Иван-царевич или зеленая катастрофа

Глава 3. Горький опыт

Ты говоришь, знаешь слово "домой". А что это такое — дом? Это просто будка или место, где тепло и не гонят?

---

Шарик вздохнул, улёгся поудобнее, положил морду на лапы.

— Жил я у сторожа при магазине, зелёный. Хороший мужик был, добрый. Я у него в конуре жил, даже цепь снял однажды — доверял. Он меня и научил: «сидеть», «лежать», «голос», «дай лапу». А уж «еда» и «домой» я и сам понял, когда он меня кормил да в будку загонял. Всё у меня было.

— А что ж ты теперь здесь, на свалке? — тихо спросил Иван.

Пёс замялся, уши прижал:

— Заболел он. Увезли его, а меня... меня выгнали. Сказали, сам прокормлюсь. Вот и прокармливаюсь третий месяц.

Иван обнял пса за шею:

— Не горюй, Шарик. Теперь мы вместе. Я тоже без роду, без племени, а вдвоём, глядишь, не пропадём.

— Не пропадём, — тявкнул пёс и ткнулся носом в Ивана.

Вдруг жужжит над Иваном муха жирная, зелёная, навозная — самая что ни на есть лягушачья еда. Иван глазом моргнуть не успел, а язык-то сам, по привычке старой, изо рта так и выскочил... Да не тут-то было!

Глазами Иван хлопает, языком шлёпает, а муха — вжик! — и мимо.

Уставился Иван на пса, пёс на Ивана, и оба вздохнули.

---

Оживился пёс:

— Айда, научу тебя, где люди еду оставляют. Там главное — «сидеть» уметь и «нельзя» понимать. А остальное я сам...

Поднялись они со свалки и побрели дальше — Иван то на двух ногах, то на четырёх, а Шарик рядом бежит, хромает на освобождённую лапу, но виду не подаёт.

Долго ли, коротко ли шли, выбрели на задворки какие-то, где люди в очереди стоят. Тянутся от окошка маленького, и пахнет оттуда так, что у Ивана слюни в три ручья потекли.

— Шарик, — шепчет Иван, — что это за место?

Пёс принюхался:

— Столовка это. Люди тут еду за деньги берут. А у нас с тобой денег нет. Ты главное помни: «сиди» тихо и жди. Люди жалостливые — авось подадут.

Сел Иван у столовой, поджал под себя ноги по-лягушачьи, лапки на груди сложил. Выходят люди, глядят на Ивана — и останавливаются.

— Маменька, а чего это он зелёный? — дёргает мать за рукав мальчонка.

— Не гляди, сынок! Может, больной, заразный. Пойдём отсюда.

Зашушукались люди, закрестились. А один мужик с метлой вышел и давай кричать:

— А ну брысь отсюда, чучело! Людей пугаешь!

Иван вскочил на четвереньки и — прыг-прыг! — прочь от столовой. Метла вдогонку свистит, люди хохочут. Только Шарик поспевает следом.

Лисьи Сказки

... и не только ...

В общем, жил да был у нас когда-то такой движ, как KapiWrite. Одна тема на неделю и все, кто хотят попробовать себя в роли писателя, или же просто хотят повысить навык, пишет на заданную тему любое литературное произведение.

Возрождаем с новым именем.

Ограничений всего два:

1. писать обязательно на указанную тему
2. уложиться в неделю

Выкладываем произведение тут постом, прикрепляем тэги [моё] и FoxyTale. Все читают, радуются, комментируют.

На картинке вы видите первую тему, чисто для затравки. На следующих неделях будем выбирать тему вместе. Может, как на ФотоФокс, может, ещё какой-то вариант придумаем вместе.

Новая тема каждый четверг!

