И шагнул из кармана стабильности обратно в хаос.
* * *
Мир снова завертелся.
Я шёл, наблюдая за временем вокруг.
Там, где оно мчалось — я останавливался. Просто стоял, пока бешеный поток времени проносился мимо. И когда я делал следующий шаг, оказывался намного дальше, чем ожидал. Время *несло* меня вперёд, хотя я стоял на месте.
Там, где оно застывало — я бежал. Быстро, не оглядываясь. И мир двигался вокруг меня, хотя казалось, что движусь только я.
Там, где оно шло вспять — я шёл вперёд. Медленно, методично. И каждый шаг приближал меня к цели, хотя вокруг всё откатывалось назад.
Это было... странно. Головокружительно. Контринтуитивно.
Но работало.
Я проходил мимо людей, которые застыли в середине шага. Мимо мчащихся размытых теней. Мимо зданий, которые строились и разрушались одновременно. Мимо деревьев, проживающих все четыре сезона за минуту.
И постепенно — очень постепенно — Спиральная Башня становилась ближе.
Но на полпути я запутался.
Время вокруг начало закручиваться. Не просто идти вперёд или назад, а вращаться. Спиралями. Петлями. Я делал шаг — и оказывался там, где был три шага назад. Ещё шаг — и мир повторялся. Снова. И снова.
Я остановился, тяжело дыша.
Осмотрелся.
Ночь. Когда успела наступить ночь? Только что было утро, потом день, а теперь — темнота.
Улица передо мной. Узкая, мощённая булыжником. Фонарь справа — старый, газовый, отбрасывающий тусклый желтоватый свет. Аптека слева — витрина с пыльными склянками, вывеска готическим шрифтом. Трещина в брусчатке у моих ног — зигзагом, как молния.
Я шагнул вперёд.
И...
Ночь. Улица. Фонарь справа — тот же самый, с той же трещиной в стекле. Аптека слева — те же склянки в том же порядке. Трещина в брусчатке — тот же зигзаг.
Сердце ухнуло вниз.
Я замер, глядя на фонарь.
И медленно, отчётливо, произнёс вслух строки, которые всплыли в памяти:
— «Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.»
Голос эхом отразился от стен и вернулся ко мне.
«Исхода нет.»
Я сделал ещё шаг. Отчаянный. Быстрый.
Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Трещина.
— «Умрёшь — начнёшь опять сначала, — прошептал я, и в голосе была паника, — И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.»
Александр Блок. 1912 год. Стихотворение, которое я читал десятки раз, думая, что это метафора экзистенциального отчаяния.
Оказалось — нет.
Это была инструкция. Предупреждение. Описание буквальной временной петли.
Я был в ловушке. Время закольцевалось, и я шёл по кругу, не в силах вырваться.
«Исхода нет. Что если я застряну здесь навсегда? Что если это и есть разлом — петля времени, которая ловит путешественников и держит вечно?»
Я сжал кулаки, заставляя себя думать.
«Спокойно. Дыши. У тебя есть инструменты. Используй их.»
Конфеты Ясности.
Мадам Сахарина дала их на Ярмарке. »Когда запутаешься, съешь одну. Поможет увидеть суть.»
Я полез в карман, достал маленький бумажный свёрток. Развернул.
Внутри лежали три конфеты. Маленькие, круглые, прозрачные — словно сделанные из застывшего света.
Взял одну. Положил в рот.
Вкус был... странный. Не сладкий. Не горький. Никакой. Просто... ясный. Будто вкус самой сути вещей.
И мир прояснился.
Не физически. Физически он остался таким же — хаотичный, запутанный, петляющий.
Но я увидел.
Увидел паттерны. Линии времени, накладывающиеся друг на друга, образующие узоры. Петли — не ловушки, а проходы. Нужно было не сопротивляться петле, а использовать её. Войти в правильной точке, выйти в правильный момент.
Я увидел суть.
Сделал шаг не вперёд, а влево. В момент, когда фонарь справа мигнул три раза.
Мир дёрнулся — и я вышел из петли.
Улица изменилась. Спиральная Башня стала ближе — совсем близко, буквально в конце улицы.
Я выдохнул с облегчением.
— Спасибо, мадам Сахарина, — пробормотал я. — Напомни мне купить у вас ещё конфет, если выживу.
Зрение всё ещё было ясным. Я видел временные потоки, видел, где можно идти, где нельзя.
И за несколько минут дошёл до башни.
* * *
Спиральная Башня была ещё более впечатляющей вблизи.