Зельда Хаотичная. Книга Первая

Академия. День первый

Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров и Отец Года (последний титул он присвоил себе сам), нервно расхаживал по тронному залу.
Перед ним в воздухе висело увеличенное окно наблюдения, через которое он видел массивные ворота Люминарской Академии Высшей Магии — самого престижного учебного заведения в этой части мультивселенной.
И его дочь, с маленьким чемоданчиком в руках, стояла перед этими воротами, выглядя одновременно взволнованной и восхищённой.— Она слишком маленькая для этого, — пробормотал Ка'азерот, сжимая подлокотники трона так, что они затрещали.— Ей четырнадцать, босс, — раздался ленивый голос. Рыжий Мармелад материализовался прямо на троне рядом с ним, одновременно оставаясь в академии рядом с Зельдой. Прелести существования во всех измерениях одновременно. — Это нормальный возраст для поступления.— Она РЕБЁНОК!— Который на прошлой неделе случайно превратил половину леса в кристаллические структуры, когда пыталась «просто немножко ускорить рост цветов», — Мармелад зевнул. — Вы сами хотели, чтобы она научилась контролю и поэтому отправили письмо с подписью ее бабушки в академию.— Знаю, — Ка'азерот провёл когтями по лицу. — Знаю. Но что, если другие дети будут её обижать? Что, если преподаватели слишком строгие? Что, если...— Босс, — кот посмотрел на него одним жёлтым глазом, — вы Бог Хаоса. Возьмите себя в руки. У вас имидж.— К бездне имидж! Это моя дочь!
В этот момент Зельда шагнула через ворота, и Ка'азерот мгновенно придвинулся к окну наблюдения ближе.
Академия изнутри была ещё более впечатляющей. Высокие башни из белого мрамора, летающие платформы, магические фонтаны. Студенты в разноцветных мантиях сновали туда-сюда, смеялись, обсуждали что-то. В воздухе буквально висела аура организованной магии.
Зельда крутила головой во все стороны, её глаза горели восторгом.— Мармелад, посмотри! — прошептала она коту, который семенил рядом. — Это так красиво!— Весьма впечатляюще, — согласился кот, мысленно добавив для Ка'азерота: «Она в восторге, босс. Успокойтесь.»— Я спокоен, — соврал Лорд Хаоса, продолжая грызть когти.
Зельду встретила высокая женщина в белоснежной мантии с золотыми звёздами — профессор Люминария, глава первого курса.— Зельда? — её голос был тёплым. — Добро пожаловать в Академию. Я помогу тебе с размещением.— Спасибо! — Зельда улыбнулась так широко, что Ка'азерот почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. — Я так рада быть здесь! Когда комиссия приехала ко мне в лес, я так удивилась. Это последний подарок моей бабушки!
Профессор погладила ее по голове, тепло улыбнувшись, и повела её через внутренний двор, объясняя устройство академии. Студенты расходились, давая им дорогу, некоторые с любопытством разглядывали новенькую.— Видишь башню слева? — профессор указала на строение из голубого камня. — Это факультет Света и Защиты. Исходя из твоих результатов тестирования, ты будешь учиться именно там.— Свет и Защита, — повторила Зельда мечтательно. — Я смогу помогать людям?— Конечно, дорогая. Это наша главная цель.
В тронном зале Ка'азерот застонал.— Свет и Защита. Моя дочь, дочь Лорда ХАОСА, будет изучать Свет и Защиту.— Ирония действительно восхитительна, — промурлыкал Мармелад. — Кстати, босс, а вы в курсе, что на факультете Света самая сложная программа контроля магических потоков? Именно то, что ей нужно.— ...я специально выбирал эту академию, — буркнул Ка'азерот.— Конечно выбирали.
Зельду провели в общежитие — просторную комнату с большим окном, откуда открывался вид на горы. Было два спальных места, письменный стол, полки для книг.— Твоя соседка по комнате приедет завтра, — объяснила профессор. — А сейчас располагайся. Через час начнётся приветственный ужин, и ты познакомишься с остальными первокурсниками.
Когда профессор ушла, Зельда плюхнулась на кровать и расхохоталась от счастья.— Мармелад, у меня будет соседка! Настоящая соседка! И друзья! И учёба!— Чудесно, — кот запрыгнул к ней на колени. — Только постарайся не перестроить реальность случайно, хорошо?— Эй! Я уже три недели ничего не перестраивала!— Ты позавчера случайно превратила воду в колодце в жидкий свет.— Ну... это было красиво!
В тронном зале Мармелад фыркнул, и Ка'азерот нервно заходил кругами.— Она собирается что-то натворить. Я знаю. Я чувствую.— Босс, она просто распаковывает вещи. Смотрите.
Зельда аккуратно раскладывала свои немногочисленные вещи: несколько книг, подаренных бабушкой, запасную мантию (чёрную, единственную, которая у неё была), рисунок старой избушки, и...
Ка'азерот выпрямился.
...и небольшую резную фигурку. Деревянного дракона с развёрнутыми крыльями. Он помнил эту игрушку. Он сам вырезал её четырнадцать лет назад, когда Зельда была младенцем. Единственное, что он оставил ей перед тем, как ему пришлось уйти из её мира.
Зельда осторожно поставила фигурку на прикроватную тумбочку, погладила её пальцем.— Интересно, кто её мне оставил, — прошептала она, и в её голосе не было грусти, только любопытство. — Мармелад, как думаешь, он думает обо мне иногда?— Постоянно, — мяукнул кот, и Ка'азерот был благодарен, что Зельда не могла видеть его лица в этот момент. — Я уверен всеми девятью жизнями, что постоянно.— Надеюсь, они с бабушкой гордились бы мной. Что я поступила в академию.
Ка'азерот сел на трон и закрыл глаза.— Горжусь, малышка, — прошептал он в пустоту. — Невероятно горжусь.
***Приветственный ужин проходил в огромном зале с парящими свечами и длинными столами. Первокурсники сидели вместе, знакомились, делились впечатлениями.
Зельда оказалась за столом между мальчиком с рыжими волосами и девочкой в очках.— Я Торин, — представился мальчик. — Факультет Стихий. А ты?— Зельда. Свет и Защита.— Ух ты! — девочка в очках просияла. — Я тоже! Меня зовут Элара. Это самый сложный факультет, знаешь? Говорят, только один из десяти проходит первый год.— Правда? — Зельда нахмурилась. — А что делает его таким сложным?— Контроль, — Торин свистнул. — Для светлой магии нужен абсолютный контроль над потоками энергии. Малейшая ошибка, и заклинание либо не сработает, либо...— ...либо взорвётся тебе в лицо, — закончила Элара. — Мой старший брат учился здесь. Он говорит, профессор Солариус — самый строгий преподаватель во всей академии.
В тронном зале Ка'азерот насторожился.— Солариус? Мармелад, ты делал проверку всех преподавателей?— Конечно, босс. Солариус — маг света седьмого круга, специалист по защитной магии, бывший паладин. Репутация безупречная. Строгий, но справедливый.— Бывший паладин, — Ка'азерот сощурился. — Значит, он умеет распознавать природу магии.— Боитесь, он раскусит, кто она?— Я боюсь многого в последнее время, — признался Лорд Хаоса.
За столом разговор продолжался.— А ты откуда? — спросил Торин.— Из леса, — Зельда улыбнулась. — Я жила там с... ну, одна. Меня учил кот.
Торин рассмеялся.— Кот? Серьёзно?— Он особенный кот, — Зельда погладила Мармелада, который устроился у её ног. — Он знает всё.— Почти всё, — поправил кот, и Элара подпрыгнула.— ОН ГОВОРИТ?!— Ну да, — Зельда удивилась. — А что, ваши коты не говорят?— Э... нет?— Странно. Я думала в академии должно быть много фамильяров.
Ка'азерот фыркнул. Мармелад в тронном зале ухмыльнулся своей кошачьей ухмылкой.— Она адаптируется нормально, босс. Видите? Уже заводит друзей.— Вижу. Просто... следи за ней.— Всегда слежу.
После ужина студентов развели по факультетам для краткого ознакомительного собрания. Первокурсники Света и Защиты собрались в круглой комнате с высоким куполом, где стены светились мягким золотистым сиянием.
Перед ними стоял мужчина в белоснежной мантии. Высокий, с седыми волосами и пронзительными серыми глазами. Профессор Солариус.— Добро пожаловать, — его голос был спокойным, но властным. — Вы выбрали самый требовательный путь в этой академии. Магия света — это не просто сила. Это ответственность. Это дисциплина. Это контроль.
Он обвёл взглядом собравшихся студентов.— Некоторые из вас не доучатся до конца года. Это нормально. Не все рождены для этого пути. Но те, кто останется, станут величайшими защитниками мира.
Его взгляд скользнул по лицам и остановился на Зельде.
Ка'азерот замер.
Профессор чуть наклонил голову, изучая девочку. Его глаза на мгновение вспыхнули золотым — признак активного магического зрения.— Интересно, — пробормотал он так тихо, что услышала только Зельда. — Очень интересно.
Зельда заморгала, не понимая, что произошло.
В тронном зале воздух наполнился электричеством.— Он что-то почувствовал, — Ка'азерот встал с трона. — Он увидел её ауру.— Спокойно, босс, — Мармелад зевнул. — Он увидел мощь, но не источник. Для него она просто невероятно одарённая студентка. Пока что.— Пока что, — повторил Лорд Хаоса, и в его голосе звучало напряжение.
Солариус продолжил речь, но его взгляд время от времени возвращался к Зельде.
После собрания студенты разошлись по комнатам. Зельда упала на кровать, выдохнув.— Первый день закончен, — она улыбнулась потолку. — Мармелад, это было потрясающе. Новые люди, новые знания, всё такое яркое и интересное!— И всего-то один преподаватель посмотрел на тебя как на загадку, которую нужно разгадать, — пробурчал кот.— А? Профессор Солариус? Он просто строгий, наверное.— Наверное, — согласился Мармелад и свернулся калачиком у её ног.
Зельда закрыла глаза, всё ещё улыбаясь.
В тронном зале Ка'азерот продолжал наблюдать, даже когда дочь уснула.— Первый день прошёл хорошо, — произнёс Мармелад, глядя на него из тронного зала. — Она счастлива. Это не то, чего вы хотели?— Хотел, — Лорд Хаоса тяжело вздохнул. — Но я не учёл, как сложно будет видеть её там, далеко, среди чужих людей, которые не знают, кто она. Не могу даже защитить напрямую.— Можете. Просто не так, как привыкли, — кот встал и потянулся. — Но знаете что? Она сильная. Сильнее, чем вы думаете. Она справится.— Надеюсь, ты прав.— Я всегда прав, босс. Я кот.
Ка'азерот усмехнулся, но не отвёл взгляда от спящей дочери.
Впереди было ещё много дней. Много испытаний. Много моментов, когда он будет сидеть здесь, в своём тронном зале, и наблюдать, не имея права вмешаться.
Но сегодня она была счастлива.
И пока что, этого было достаточно.
***— Босс, — сонный голос Мармелада нарушил тишину, — завтра первое занятие по контролю магических потоков. Вы будете смотреть?— Ты серьёзно спрашиваешь?— Справедливо. Тогда спокойной ночи. И перестаньте так нервничать, у вас от этого рога дымятся.— Это не от нервов. Это так задумано.— Конечно, босс. Конечно.

Начало:

https://lispublica.ru/posts/zelda-xaoticnaia-kniga-pervaia

Дело Мадам Цитаты. Глава пятая

В которой время идёт неправильно, чай спасает рассудок, а из угла приходит письмо

Мир вывернулся наизнанку, сжался в точку, взорвался — и я упал.