Высокая — настолько высокая, что вершина терялась в облаках. Закрученная штопором, каменная кладка спиралью поднималась вверх. Окна располагались хаотично, на разных уровнях, светились разными цветами — одно окно показывало день, другое ночь, третье рассвет.
У подножия была дверь. Огромная, деревянная, покрытая резьбой в виде переплетённых спиралей.
Я толкнул её.
Дверь открылась с тихим скрипом.
Внутри было темно. Холодно. Пахло пылью, старым камнем и чем-то металлическим.
Я шагнул внутрь.
Глаза привыкали к темноте медленно. Постепенно я начал различать очертания.
Огромный зал. Круглый. Пустой.
Нет, не пустой.
В центре зала возвышалась конструкция.
Механизм. Огромный механизм из шестерёнок, колёс, стрелок, пружин, цепей. Размером с двухэтажный дом. Весь из тёмного металла — бронзы, меди, стали — потускневшего от времени.
Часы.
Гигантские часы.
Но сломанные.
Шестерёнки не вращались. Стрелки застыли в разных положениях — одна указывала на три часа, другая на семь, третья на полночь. Цепи провисли. Пружины лопнули. Маятник —
Маятник лежал на полу.
Я подошёл ближе, рассматривая его.
Длинный металлический стержень, почти в мой рост. Потемневшая бронза. На конце — тяжёлый груз в форме линзы. Красивая работа, явно созданная мастером.
Но сломанный. Крепление наверху оборвалось. Маятник больше не качался, не отсчитывал время.
Я присел рядом с ним, провёл лапой по металлу.
Холодный. Гладкий. Тяжёлый.
И внезапно я подумал: Это же идеальная трость.
Правильной длины. Хороший вес. Баланс идеален — грузик внизу создаёт устойчивость. Металл прочный.
Я взял маятник за верхний конец, поднял. Встал, опираясь на него.
Да.
Да, это была превосходная трость.
Я сделал несколько шагов по залу, опираясь на маятник. Он стучал по каменному полу с приятным звуком — тяжёлым, основательным. Груз внизу давал стабильность. Длина идеальна.
Я усмехнулся:
— Ты больше не маятник, друг мой. Ты теперь трость. Надеюсь, ты не возражаешь против смены профессии?
Маятник, разумеется, не ответил.
Но я мог поклясться, что металл потеплел под моей лапой.
Я обошёл сломанные часы, рассматривая механизм. Где-то здесь был разлом. Истончение реальности. Место, где Пожиратель Слов проникал в этот мир.
И я должен был его найти.
Но сначала...
Я остановился.
Посмотрел на часы. На маятник-трость в руке. На башню вокруг.
И вдруг почувствовал... усталость.
Не физическую. Физически я был в порядке (чай и зефирки творят чудеса). Но ментальную усталость. Груз ответственности. Бремя миссии.
Я спас один мир. Латал разлом во втором. Теперь третий. А впереди ещё два.
И всё это — чтобы остановить существо, которое пожирает слова. Существо, о котором я почти ничего не знаю. Чьи мотивы непонятны. Чью силу невозможно измерить.
«А оно мне вообще надо?»
Мысль пришла сама, тихая, коварная.
«Ты библиотекарь. Не герой. Не воин. Не спаситель миров. Твоя работа — хранить книги. Заваривать чай. Читать в тишине своей библиотеки. Ты можешь вернуться. Прямо сейчас. Открыть портал домой. Забыть об этом безумии. Пусть кто-то другой спасает слова. Кто-то более квалифицированный. Более храбрый. Более...»
Я остановил поток мыслей, сжав трость.
— Нет, — сказал я вслух. — Я обещал. Обещал мадам Цитате. Обещал себе. Обещал всем тем книгам, которые белеют, теряя слова.
Но сомнение не уходило.
«А если я не справлюсь? А если провалю подвиг, как Геракл провалил бритьё льва? Как Тесей сомнительно прошёл лабиринт? А если...»
— Простите за беспокойство, — раздался тонкий писклявый голос откуда-то из угла зала.
Я вздрогнул, обернулся.
Из угла — буквально из угла, из места, где встречались две стены — вышла мышь.
Маленькая, серая, с розовым носиком и длинным хвостом. Она держала в лапках конверт — большой, белый, опечатанный красным сургучом.
Мышь вышла из угла так, будто это было самое естественное дело в мире — шагнуть из геометрической точки в трёхмерное пространство.
— Я Биссектриса, — представилась мышь, подходя ближе. — Курьер Межпространственной Почтовой Службы. У меня письмо для господина Реджинальда Фоксворта Третьего.
Я уставился на неё:
— Как... как вы меня нашли?
— Я прихожу из углов, — объяснила Биссектриса с гордостью. — Углы есть везде. А я — биссектриса. Делю углы пополам. Математика — точная наука. — Она протянула конверт. — Вот. От мадам Морриган, Мастера Часов, Хранительницы Вторников, и так далее. Срочное письмо.
Я взял конверт. Тяжёлый, качественная бумага. На лицевой стороне каллиграфическим почерком:
«Реджинальду Фоксворту III,
Спиральная Башня,
Мир Циклического Времени»
«Доставить лично в лапы, не задерживая»
Я сломал печать. Развернул письмо.
Почерк Морриган — изящный, с завитушками, но разборчивый:
* * *
«Дорогой Реджинальд!
Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и не в середине смертельной опасности (хотя, зная тебя, скорее всего, именно в середине).
Во-первых: спасибо за «Большие надежды»! Я закончила том первый прошлой ночью и не могу оторваться. Диккенс — гений! Как я раньше не читала его? Всё это время занималась временными парадоксами и совершенно забыла про литературу.
Во-вторых: можно мне абонемент в твою библиотеку? Хочу прочесть всего Диккенса. И, может быть, Джейн Остин. И Бронте. И... в общем, мне нужен доступ. Пожалуйста? Я обещаю возвращать книги вовремя и не загибать страницы.
В-третьих: я знаю, что ты делаешь. Я вижу разломы, которые ты латаешь. Я чувствую, как стабилизируется время в мирах, которые ты посещаешь. Ты делаешь невероятную работу. Продолжай. Мы все верим в тебя.
(Под «мы» я имею в виду меня, Элиаса, мадам Цитату, весь Город Между-Часами, и, подозреваю, несколько десятков библиотек в разных мирах, которые ещё не знают, что ты их спасаешь.)
Держись, лис. Ты справишься. Ты уже справлялся с невозможным раньше.»
Целую клювиком,
Твоя Морриган
P.S. Если найдёшь что-нибудь интересное в своих путешествиях — книгу, артефакт, странную шестерёнку — захвати для меня. Я коллекционирую.
P.P.S. Элиас просил передать, что Часы работают идеально, вторники стабильны, и он скучает по нашим философским спорам о природе времени.»
* * *
Я дочитал письмо и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.
Морриган.
Морриган верила в меня. Город Между-Часами верил. Мадам Цитата верила.
Я посмотрел на Биссектрису, которая терпеливо ждала:
— Спасибо. За доставку.
— Пожалуйста, — мышь кивнула. — Вам нужно отправить ответ?
— Да, — я достал блокнот, оторвал страницу, быстро написал:
«Дорогая Морриган!
Абонемент — твой. Бери любые книги. Ключ под третьим горшком слева от двери (тот, где растёт базилик).
Спасибо за веру. Она нужна больше, чем ты думаешь.
Твой Реджинальд
P.S. Нашёл сломанный маятник. Отличная трость. Заберёшь после приключения?»
Свернул записку, протянул Биссектрисе:
— Вот. Доставь, пожалуйста, мадам Морриган.
Биссектриса взяла записку, засунула в крошечную сумку через плечо:
— Будет сделано. Удачи вам, мистер Фоксворт. — Она повернулась, подошла к углу зала. — Не сдавайтесь. Слова важны. Без них мы теряем историю. А без истории...
Она не закончила. Шагнула в угол и исчезла, словно её никогда не было.
Я стоял, держа письмо, и улыбался.
«Морриган верит. Город верит. Я обещал, а значит, я продолжаю.»
Я сложил письмо, убрал во внутренний карман. Сжал трость-маятник.
Повернулся к сломанным часам.
— Ладно, — сказал я вслух. — Где ты, разлом? Покажись. У меня есть работа.
И начал осматривать механизм, ища место, где реальность истончилась.
Где Пожиратель Слов проникал в этот мир.
Где я стоял в сломанной башне, с тростью в руке и письмом от друга в кармане и мне предстояло снова латать дыру между мирами.
Дело Мадам Цитаты. Глава четвертая. В которой герой попадает в мир, где всё объяснимо, кроме одного фонтана, и учится создавать из неудач
Мир Безупречной Логики встретил меня тишиной.
Не пустой тишиной, как в моей библиотеке утром. Не напряжённой, как перед грозой. Это была тишина упорядоченная. Тишина, в которой каждый звук занимал своё строго отведённое место и не смел выбиваться из общей гармонии.