Буквально упал. На четвереньки. На что-то твёрдое, шершавое, похожее на камень, но не совсем камень. Голова кружилась. В ушах звенело. Монокль слетел и повис на цепочке.

Я замер на четвереньках, тяжело дыша, ожидая, пока мир перестанет вращаться.

Он не переставал.

Я поднял голову, щурясь,, уши прижались к голове.

И понял, что это не мир вращается.

Это время.

Передо мной была площадь. Обычная городская площадь с брусчаткой, фонтаном в центре, скамейками по краям, зданиями вокруг. Небо над головой было обычным — голубым, с белыми облаками. Солнце светило. Птицы пели.

Всё было совершенно нормально.

Кроме времени.

Я смотрел на фонтан — вода взмывала вверх, падала вниз, но не плавно. Она дёргалась. Поднималась рывком, застывала на мгновение в воздухе, потом падала, потом снова взмывала, но в другом направлении, под другим углом.

Птица пролетала мимо — остановилась в воздухе, замерла, потом внезапно оказалась на другом конце площади, потом снова вернулась назад, потом исчезла совсем.

Человек шёл по площади. Вернее — бежал. Нет, не бежал — мчался, словно его жизнь зависела от скорости. Размытое пятно, невозможно различить черты. Он промчался мимо меня со свистом, ветер от его движения сорвал мне... уже сорванный монокль... который я только что поднимал...

Я моргнул.

На скамейке сидела женщина. Неподвижно. Совершенно неподвижно. Как статуя. Голубь сел ей на плечо, свил гнездо, вывел птенцов, улетел — всё за три секунды — а женщина так и не шевельнулась.

Время шло неправильно.

Не медленно. Не быстро. Неправильно. Петлями. Зигзагами. Кругами. В одном месте оно мчалось вперёд со скоростью света, в другом застывало намертво, в третьем текло вспять, в четвёртом закручивалось спиралью.

Я попытался встать.

Сделал шаг вперёд.

И оказался там, где стоял десять секунд назад.

— Что за...

Ещё шаг.

Я оказался в пяти метрах левее, хотя шёл прямо.

Третий шаг —

Мир прыгнул. Я моргнул, и площадь была другой. Фонтан стоял справа, хотя только что был слева. Здания поменялись местами. Солнце переместилось по небу на три часа вперёд.

Четвёртый шаг.

Я снова на четвереньках. Портал позади меня. Всё повторяется.

— Нет-нет-нет, — пробормотал я, вцепившись в брусчатку. — Не сейчас. Я не могу застрять в петле времени. У меня есть миссия. Есть слова для спасения. Есть...

Пятый шаг...

Фонтан взорвался водой, которая полетела вверх и застыла каплями в воздухе.

Я зажмурился, сжал кулаки и заставил себя дышать.

Глубоко.

Медленно.

Спокойно.

«Это Мир Циклического Времени, — напомнил я себе. — Ты знал, что будет странно. Ты читал описание в Книге. «Время идёт зигзагами, кругами, спиралями.» Ты просто... не ожидал, что это будет настолько буквально.»

Я открыл глаза.

Достал Книгу Будущих Подвигов из кармана.

Открыл на нужной странице.

Третья точка на карте светилась: «Мир Циклического Времени. Спиральная Башня.»

Под ней мелким шрифтом:

«Время в этом мире не течёт линейно. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно и переплетаются в сложные узоры. Путешественникам рекомендуется найти «карман стабильности» перед попыткой навигации. Разлом расположен в центре Спиральной Башни.»

Я посмотрел вокруг, ища башню.

Там, на горизонте, за хаосом мечущихся и замёрших людей, за зданиями, которые мерцали, меняя архитектурные стили каждые несколько секунд, возвышалась она.

Башня.

Высокая, изящная, закрученная штопором против часовой стрелки. Каменная, но камень переливался — то серый, то белый, то золотистый, то чёрный — словно сама башня проживала разные эпохи одновременно. Окна светились. Часы на вершине показывали все времена сразу — стрелки вращались в разные стороны, накладываясь друг на друга.

Спиральная Башня.

Мне нужно туда.

Но сначала...

Я посмотрел на площадь, где время сходило с ума.

— Сначала мне нужен чай, — сказал я вслух. — И зефирки. И место, где время ведёт себя прилично.

* * *

Найти «карман стабильности» оказалось на удивление просто.

Я шёл (осторожно, медленно, проверяя каждый шаг), наблюдая за окружающим миром. Там, где время мчалось, воздух дрожал, как над раскалённой поверхностью. Там, где время застывало, воздух был густым, тяжёлым, словно желе. Но иногда — очень редко — попадались участки, где воздух был... нормальным.

Я нашёл такой участок в маленьком скверике за углом площади.

Крошечный островок спокойствия. Скамейка под деревом. Дерево росло нормально — ветви не дёргались, листья шелестели размеренно на ветру. Трава под ногами была обычной травой, а не мерцающим квантовым кошмаром.

Я опустился на скамейку с облегчением, которое граничило с экстазом.

Тишина.

Нормальная, спокойная, линейная тишина.

Время текло правильно.

Я сидел минуту, просто наслаждаясь тем, что мир не прыгает туда-сюда.

Потом достал сундук из внутреннего кармана, произнёс активационное слово «bibliotheca», и сундук развернулся до нормального размера на траве перед скамейкой.

Открыл.

Первым делом — бесконечный чайник Эрл Грея.

Я поставил его на край скамейки, достал чашку (фарфоровую, с тонкими стенками, без сколов — правильную чашку), налил чай. Пар поднимался вверх, аромат бергамота окутал меня тёплым облаком.

Сделал глоток.

Закрыл глаза.

«Боже, как же хорошо.»

Вторым делом — зефирки.

Мешочек от мадам Сахарины всё ещё был полон. Розовые, пухлые, идеальные. Я отправил одну в рот, зажмурился от удовольствия.

Нормальность. Стабильность. Чай и зефир.

Это было почти как дома.

Я допил чашку. Налил ещё. Съел вторую зефирку.

Дыхание выровнялось. Руки перестали дрожать. Мир снова обрёл смысл.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Теперь можно думать.

Я достал из сундука книгу.

Не Книгу Будущих Подвигов — её я уже перечитал трижды за последние два дня. Другую книгу. Ту, которую взял из дома для души.

«Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла. Издание 1865 года, с иллюстрациями Тенниела. Автограф автора на форзаце: «Льюису Кэрроллу от Льюиса Кэрролла, в знак уважения к самому себе.» (Кэрролл был странным человеком.)

Я открыл книгу наугад.

И вспомнил.

Закладка.

Закладка Вечного Чтения, купленная у Корвуса на Ярмарке Абсурда.

Я достал её из кармана — тонкая, шёлковая, тёмно-синяя с золотой вышитой каймой. Латинская надпись: «Verba volant, scripta manent.»

Вставил между страниц «Алисы».

Закладка вздохнула.

Буквально вздохнула — тихий звук, похожий на шелест бумаги и что-то ещё, что-то живое.

— О, — прозвучал тонкий педантичный голос, — Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране Чудес», первое издание, тысяча восемьсот шестьдесят пятый год. Сто шестьдесят страниц. Двенадцать глав. Сорок две иллюстрации Джона Тенниела. Книга о девочке, которая падает в кроличью нору и попадает в мир, где логика не работает.

Я уставился на закладку.

— Ты... говоришь.

— Разумеется, говорю, — закладка звучала слегка оскорблённо. — Я же говорящая закладка. Вы меня для чего купили? Для красоты?

— Честно говоря, я ещё не привык, — признался я.

— Привыкайте быстрее. У нас мало времени. — Пауза. — Простите за каламбур. В Мире Циклического Времени всё время есть, но его одновременно совсем нет. Парадокс.

Я отхлебнул чаю:

— Ты можешь помочь мне добраться до Спиральной Башни?

— Могу процитировать, — ответила Закладка. — Кэрролл писал умные вещи о нелогичных мирах. Слушайте. Глава вторая, «Море слёз»: «Бедная Алиса! Ей и в голову не приходило, что она сама выросла. Она так привыкла ко всяким необыкновенным вещам, что сочла совершенно скучным и глупым, если жизнь потечёт по-обычному.»

Я нахмурился:

— Что это значит?

— Вы пытаетесь идти по-обычному. Линейно. Логично. Но в Мире Циклического Времени это не работает. Здесь нужно принять, что время — не река, а... клубок ниток. Запутанный. Перекрученный. И чтобы пройти сквозь клубок, нужно не распутывать его, а следовать нитям.

— Как?

— Ещё цитата. Глава вторая: «Здесь, знаешь ли, приходится бежать изо всех сил, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!»

Я отложил чашку:

— Ты советуешь мне бежать?

— Нет, — Закладка помолчала, словно листая внутренние страницы. — Я советую вам понять, что движение здесь относительно. Если время идёт назад, идите вперёд. Если время мчится, стойте на месте. Если время застыло, двигайтесь быстро. Делайте противоположное тому, что делает время вокруг.

Я задумался, допивая чай.

Противоположное.

Контринтуитивное.

Как в Мире Безупречной Логики, где нужно было принять алогичность.

— Ещё что-нибудь полезное? — спросил я.

— Глава шестая, — Закладка прошуршала. — «Если бы каждый занимался своим делом, — сказала Герцогиня хриплым голосом, — земля бы вращалась быстрее.» А ещё: «Всему своё время.»

— Философия, — пробормотал я. — Мне нужны практические советы.

— Тогда вот. Глава седьмая, «Безумное чаепитие»: «У нас всегда время пить чай.»

Я усмехнулся:

— Это я уже понял.

Допил вторую чашку. Съел ещё одну зефирку. Закрыл «Алису», оставив Закладку между страниц.

Убрал книгу обратно в сундук. Чайник тоже. Зефирки — в карман. Произнёс слово — сундук уменьшился, я сунул его во внутренний карман плаща.

Встал.

Потянулся.

Посмотрел на Спиральную Башню вдали.

— Ладно, — сказал я вслух. — Идём против времени.

И шагнул из кармана стабильности обратно в хаос.

* * *

Мир снова завертелся.

Я шёл, наблюдая за временем вокруг.

Там, где оно мчалось — я останавливался. Просто стоял, пока бешеный поток времени проносился мимо. И когда я делал следующий шаг, оказывался намного дальше, чем ожидал. Время *несло* меня вперёд, хотя я стоял на месте.

Там, где оно застывало — я бежал. Быстро, не оглядываясь. И мир двигался вокруг меня, хотя казалось, что движусь только я.

Там, где оно шло вспять — я шёл вперёд. Медленно, методично. И каждый шаг приближал меня к цели, хотя вокруг всё откатывалось назад.

Это было... странно. Головокружительно. Контринтуитивно.

Но работало.

Я проходил мимо людей, которые застыли в середине шага. Мимо мчащихся размытых теней. Мимо зданий, которые строились и разрушались одновременно. Мимо деревьев, проживающих все четыре сезона за минуту.

И постепенно — очень постепенно — Спиральная Башня становилась ближе.

Но на полпути я запутался.

Время вокруг начало закручиваться. Не просто идти вперёд или назад, а вращаться. Спиралями. Петлями. Я делал шаг — и оказывался там, где был три шага назад. Ещё шаг — и мир повторялся. Снова. И снова.

Я остановился, тяжело дыша.

Осмотрелся.

Ночь. Когда успела наступить ночь? Только что было утро, потом день, а теперь — темнота.

Улица передо мной. Узкая, мощённая булыжником. Фонарь справа — старый, газовый, отбрасывающий тусклый желтоватый свет. Аптека слева — витрина с пыльными склянками, вывеска готическим шрифтом. Трещина в брусчатке у моих ног — зигзагом, как молния.

Я шагнул вперёд.

И...

Ночь. Улица. Фонарь справа — тот же самый, с той же трещиной в стекле. Аптека слева — те же склянки в том же порядке. Трещина в брусчатке — тот же зигзаг.

Сердце ухнуло вниз.

Я замер, глядя на фонарь.

И медленно, отчётливо, произнёс вслух строки, которые всплыли в памяти:

— «Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет.»

Голос эхом отразился от стен и вернулся ко мне.

«Исхода нет.»

Я сделал ещё шаг. Отчаянный. Быстрый.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Трещина.

— «Умрёшь — начнёшь опять сначала, — прошептал я, и в голосе была паника, — И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.»

Александр Блок. 1912 год. Стихотворение, которое я читал десятки раз, думая, что это метафора экзистенциального отчаяния.

Оказалось — нет.

Это была инструкция. Предупреждение. Описание буквальной временной петли.

Я был в ловушке. Время закольцевалось, и я шёл по кругу, не в силах вырваться.

«Исхода нет. Что если я застряну здесь навсегда? Что если это и есть разлом — петля времени, которая ловит путешественников и держит вечно?»

Я сжал кулаки, заставляя себя думать.

«Спокойно. Дыши. У тебя есть инструменты. Используй их.»

Конфеты Ясности.

Мадам Сахарина дала их на Ярмарке. »Когда запутаешься, съешь одну. Поможет увидеть суть.»

Я полез в карман, достал маленький бумажный свёрток. Развернул.

Внутри лежали три конфеты. Маленькие, круглые, прозрачные — словно сделанные из застывшего света.

Взял одну. Положил в рот.

Вкус был... странный. Не сладкий. Не горький. Никакой. Просто... ясный. Будто вкус самой сути вещей.

И мир прояснился.

Не физически. Физически он остался таким же — хаотичный, запутанный, петляющий.

Но я увидел.

Увидел паттерны. Линии времени, накладывающиеся друг на друга, образующие узоры. Петли — не ловушки, а проходы. Нужно было не сопротивляться петле, а использовать её. Войти в правильной точке, выйти в правильный момент.

Я увидел суть.

Сделал шаг не вперёд, а влево. В момент, когда фонарь справа мигнул три раза.

Мир дёрнулся — и я вышел из петли.

Улица изменилась. Спиральная Башня стала ближе — совсем близко, буквально в конце улицы.

Я выдохнул с облегчением.

— Спасибо, мадам Сахарина, — пробормотал я. — Напомни мне купить у вас ещё конфет, если выживу.

Зрение всё ещё было ясным. Я видел временные потоки, видел, где можно идти, где нельзя.

И за несколько минут дошёл до башни.

* * *

Спиральная Башня была ещё более впечатляющей вблизи.

Высокая — настолько высокая, что вершина терялась в облаках. Закрученная штопором, каменная кладка спиралью поднималась вверх. Окна располагались хаотично, на разных уровнях, светились разными цветами — одно окно показывало день, другое ночь, третье рассвет.

У подножия была дверь. Огромная, деревянная, покрытая резьбой в виде переплетённых спиралей.

Я толкнул её.

Дверь открылась с тихим скрипом.

Внутри было темно. Холодно. Пахло пылью, старым камнем и чем-то металлическим.

Я шагнул внутрь.

Глаза привыкали к темноте медленно. Постепенно я начал различать очертания.

Огромный зал. Круглый. Пустой.

Нет, не пустой.

В центре зала возвышалась конструкция.

Механизм. Огромный механизм из шестерёнок, колёс, стрелок, пружин, цепей. Размером с двухэтажный дом. Весь из тёмного металла — бронзы, меди, стали — потускневшего от времени.

Часы.

Гигантские часы.

Но сломанные.

Шестерёнки не вращались. Стрелки застыли в разных положениях — одна указывала на три часа, другая на семь, третья на полночь. Цепи провисли. Пружины лопнули. Маятник —

Маятник лежал на полу.