Я стоял на идеально ровной площади, вымощенной светло-серым мрамором. Плиты были одинакового размера — я знал это, даже не измеряя, просто чувствовал. Швы между ними образовывали безупречную сетку. Ни одна плита не выступала, не проседала, не отличалась оттенком — все были одного и того же холодного светло-светло-серого тона.
Небо над головой было серым. Не просто серым — серо-синим, градиентом от более светлого у горизонта до более тёмного в зените. Ни облачка. Солнце висело под углом ровно сорок пять градусов к горизонту, но само солнце было лишь более ярким пятном серости, отбрасывая тени предсказуемой длины и густоты.
Воздух был комнатной температуры. Двадцать два градуса Цельсия. Ни холоднее, ни теплее. Влажность — пятьдесят процентов. Идеально.
Вокруг площади возвышались здания.
Они были... правильными. Геометрически безупречными. Прямые углы, симметричные фасады, окна одинакового размера, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Все здания были выполнены в оттенках холодного серого — от почти белого до глубокого антрацитового. Колонны были строго вертикальны. Карнизы — строго горизонтальны. Всё было выверено, рассчитано, логично.
Красиво? Не уверен. Скорее — совершенно. Но в этом совершенстве было что-то... холодное. Как старая выцветшая фотография. Как мир, лишённый эмоций.
Я сделал шаг вперёд. Звук каблука по мрамору прозвучал чётко, ясно, с предсказуемым эхом, которое длилось ровно 1,3 секунды.
— Добро пожаловать в Мир Безупречной Логики, — раздался голос.
Я обернулся.
Передо мной стоял... человек? Антропоморфное существо в любом случае. Высокое, худощавое, в строгом сером костюме — среднего нейтрального серого оттенка, без единого отклонения в тоне. Лицо было гладким, симметричным, с правильными чертами, кожа цвета светлой золы. Волосы зачёсаны назад без единого выбившегося волоска, тёмно-серые, почти графитовые. Глаза серые, спокойные, оценивающие — цвета утреннего тумана.
На груди значок из матового металла серебристо-серого оттенка с надписью серо-черными буквами: «Профессор Силлогизм. Академия Причин и Следствий. Отдел Приёма Гостей.»
Профессор Силлогизм посмотрел на мою лапу, на меня, снова на лапу, потом пожал её ровно три раза.
— Рукопожатие зафиксировано, — сказал он деловито. — Приятно познакомиться, мистер Фоксворт. Ваше прибытие было зарегистрировано системой мониторинга межпространственных переходов ровно сорок две секунды назад. Вы здесь по делу?
— Да, — я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на странице с картой. — Мне нужно найти место истончения реальности. Разлом, через который...
— Фонтан, — перебил профессор. — Вы говорите о Фонтане.
— Фонтане?
— Следуйте за мной. — Он развернулся и зашагал по площади. — Я провожу вас. По пути объясню.
Я поспешил за ним.
Мы шли по идеально прямой улице. Здания по обеим сторонам были одинаковой высоты, выполненные в различных градациях серого — одно в более тёмных тонах графита, другое в светлых оттенках дымчатого. Фонари стояли на равном расстоянии, их металл был цвета потускневшего серебра. Даже деревья (да, здесь были деревья) росли в ровных рядах, их стволы пепельно-серые, листва — различных оттенков мышиного, от светлого до почти чёрного, подстриженная в форму идеальных сфер.
— Мир Безупречной Логики, — начал профессор Силлогизм, не оборачиваясь, — основан на принципе причинно-следственной связи. Каждое явление имеет причину. Каждая причина порождает следствие. Ничто не происходит случайно. Всё объяснимо. Всё предсказуемо. Всё логично.
— Звучит... упорядоченно, — осторожно сказал я.
— Это прекрасно, — в голосе профессора впервые прозвучала эмоция. Гордость. — Мы не знаем хаоса. Не знаем случайностей. Не знаем...
Он замолчал.
— Чего вы не знаете? — подтолкнул я.
— Алогичности, — выдохнул он, и в голосе была боль. — Мы не знали. До недавнего времени.
Мы свернули за угол.
И я увидел это.
В центре просторной площади, окружённой зданиями Академии Причин и Следствий (высокие серые стены цвета грозового неба), зияла дыра.
Не трещина. Не разлом. Дыра. Идеально круглая, около трёх метров в диаметре, словно кто-то вырезал кусок реальности гигантским сверлом.
И из этой дыры, с силой гейзера, бил фонтан сгущённого молока.
Я остановился, уставившись.