Я подошёл ближе, рассматривая его.

Длинный металлический стержень, почти в мой рост. Потемневшая бронза. На конце — тяжёлый груз в форме линзы. Красивая работа, явно созданная мастером.

Но сломанный. Крепление наверху оборвалось. Маятник больше не качался, не отсчитывал время.

Я присел рядом с ним, провёл лапой по металлу.

Холодный. Гладкий. Тяжёлый.

И внезапно я подумал: Это же идеальная трость.

Правильной длины. Хороший вес. Баланс идеален — грузик внизу создаёт устойчивость. Металл прочный.

Я взял маятник за верхний конец, поднял. Встал, опираясь на него.

Да.

Да, это была превосходная трость.

Я сделал несколько шагов по залу, опираясь на маятник. Он стучал по каменному полу с приятным звуком — тяжёлым, основательным. Груз внизу давал стабильность. Длина идеальна.

Я усмехнулся:

— Ты больше не маятник, друг мой. Ты теперь трость. Надеюсь, ты не возражаешь против смены профессии?

Маятник, разумеется, не ответил.

Но я мог поклясться, что металл потеплел под моей лапой.

Я обошёл сломанные часы, рассматривая механизм. Где-то здесь был разлом. Истончение реальности. Место, где Пожиратель Слов проникал в этот мир.

И я должен был его найти.

Но сначала...

Я остановился.

Посмотрел на часы. На маятник-трость в руке. На башню вокруг.

И вдруг почувствовал... усталость.

Не физическую. Физически я был в порядке (чай и зефирки творят чудеса). Но ментальную усталость. Груз ответственности. Бремя миссии.

Я спас один мир. Латал разлом во втором. Теперь третий. А впереди ещё два.

И всё это — чтобы остановить существо, которое пожирает слова. Существо, о котором я почти ничего не знаю. Чьи мотивы непонятны. Чью силу невозможно измерить.

«А оно мне вообще надо?»

Мысль пришла сама, тихая, коварная.

«Ты библиотекарь. Не герой. Не воин. Не спаситель миров. Твоя работа — хранить книги. Заваривать чай. Читать в тишине своей библиотеки. Ты можешь вернуться. Прямо сейчас. Открыть портал домой. Забыть об этом безумии. Пусть кто-то другой спасает слова. Кто-то более квалифицированный. Более храбрый. Более...»

Я остановил поток мыслей, сжав трость.

— Нет, — сказал я вслух. — Я обещал. Обещал мадам Цитате. Обещал себе. Обещал всем тем книгам, которые белеют, теряя слова.

Но сомнение не уходило.

«А если я не справлюсь? А если провалю подвиг, как Геракл провалил бритьё льва? Как Тесей сомнительно прошёл лабиринт? А если...»

— Простите за беспокойство, — раздался тонкий писклявый голос откуда-то из угла зала.

Я вздрогнул, обернулся.

Из угла — буквально из угла, из места, где встречались две стены — вышла мышь.

Маленькая, серая, с розовым носиком и длинным хвостом. Она держала в лапках конверт — большой, белый, опечатанный красным сургучом.

Мышь вышла из угла так, будто это было самое естественное дело в мире — шагнуть из геометрической точки в трёхмерное пространство.

— Я Биссектриса, — представилась мышь, подходя ближе. — Курьер Межпространственной Почтовой Службы. У меня письмо для господина Реджинальда Фоксворта Третьего.

Я уставился на неё:

— Как... как вы меня нашли?

— Я прихожу из углов, — объяснила Биссектриса с гордостью. — Углы есть везде. А я — биссектриса. Делю углы пополам. Математика — точная наука. — Она протянула конверт. — Вот. От мадам Морриган, Мастера Часов, Хранительницы Вторников, и так далее. Срочное письмо.

Я взял конверт. Тяжёлый, качественная бумага. На лицевой стороне каллиграфическим почерком:

«Реджинальду Фоксворту III,

Спиральная Башня,

Мир Циклического Времени»

«Доставить лично в лапы, не задерживая»

Я сломал печать. Развернул письмо.

Почерк Морриган — изящный, с завитушками, но разборчивый:

* * *

«Дорогой Реджинальд!

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и не в середине смертельной опасности (хотя, зная тебя, скорее всего, именно в середине).

Во-первых: спасибо за «Большие надежды»! Я закончила том первый прошлой ночью и не могу оторваться. Диккенс — гений! Как я раньше не читала его? Всё это время занималась временными парадоксами и совершенно забыла про литературу.

Во-вторых: можно мне абонемент в твою библиотеку? Хочу прочесть всего Диккенса. И, может быть, Джейн Остин. И Бронте. И... в общем, мне нужен доступ. Пожалуйста? Я обещаю возвращать книги вовремя и не загибать страницы.

В-третьих: я знаю, что ты делаешь. Я вижу разломы, которые ты латаешь. Я чувствую, как стабилизируется время в мирах, которые ты посещаешь. Ты делаешь невероятную работу. Продолжай. Мы все верим в тебя.

(Под «мы» я имею в виду меня, Элиаса, мадам Цитату, весь Город Между-Часами, и, подозреваю, несколько десятков библиотек в разных мирах, которые ещё не знают, что ты их спасаешь.)

Держись, лис. Ты справишься. Ты уже справлялся с невозможным раньше.»

Целую клювиком,

Твоя Морриган

P.S. Если найдёшь что-нибудь интересное в своих путешествиях — книгу, артефакт, странную шестерёнку — захвати для меня. Я коллекционирую.

P.P.S. Элиас просил передать, что Часы работают идеально, вторники стабильны, и он скучает по нашим философским спорам о природе времени.»

* * *

Я дочитал письмо и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

Морриган.

Морриган верила в меня. Город Между-Часами верил. Мадам Цитата верила.

Я посмотрел на Биссектрису, которая терпеливо ждала:

— Спасибо. За доставку.

— Пожалуйста, — мышь кивнула. — Вам нужно отправить ответ?

— Да, — я достал блокнот, оторвал страницу, быстро написал:

«Дорогая Морриган!

Абонемент — твой. Бери любые книги. Ключ под третьим горшком слева от двери (тот, где растёт базилик).

Спасибо за веру. Она нужна больше, чем ты думаешь.

Твой Реджинальд

P.S. Нашёл сломанный маятник. Отличная трость. Заберёшь после приключения?»

Свернул записку, протянул Биссектрисе:

— Вот. Доставь, пожалуйста, мадам Морриган.

Биссектриса взяла записку, засунула в крошечную сумку через плечо:

— Будет сделано. Удачи вам, мистер Фоксворт. — Она повернулась, подошла к углу зала. — Не сдавайтесь. Слова важны. Без них мы теряем историю. А без истории...

Она не закончила. Шагнула в угол и исчезла, словно её никогда не было.

Я стоял, держа письмо, и улыбался.

«Морриган верит. Город верит. Я обещал, а значит, я продолжаю.»

Я сложил письмо, убрал во внутренний карман. Сжал трость-маятник.

Повернулся к сломанным часам.

— Ладно, — сказал я вслух. — Где ты, разлом? Покажись. У меня есть работа.

И начал осматривать механизм, ища место, где реальность истончилась.

Где Пожиратель Слов проникал в этот мир.

Где я стоял в сломанной башне, с тростью в руке и письмом от друга в кармане и мне предстояло снова латать дыру между мирами.

И я был готов действовать.

Дело Мадам Цитаты. Глава четвертая

В которой герой попадает в мир, где всё объяснимо, кроме одного фонтана, и учится создавать из неудач

Мир Безупречной Логики встретил меня тишиной.

Не пустой тишиной, как в моей библиотеке утром. Не напряжённой, как перед грозой. Это была тишина упорядоченная. Тишина, в которой каждый звук занимал своё строго отведённое место и не смел выбиваться из общей гармонии.

Я стоял на идеально ровной площади, вымощенной светло-серым мрамором. Плиты были одинакового размера — я знал это, даже не измеряя, просто чувствовал. Швы между ними образовывали безупречную сетку. Ни одна плита не выступала, не проседала, не отличалась оттенком — все были одного и того же холодного светло-светло-серого тона.

Небо над головой было серым. Не просто серым — серо-синим, градиентом от более светлого у горизонта до более тёмного в зените. Ни облачка. Солнце висело под углом ровно сорок пять градусов к горизонту, но само солнце было лишь более ярким пятном серости, отбрасывая тени предсказуемой длины и густоты.

Воздух был комнатной температуры. Двадцать два градуса Цельсия. Ни холоднее, ни теплее. Влажность — пятьдесят процентов. Идеально.

Вокруг площади возвышались здания.

Они были... правильными. Геометрически безупречными. Прямые углы, симметричные фасады, окна одинакового размера, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Все здания были выполнены в оттенках холодного серого — от почти белого до глубокого антрацитового. Колонны были строго вертикальны. Карнизы — строго горизонтальны. Всё было выверено, рассчитано, логично.

Красиво? Не уверен. Скорее — совершенно. Но в этом совершенстве было что-то... холодное. Как старая выцветшая фотография. Как мир, лишённый эмоций.

Я сделал шаг вперёд. Звук каблука по мрамору прозвучал чётко, ясно, с предсказуемым эхом, которое длилось ровно 1,3 секунды.

— Добро пожаловать в Мир Безупречной Логики, — раздался голос.

Я обернулся.

Передо мной стоял... человек? Антропоморфное существо в любом случае. Высокое, худощавое, в строгом сером костюме — среднего нейтрального серого оттенка, без единого отклонения в тоне. Лицо было гладким, симметричным, с правильными чертами, кожа цвета светлой золы. Волосы зачёсаны назад без единого выбившегося волоска, тёмно-серые, почти графитовые. Глаза серые, спокойные, оценивающие — цвета утреннего тумана.

На груди значок из матового металла серебристо-серого оттенка с надписью серо-черными буквами: «Профессор Силлогизм. Академия Причин и Следствий. Отдел Приёма Гостей.»

— Я Реджинальд Фоксворт Третий, — представился я, протягивая лапу. — Библиотекарь.

Профессор Силлогизм посмотрел на мою лапу, на меня, снова на лапу, потом пожал её ровно три раза.

— Рукопожатие зафиксировано, — сказал он деловито. — Приятно познакомиться, мистер Фоксворт. Ваше прибытие было зарегистрировано системой мониторинга межпространственных переходов ровно сорок две секунды назад. Вы здесь по делу?

— Да, — я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на странице с картой. — Мне нужно найти место истончения реальности. Разлом, через который...

— Фонтан, — перебил профессор. — Вы говорите о Фонтане.

— Фонтане?

— Следуйте за мной. — Он развернулся и зашагал по площади. — Я провожу вас. По пути объясню.

Я поспешил за ним.

Мы шли по идеально прямой улице. Здания по обеим сторонам были одинаковой высоты, выполненные в различных градациях серого — одно в более тёмных тонах графита, другое в светлых оттенках дымчатого. Фонари стояли на равном расстоянии, их металл был цвета потускневшего серебра. Даже деревья (да, здесь были деревья) росли в ровных рядах, их стволы пепельно-серые, листва — различных оттенков мышиного, от светлого до почти чёрного, подстриженная в форму идеальных сфер.

— Мир Безупречной Логики, — начал профессор Силлогизм, не оборачиваясь, — основан на принципе причинно-следственной связи. Каждое явление имеет причину. Каждая причина порождает следствие. Ничто не происходит случайно. Всё объяснимо. Всё предсказуемо. Всё логично.

— Звучит... упорядоченно, — осторожно сказал я.

— Это прекрасно, — в голосе профессора впервые прозвучала эмоция. Гордость. — Мы не знаем хаоса. Не знаем случайностей. Не знаем...

Он замолчал.

— Чего вы не знаете? — подтолкнул я.

— Алогичности, — выдохнул он, и в голосе была боль. — Мы не знали. До недавнего времени.

Мы свернули за угол.

И я увидел это.

В центре просторной площади, окружённой зданиями Академии Причин и Следствий (высокие серые стены цвета грозового неба), зияла дыра.

Не трещина. Не разлом. Дыра. Идеально круглая, около трёх метров в диаметре, словно кто-то вырезал кусок реальности гигантским сверлом.

И из этой дыры, с силой гейзера, бил фонтан сгущённого молока.

Я остановился, уставившись.

Густое, непрозрачное, серо-белое сгущённое молоко взмывало вверх на добрых пять метров, затем падало вниз, разбрызгиваясь по краям дыры. Воздух пах приторной сладостью. Лужа молока цвета разбавленного пепла растекалась по светло-серому мрамору, пачкая его липкой массой чуть более тёмного оттенка.

Вокруг дыры стояла группа людей (или существ — в серых костюмах различных оттенков все выглядели почти одинаково, различаясь лишь градацией тона). Они что-то измеряли, записывали, спорили, указывали на фонтан.

— Что... — начал я.

— Фонтан, — повторил профессор Силлогизм с таким отчаянием, какое я редко слышал. — Он появился три дня назад. Мы не знаем почему. Мы не знаем как. Мы не можем объяснить.

— А сгущённое молоко...

— Мы пытались, — он сжал кулаки. — Боже, как мы пытались. Мы выдвинули сто сорок семь гипотез. Провели тысячу двести восемьдесят три эксперимента. Построили шестнадцать математических моделей.

Он указал на группу у дыры:

— Вон профессор Дедукция утверждает, что это результат смещения тектонических пластов реальности, которое создало разрыв в континууме, через который просачивается материя из параллельного измерения, где молочные продукты являются базовым строительным материалом вселенной.

Один из учёных у дыры — высокий, в очках с серыми линзами — громко произнёс:

— ...следовательно, логически обоснованно, что фонтан состоит из сгущённого молока, потому что...

Фонтан хлюпнул.

И вместо молока из дыры забил густой джем.

Тёмно-серый, почти серо-чёрный джем с градиентом к более светлым оттенкам угольного на краях струи.

Профессор Дедукция замер на полуслове, побледнел (стал ещё более светло-серым, почти призрачным) и упал в обморок.

— Видите? — прошептал профессор Силлогизм. — Каждый раз, когда мы пытаемся логически объяснить фонтан, он меняется. Молоко, джем, виски, кошачий корм, расплавленное золото, снег, песок... Всё в различных оттенках серого, но всегда разное. Он издевается над логикой.

Я подошёл ближе к дыре, рассматривая её. Края были неровными, рваными, словно что-то прогрызло реальность. И сквозь эти края сочился... не джем уже. Теперь что-то серебристо-серое и сверкающее, переливающееся различными оттенками металлического блеска.

— Это истончение, — сказал я тихо. — Разрыв между мирами. Через него проникает Пожиратель Слов.

— Пожиратель... Слов? — профессор нахмурился. — Что за существо?

— Существо, которое крадёт язык, — объяснил я, не отрываясь от дыры. — Оно проникает через такие разломы, питается словами, оставляя за собой молчание. Вы заметили изменения? Люди начали забывать слова? Книги пустеют?

Профессор побледнел ещё больше, став цвета утреннего тумана:

— Да. В библиотеке Академии... некоторые тома. Страницы белеют. Мы думали, это чернила выцветают, но...

— Это не чернила, — я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на нужной странице. — Мне нужно залатать этот разлом. Закрыть дыру. Остановить истончение.