Густое, непрозрачное, серо-белое сгущённое молоко взмывало вверх на добрых пять метров, затем падало вниз, разбрызгиваясь по краям дыры. Воздух пах приторной сладостью. Лужа молока цвета разбавленного пепла растекалась по светло-серому мрамору, пачкая его липкой массой чуть более тёмного оттенка.
Вокруг дыры стояла группа людей (или существ — в серых костюмах различных оттенков все выглядели почти одинаково, различаясь лишь градацией тона). Они что-то измеряли, записывали, спорили, указывали на фонтан.
— Что... — начал я.
— Фонтан, — повторил профессор Силлогизм с таким отчаянием, какое я редко слышал. — Он появился три дня назад. Мы не знаем почему. Мы не знаем как. Мы не можем объяснить.
— А сгущённое молоко...
— Мы пытались, — он сжал кулаки. — Боже, как мы пытались. Мы выдвинули сто сорок семь гипотез. Провели тысячу двести восемьдесят три эксперимента. Построили шестнадцать математических моделей.
Он указал на группу у дыры:
— Вон профессор Дедукция утверждает, что это результат смещения тектонических пластов реальности, которое создало разрыв в континууме, через который просачивается материя из параллельного измерения, где молочные продукты являются базовым строительным материалом вселенной.
Один из учёных у дыры — высокий, в очках с серыми линзами — громко произнёс:
— ...следовательно, логически обоснованно, что фонтан состоит из сгущённого молока, потому что...
Фонтан хлюпнул.
И вместо молока из дыры забил густой джем.
Тёмно-серый, почти серо-чёрный джем с градиентом к более светлым оттенкам угольного на краях струи.
Профессор Дедукция замер на полуслове, побледнел (стал ещё более светло-серым, почти призрачным) и упал в обморок.
— Видите? — прошептал профессор Силлогизм. — Каждый раз, когда мы пытаемся логически объяснить фонтан, он меняется. Молоко, джем, виски, кошачий корм, расплавленное золото, снег, песок... Всё в различных оттенках серого, но всегда разное. Он издевается над логикой.
Я подошёл ближе к дыре, рассматривая её. Края были неровными, рваными, словно что-то прогрызло реальность. И сквозь эти края сочился... не джем уже. Теперь что-то серебристо-серое и сверкающее, переливающееся различными оттенками металлического блеска.
— Это истончение, — сказал я тихо. — Разрыв между мирами. Через него проникает Пожиратель Слов.
— Пожиратель... Слов? — профессор нахмурился. — Что за существо?
— Существо, которое крадёт язык, — объяснил я, не отрываясь от дыры. — Оно проникает через такие разломы, питается словами, оставляя за собой молчание. Вы заметили изменения? Люди начали забывать слова? Книги пустеют?
Профессор побледнел ещё больше, став цвета утреннего тумана:
— Да. В библиотеке Академии... некоторые тома. Страницы белеют. Мы думали, это чернила выцветают, но...
— Это не чернила, — я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на нужной странице. — Мне нужно залатать этот разлом. Закрыть дыру. Остановить истончение.
— Как? — профессор схватил меня за плечо. — Мы три дня пытаемся! Все наши методы бесполезны!
Я посмотрел на страницу. Текст мерцал, формируя новые строки:
«Разлом в Мире Безупречной Логики вызван избытком рациональности. Чтобы залатать, необходимо внести элемент иррационального творчества. Создайте инструмент, который соединяет логику и абсурд.»
Ниже появилась сноска мелким шрифтом:
«Рекомендуется: Швейная Машинка для Измерений. Ингредиенты: лучшие детали от худших изобретений. Место поиска: Музей Благородных Неудач, западное крыло Академии.»
Я перечитал дважды:
— Швейная машинка для измерений?
— Что? — профессор заглянул в книгу. — Это... это не имеет смысла. Швейные машинки шьют. Они не измеряют.
— Именно поэтому это сработает, — пробормотал я. — Логика вашего мира не может справиться с алогичностью. Нужен инструмент, который принимает парадокс.
— Но как...
— Музей Благородных Неудач, — я посмотрел на него. — Где это?
Профессор колебался, потом кивнул:
— Следуйте за мной.
* * *
Музей Благородных Неудач располагался в западном крыле Академии, в длинном зале с высокими потолками и рядами витрин.
Зал был выдержан в оттенках холодного серого — стены цвета старого пергамента, пол из полированного камня графитового оттенка, потолок серо-чёрный с серо-серебристыми балками. Витрины были сделаны из стекла с лёгким дымчатым оттенком.
Но не это бросалось в глаза.
Бросались в глаза изобретения.