— Как? — профессор схватил меня за плечо. — Мы три дня пытаемся! Все наши методы бесполезны!

Я посмотрел на страницу. Текст мерцал, формируя новые строки:

«Разлом в Мире Безупречной Логики вызван избытком рациональности. Чтобы залатать, необходимо внести элемент иррационального творчества. Создайте инструмент, который соединяет логику и абсурд.»

Ниже появилась сноска мелким шрифтом:

«Рекомендуется: Швейная Машинка для Измерений. Ингредиенты: лучшие детали от худших изобретений. Место поиска: Музей Благородных Неудач, западное крыло Академии.»

Я перечитал дважды:

— Швейная машинка для измерений?

— Что? — профессор заглянул в книгу. — Это... это не имеет смысла. Швейные машинки шьют. Они не измеряют.

— Именно поэтому это сработает, — пробормотал я. — Логика вашего мира не может справиться с алогичностью. Нужен инструмент, который принимает парадокс.

— Но как...

— Музей Благородных Неудач, — я посмотрел на него. — Где это?

Профессор колебался, потом кивнул:

— Следуйте за мной.

* * *

Музей Благородных Неудач располагался в западном крыле Академии, в длинном зале с высокими потолками и рядами витрин.

Зал был выдержан в оттенках холодного серого — стены цвета старого пергамента, пол из полированного камня графитового оттенка, потолок серо-чёрный с серо-серебристыми балками. Витрины были сделаны из стекла с лёгким дымчатым оттенком.

Но не это бросалось в глаза.

Бросались в глаза изобретения.

Зал был заполнен ими. Сотни, тысячи механизмов, устройств, машин. Все они были выполнены в различных оттенках серого металла — от светлого серебристого до тёмного стального. Все они были созданы с безупречной логикой, математической точностью, инженерным совершенством.

И все они были совершенно бесполезны.

Профессор Силлогизм вёл меня вдоль витрин, останавливаясь у каждой:

— Часы Абсолютного Времени, — он указал на изящный хронометр в корпусе цвета потускневшего золота (здесь — светло-серого с лёгким металлическим блеском). — Показывают идеально точное время. Вечно. Безошибочно. Но только когда на них не смотрят. Стоит взглянуть — они останавливаются.

— Логично, — пробормотал я. — Наблюдение влияет на систему.

— Весы Эмоциональной Массы, — следующая витрина. Весы из тёмно-серого металла с чашами цвета облачного неба. — Измеряют вес чувств. Сожаление весит три килограмма. Радость — пятьсот грамм. Любовь — восемь килограммов и двести грамм. Очень точно. Совершенно бесполезно.

— Но детали качественные?

— Безупречные. Всё в музее сделано из лучших материалов. Провал был не в исполнении, а в концепции.

Мы прошли дальше. Я рассматривал экспонаты, пытаясь понять, что мне нужно.

Компас Оптимального Решения — указывал на самое логичное решение любой проблемы. Проблема в том, что самое логичное решение почти всегда было худшим в реальной жизни. Стрелка компаса была изящной, из намагниченного металла серебристо-серого оттенка, блестящая даже в тусклом свете.

Линейка Причинности — измеряла расстояние между причиной и следствием. В теории полезно. На практике показывала, что большинство следствий отстоят от причин на «бесконечность». Шкала была выгравирована на пластине цвета полированной стали с невероятной точностью.

Ножницы Силлогизма — разрезали любой аргумент пополам, показывая его слабые места. Отличный инструмент для философов. Ужасный для дружеских отношений. Лезвия были цвета тёмного графита, остры как бритва, металл высочайшего качества.

Молоток Очевидности — каждый удар делал вещи более очевидными. После трёх ударов любой предмет становился настолько очевидным, что переставал существовать. Рукоять из тёмно-серого дерева с текстурой, металлическая часть цвета старого железа.

Иголка Точности — шила с абсолютной точностью. Настолько точной, что нить проходила между молекулами ткани, не соединяя их. Иголка из закалённого металла светло-серого оттенка, тоньше волоса, блестящая.

Я остановился у последней витрины.

— Эта, — сказал я тихо.

Профессор посмотрел:

— Иголка Точности? Один из наших самых элегантных провалов. Теоретически совершенная. Практически бесполезная.

— Именно, — я достал блокнот, начал записывать. — Мне нужна эта иголка. И стрелка от компаса. И лезвия от ножниц. И шкала от линейки. И...

Я обернулся, осматривая зал.

— И механизм от часов. И пружины от весов. И... — я увидел ещё одну витрину в углу, — что это?

Профессор проследил за моим взглядом:

— А, это. Катушка Бесконечной Нити. Производила нить, которая никогда не заканчивалась. Звучит полезно, но нить была сделана из чистой логики. Она могла соединить только утверждения, но не предметы.

Нить на катушке светилась слабым серебристым светом, переливаясь оттенками от почти белого до светло-серого.

— Идеально, — я записал. — Мне нужны все эти детали.

— Зачем? — профессор смотрел на меня с недоумением. — Что вы собираетесь...

— Швейную машинку для измерений, — ответил я просто. — Машину, которая шьёт разрывы в реальности, измеряя расстояние между логикой и абсурдом.

Тишина.

Потом профессор медленно кивнул:

— Это... это не имеет смысла.

— Именно поэтому это сработает.

* * *

Нам дали пустую мастерскую на верхнем этаже Академии.

Светлая комната с большими окнами, через которые проникал серо-синий свет, верстаком посередине из тёмно-серого дерева, инструментами на стенах — всё в оттенках холодного металлического серого. Профессор Силлогизм лично принёс все детали из музея, аккуратно разложив их на столе.

Я стоял, глядя на коллекцию механизмов, и внезапно почувствовал... растерянность.

Я библиотекарь. Я работаю со словами, книгами, текстами. Я не инженер. Не изобретатель. Я даже полку собрать могу только по подробной инструкции (и то с третьей попытки).

А теперь я должен был создать швейную машинку из деталей провальных изобретений.

— Проблема? — спросил профессор.

— Я не знаю, с чего начать, — признался я.

— Логически?

— Это не про логику, — я потёр переносицу. — Это про... творчество. Интуицию. Я должен почувствовать, как детали соединяются.

Профессор нахмурился:

— Чувствовать? Это ненаучно.

— Может быть, — я взял иголку Точности, покрутил в лапах. Металл был холодным, гладким, серебристо-серым. — Но создание чего-то нового — это всегда прыжок в неизвестность. Это не алгоритм. Это...

Я замолчал, глядя на иголку.

И вдруг подумал о книгах.

О том, как авторы создают их. Не по формуле. Не по правилам. Они берут слова — самые обычные слова, которые существуют тысячи лет — и соединяют их по-новому. Создают что-то, чего не было. Историю. Мир. Смысл.

Из старого — новое.

Из провалов — успех.

Из худшего — лучшее.

— Каждая из этих деталей, — сказал я медленно, вслух размышляя, — провалилась, потому что была слишком совершенна. Слишком точна. Слишком логична. Каждая пыталась быть абсолютной. А абсолюты... не работают в реальном мире.

Я взял стрелку компаса — серебристую, блестящую, намагниченную:

— Компас указывал на самое логичное решение. Но жизнь редко следует логике. — Положил стрелку на верстак. — Что, если использовать его наоборот? Не для указания, а для соединения? Стрелка как основа, как ось?

Профессор молчал, наблюдая.

Я съел зефирку и взял механизм от часов — крошечные шестерёнки цвета полированной стали, пружины из серо-серебристого металла, колёсики графитового оттенка:

— Часы показывали время, пока на них не смотришь. — Я начал прикреплять механизм к стрелке, используя инструменты с верстака. — Что, если это не баг, а фича? Машинка, которая работает, пока ты не наблюдаешь процесс? Которая шьёт интуитивно?