Зал был заполнен ими. Сотни, тысячи механизмов, устройств, машин. Все они были выполнены в различных оттенках серого металла — от светлого серебристого до тёмного стального. Все они были созданы с безупречной логикой, математической точностью, инженерным совершенством.
И все они были совершенно бесполезны.
Профессор Силлогизм вёл меня вдоль витрин, останавливаясь у каждой:
— Часы Абсолютного Времени, — он указал на изящный хронометр в корпусе цвета потускневшего золота (здесь — светло-серого с лёгким металлическим блеском). — Показывают идеально точное время. Вечно. Безошибочно. Но только когда на них не смотрят. Стоит взглянуть — они останавливаются.
— Логично, — пробормотал я. — Наблюдение влияет на систему.
— Весы Эмоциональной Массы, — следующая витрина. Весы из тёмно-серого металла с чашами цвета облачного неба. — Измеряют вес чувств. Сожаление весит три килограмма. Радость — пятьсот грамм. Любовь — восемь килограммов и двести грамм. Очень точно. Совершенно бесполезно.
— Но детали качественные?
— Безупречные. Всё в музее сделано из лучших материалов. Провал был не в исполнении, а в концепции.
Мы прошли дальше. Я рассматривал экспонаты, пытаясь понять, что мне нужно.
Компас Оптимального Решения — указывал на самое логичное решение любой проблемы. Проблема в том, что самое логичное решение почти всегда было худшим в реальной жизни. Стрелка компаса была изящной, из намагниченного металла серебристо-серого оттенка, блестящая даже в тусклом свете.
Линейка Причинности — измеряла расстояние между причиной и следствием. В теории полезно. На практике показывала, что большинство следствий отстоят от причин на «бесконечность». Шкала была выгравирована на пластине цвета полированной стали с невероятной точностью.
Ножницы Силлогизма — разрезали любой аргумент пополам, показывая его слабые места. Отличный инструмент для философов. Ужасный для дружеских отношений. Лезвия были цвета тёмного графита, остры как бритва, металл высочайшего качества.
Молоток Очевидности — каждый удар делал вещи более очевидными. После трёх ударов любой предмет становился настолько очевидным, что переставал существовать. Рукоять из тёмно-серого дерева с текстурой, металлическая часть цвета старого железа.
Иголка Точности — шила с абсолютной точностью. Настолько точной, что нить проходила между молекулами ткани, не соединяя их. Иголка из закалённого металла светло-серого оттенка, тоньше волоса, блестящая.
Я остановился у последней витрины.
— Эта, — сказал я тихо.
Профессор посмотрел:
— Иголка Точности? Один из наших самых элегантных провалов. Теоретически совершенная. Практически бесполезная.
— Именно, — я достал блокнот, начал записывать. — Мне нужна эта иголка. И стрелка от компаса. И лезвия от ножниц. И шкала от линейки. И...
Я обернулся, осматривая зал.
— И механизм от часов. И пружины от весов. И... — я увидел ещё одну витрину в углу, — что это?
Профессор проследил за моим взглядом:
— А, это. Катушка Бесконечной Нити. Производила нить, которая никогда не заканчивалась. Звучит полезно, но нить была сделана из чистой логики. Она могла соединить только утверждения, но не предметы.
Нить на катушке светилась слабым серебристым светом, переливаясь оттенками от почти белого до светло-серого.
— Идеально, — я записал. — Мне нужны все эти детали.
— Зачем? — профессор смотрел на меня с недоумением. — Что вы собираетесь...
— Швейную машинку для измерений, — ответил я просто. — Машину, которая шьёт разрывы в реальности, измеряя расстояние между логикой и абсурдом.
Тишина.
Потом профессор медленно кивнул:
— Это... это не имеет смысла.
— Именно поэтому это сработает.
* * *
Нам дали пустую мастерскую на верхнем этаже Академии.
Светлая комната с большими окнами, через которые проникал серо-синий свет, верстаком посередине из тёмно-серого дерева, инструментами на стенах — всё в оттенках холодного металлического серого. Профессор Силлогизм лично принёс все детали из музея, аккуратно разложив их на столе.
Я стоял, глядя на коллекцию механизмов, и внезапно почувствовал... растерянность.
Я библиотекарь. Я работаю со словами, книгами, текстами. Я не инженер. Не изобретатель. Я даже полку собрать могу только по подробной инструкции (и то с третьей попытки).
А теперь я должен был создать швейную машинку из деталей провальных изобретений.
— Проблема? — спросил профессор.
— Я не знаю, с чего начать, — признался я.
— Логически?
— Это не про логику, — я потёр переносицу. — Это про... творчество. Интуицию. Я должен почувствовать, как детали соединяются.
Профессор нахмурился:
— Чувствовать? Это ненаучно.
— Может быть, — я взял иголку Точности, покрутил в лапах. Металл был холодным, гладким, серебристо-серым. — Но создание чего-то нового — это всегда прыжок в неизвестность. Это не алгоритм. Это...
Я замолчал, глядя на иголку.
И вдруг подумал о книгах.
О том, как авторы создают их. Не по формуле. Не по правилам. Они берут слова — самые обычные слова, которые существуют тысячи лет — и соединяют их по-новому. Создают что-то, чего не было. Историю. Мир. Смысл.
Из старого — новое.
Из провалов — успех.
Из худшего — лучшее.
— Каждая из этих деталей, — сказал я медленно, вслух размышляя, — провалилась, потому что была слишком совершенна. Слишком точна. Слишком логична. Каждая пыталась быть абсолютной. А абсолюты... не работают в реальном мире.
Я взял стрелку компаса — серебристую, блестящую, намагниченную:
— Компас указывал на самое логичное решение. Но жизнь редко следует логике. — Положил стрелку на верстак. — Что, если использовать его наоборот? Не для указания, а для соединения? Стрелка как основа, как ось?
Профессор молчал, наблюдая.
Я съел зефирку и взял механизм от часов — крошечные шестерёнки цвета полированной стали, пружины из серо-серебристого металла, колёсики графитового оттенка:
— Часы показывали время, пока на них не смотришь. — Я начал прикреплять механизм к стрелке, используя инструменты с верстака. — Что, если это не баг, а фича? Машинка, которая работает, пока ты не наблюдаешь процесс? Которая шьёт интуитивно?
Руки двигались сами. Я не думал. Я чувствовал.
Прикрепил лезвия ножниц по бокам — тёмно-графитовые, острые — они будут разрезать аргументы, разделять логику и абсурд, чтобы сшить их заново.
Добавил шкалу линейки вдоль основания — стальную пластину с точнейшими градуировками — она будет измерять расстояние между причиной и следствием, между разрывом и целостностью.
Вставил пружины весов в механизм — серебристо-серые спирали — они дадут натяжение, упругость, способность возвращаться к форме.
И наконец, протянул нить от катушки через иголку.
Нить из чистой логики — светящаяся слабым серебристым светом, переливающаяся оттенками от почти белого до серого. Иголка абсолютной точности — блестящая, холодная, идеальная.
Вместе они создадут шов, который соединит несоединимое.
Я работал час. Может, два. Время текло странно, будто мир затаил дыхание, наблюдая. За окном серо-синее небо медленно темнело, приобретая более глубокие оттенки графитового.
Профессор Силлогизм стоял молча, не мешая. Иногда подавал инструмент. Иногда придерживал деталь. Но в основном просто смотрел, и в его серых глазах было что-то, чего я не видел раньше.
Удивление.
Наконец я вставил последнюю деталь — крошечный маховик от весов, тёмно-серого металла — и отступил.
На верстаке лежала швейная машинка.
Странная, асимметричная, составленная из несочетаемых частей. Стрелка компаса торчала как носик — серебристая. Шестерёнки часов вращались сами по себе, хотя их никто не заводил — стальные, блестящие. Лезвия ножниц поблёскивали по бокам — графитовые, острые. Шкала линейки светилась тусклым светом вдоль основания. Иголка дрожала, словно живая — серебристо-серая, идеально тонкая.
Вся конструкция переливалась оттенками серого — от почти белого до глубокого чёрного — создавая игру света и тени на металлических поверхностях.
Это было... красиво.
Не в смысле «правильно». В смысле «целостно». Все детали, которые провалились по отдельности, вместе создали что-то работающее.
— Боже мой, — прошептал профессор Силлогизм. — Это... это алогично. Это не должно работать. Но оно...
— Существует, — закончил я. — Потому что творчество не подчиняется правилам. Творчество создаёт правила.
Я осторожно взял машинку. Она была тёплой (единственная тёплая вещь в этом холодном сером мире), вибрировала слегка, словно мурлыкала.
— Пора проверить.
* * *
Мы вернулись к фонтану.
Он всё ещё бил из дыры, но теперь это был не джем и не молоко. Теперь это были... буквы. Россыпи букв всех оттенков серого — от серо-белого до угольно-чёрного — вылетающих из разлома, кружащихся в воздухе, падающих на землю и исчезающих.
Украденные слова.
Я подошёл к краю дыры, держа швейную машинку.
— Что вы собираетесь делать? — профессор стоял позади, вместе с группой других учёных — все в различных оттенках серых костюмов.
— Зашить, — ответил я просто.
Опустился на колени рядом с разломом. Поставил машинку на светло-серый мрамор. Взялся за маховик — холодный металл графитового оттенка.
И начал крутить.
Машинка ожила.
Иголка задвигалась — вверх-вниз, вверх-вниз — с невероятной скоростью, оставляя серебристый след в воздухе. Нить из чистой логики потянулась, блестя светло-серым светом. Лезвия ножниц щёлкали, разрезая границу между мирами. Шкала линейки светилась слабым свечением, измеряя расстояние до целостности.
Я направил иголку к краю разлома.
И она вошла в ткань реальности, как в обычную материю.
Шьём.
Стежок. Ещё один. Ещё.
Нить соединяла края разлома, стягивала их, латала дыру. Медленно. Методично. Стежок за стежком. Серебристая нить образовывала узор на фоне серого мира — единственная яркая, почти светящаяся линия.
Думал о том, что творчество — это не создание из ничего. Это пересоздание. Взять то, что есть — слова, идеи, детали — и соединить по-новому. Найти связь там, где её не было.
Увидеть целое в разрозненных частях.
Любой автор берёт горку букв алфавита и создаёт бесконечность историй.
Любой изобретатель берёт металл, дерево, стекло и создаёт то, чего не существовало.
Творчество — это видеть возможности.
И ещё — творчество — это принимать несовершенство.
Эти детали провалились, потому что стремились к абсолюту. Но я не стремился. Я просто делал. Не идеально. Но достаточно. Не безупречно. Но оно работало.
И в этом несовершенстве была сила.
Последний стежок.
Я провёл иголку через край разлома, связал концы серебристой нити узлом.
И разлом закрылся.
Не моментально. Медленно, будто затягивающаяся рана. Края сползались, уменьшая дыру. Фонтан слабел, буквы падали реже.
Наконец остался только крошечный шрам в воздухе — тонкая серебристая линия шва, единственная яркая деталь в монохромном мире.
Тишина.
Я сидел на коленях, держа швейную машинку, и тяжело дышал. Лапы дрожали.
Но разлом был закрыт.
— Невероятно, — прошептал профессор Силлогизм, подходя ближе. Его серое лицо выражало изумление. — Вы... вы зашили реальность. Это алогично. Это невозможно. Это...
— Сработало, — закончил я, поднимаясь. — Потому что иногда невозможное — это просто то, что никто не пробовал.
Шрам в воздухе мерцал серебристым светом, но держался. Слова больше не утекали.
Разлом залатан.
Я убрал швейную машинку во внутренний карман (она уменьшилась сама, подстраиваясь под пространство — полезная особенность магических артефактов).
Достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.
Вторая точка — «Мир Безупречной Логики» — светилась слабым серебристым светом вместо обычного зелёного (здесь даже цвет подтверждения был серым).
Выполнено.
Третья точка пульсировала более тёмным оттенком: «Мир Циклического Времени. Спиральная Башня.»
Под надписью появился новый текст:
«Портал откроется на месте залатанного разлома. Произнесите парадокс. Войдите в спираль.»
Я подошёл к шраму в воздухе. Коснулся его лапой. Серебристая линия была тёплой, живой — единственная тёплая вещь в холодном сером мире.
И произнёс:
— Этот шов одновременно начало и конец. Он закрывает прошлое и открывает будущее.
Он соединяет разорванное и разделяет связанное.
Шрам вспыхнул ярким серебристым светом.
Раскрылся.
И превратился в портал — спиральный, закрученный, вращающийся против часовой стрелки, сияющий всеми оттенками серого от почти белого до глубокого чёрного.
— Спасибо, — сказал я, оборачиваясь к профессору Силлогизму. — За помощь. За детали. За... веру.
— Спасибо вам, — профессор снял очки с серыми линзами, протёр их. — Вы показали нам, что логика — не единственный путь. Что творчество... тоже имеет силу.
Я кивнул, поправил монокль, одёрнул плащ.
И шагнул в спираль.
Мир закрутился, завертелся, серые оттенки смешались в калейдоскоп, время сжалось и растянулось одновременно.
И я оказался там, где вчера было завтра, а завтра было сегодня.
Какой ответственный сын ) Но вообще она красавица, ещё и нос с пятнышком - какая же она страшная )
Спасибо! Курицу попробую замариновать, хорошая идея ) Супы и бульоны не ем )
Если тебя удерживают силой - моргни)) я знаю что есть любители холодца, но меня смущает еда, которая дрыгается