Руки двигались сами. Я не думал. Я чувствовал.

Прикрепил лезвия ножниц по бокам — тёмно-графитовые, острые — они будут разрезать аргументы, разделять логику и абсурд, чтобы сшить их заново.

Добавил шкалу линейки вдоль основания — стальную пластину с точнейшими градуировками — она будет измерять расстояние между причиной и следствием, между разрывом и целостностью.

Вставил пружины весов в механизм — серебристо-серые спирали — они дадут натяжение, упругость, способность возвращаться к форме.

И наконец, протянул нить от катушки через иголку.

Нить из чистой логики — светящаяся слабым серебристым светом, переливающаяся оттенками от почти белого до серого. Иголка абсолютной точности — блестящая, холодная, идеальная.

Вместе они создадут шов, который соединит несоединимое.

Я работал час. Может, два. Время текло странно, будто мир затаил дыхание, наблюдая. За окном серо-синее небо медленно темнело, приобретая более глубокие оттенки графитового.

Профессор Силлогизм стоял молча, не мешая. Иногда подавал инструмент. Иногда придерживал деталь. Но в основном просто смотрел, и в его серых глазах было что-то, чего я не видел раньше.

Удивление.

Наконец я вставил последнюю деталь — крошечный маховик от весов, тёмно-серого металла — и отступил.

На верстаке лежала швейная машинка.

Странная, асимметричная, составленная из несочетаемых частей. Стрелка компаса торчала как носик — серебристая. Шестерёнки часов вращались сами по себе, хотя их никто не заводил — стальные, блестящие. Лезвия ножниц поблёскивали по бокам — графитовые, острые. Шкала линейки светилась тусклым светом вдоль основания. Иголка дрожала, словно живая — серебристо-серая, идеально тонкая.

Вся конструкция переливалась оттенками серого — от почти белого до глубокого чёрного — создавая игру света и тени на металлических поверхностях.

Это было... красиво.

Не в смысле «правильно». В смысле «целостно». Все детали, которые провалились по отдельности, вместе создали что-то работающее.

— Боже мой, — прошептал профессор Силлогизм. — Это... это алогично. Это не должно работать. Но оно...

— Существует, — закончил я. — Потому что творчество не подчиняется правилам. Творчество создаёт правила.

Я осторожно взял машинку. Она была тёплой (единственная тёплая вещь в этом холодном сером мире), вибрировала слегка, словно мурлыкала.

— Пора проверить.

* * *

Мы вернулись к фонтану.

Он всё ещё бил из дыры, но теперь это был не джем и не молоко. Теперь это были... буквы. Россыпи букв всех оттенков серого — от серо-белого до угольно-чёрного — вылетающих из разлома, кружащихся в воздухе, падающих на землю и исчезающих.

Украденные слова.

Я подошёл к краю дыры, держа швейную машинку.

— Что вы собираетесь делать? — профессор стоял позади, вместе с группой других учёных — все в различных оттенках серых костюмов.

— Зашить, — ответил я просто.

Опустился на колени рядом с разломом. Поставил машинку на светло-серый мрамор. Взялся за маховик — холодный металл графитового оттенка.

И начал крутить.

Машинка ожила.

Иголка задвигалась — вверх-вниз, вверх-вниз — с невероятной скоростью, оставляя серебристый след в воздухе. Нить из чистой логики потянулась, блестя светло-серым светом. Лезвия ножниц щёлкали, разрезая границу между мирами. Шкала линейки светилась слабым свечением, измеряя расстояние до целостности.

Я направил иголку к краю разлома.

И она вошла в ткань реальности, как в обычную материю.

Шьём.

Стежок. Ещё один. Ещё.

Нить соединяла края разлома, стягивала их, латала дыру. Медленно. Методично. Стежок за стежком. Серебристая нить образовывала узор на фоне серого мира — единственная яркая, почти светящаяся линия.

Фонтан забурлил, словно сопротивляясь. Буквы посыпались сильнее — серые, тёмно-серые, чёрные — образуя слова, фразы, крики:

«НЕТ»

«ОСТАНОВИ»

«Я ДОЛЖЕН»

«СЛОВА НУЖНЫ»

«СПАСТИ»

Но я не останавливался.

Крутил маховик. Шил. Соединял.

И думал.

Думал о том, что творчество — это не создание из ничего. Это пересоздание. Взять то, что есть — слова, идеи, детали — и соединить по-новому. Найти связь там, где её не было.

Увидеть целое в разрозненных частях.

Любой автор берёт горку букв алфавита и создаёт бесконечность историй.

Любой изобретатель берёт металл, дерево, стекло и создаёт то, чего не существовало.

Творчество — это видеть возможности.

И ещё — творчество — это принимать несовершенство.

Эти детали провалились, потому что стремились к абсолюту. Но я не стремился. Я просто делал. Не идеально. Но достаточно. Не безупречно. Но оно работало.

И в этом несовершенстве была сила.

Последний стежок.

Я провёл иголку через край разлома, связал концы серебристой нити узлом.

И разлом закрылся.

Не моментально. Медленно, будто затягивающаяся рана. Края сползались, уменьшая дыру. Фонтан слабел, буквы падали реже.

Наконец остался только крошечный шрам в воздухе — тонкая серебристая линия шва, единственная яркая деталь в монохромном мире.

Тишина.

Я сидел на коленях, держа швейную машинку, и тяжело дышал. Лапы дрожали.

Но разлом был закрыт.

— Невероятно, — прошептал профессор Силлогизм, подходя ближе. Его серое лицо выражало изумление. — Вы... вы зашили реальность. Это алогично. Это невозможно. Это...

— Сработало, — закончил я, поднимаясь. — Потому что иногда невозможное — это просто то, что никто не пробовал.

Шрам в воздухе мерцал серебристым светом, но держался. Слова больше не утекали.

Разлом залатан.

Я убрал швейную машинку во внутренний карман (она уменьшилась сама, подстраиваясь под пространство — полезная особенность магических артефактов).

Достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.

Вторая точка — «Мир Безупречной Логики» — светилась слабым серебристым светом вместо обычного зелёного (здесь даже цвет подтверждения был серым).

Выполнено.

Третья точка пульсировала более тёмным оттенком: «Мир Циклического Времени. Спиральная Башня.»

Под надписью появился новый текст:

«Портал откроется на месте залатанного разлома. Произнесите парадокс. Войдите в спираль.»

Я подошёл к шраму в воздухе. Коснулся его лапой. Серебристая линия была тёплой, живой — единственная тёплая вещь в холодном сером мире.

И произнёс:

— Этот шов одновременно начало и конец. Он закрывает прошлое и открывает будущее.

Он соединяет разорванное и разделяет связанное.

Шрам вспыхнул ярким серебристым светом.

Раскрылся.

И превратился в портал — спиральный, закрученный, вращающийся против часовой стрелки, сияющий всеми оттенками серого от почти белого до глубокого чёрного.

— Спасибо, — сказал я, оборачиваясь к профессору Силлогизму. — За помощь. За детали. За... веру.

— Спасибо вам, — профессор снял очки с серыми линзами, протёр их. — Вы показали нам, что логика — не единственный путь. Что творчество... тоже имеет силу.

Я кивнул, поправил монокль, одёрнул плащ.

И шагнул в спираль.

Мир закрутился, завертелся, серые оттенки смешались в калейдоскоп, время сжалось и растянулось одновременно.

И я оказался там, где вчера было завтра, а завтра было сегодня.

В Мире Циклического Времени.

Дело Мадам Цитаты. Глава третья.

В которой герой попадает на Ярмарку, торгуется абсурдом и находит послание от мёртвого автора

Глава третья. В которой герой попадает на Ярмарку, торгуется абсурдом и находит послание от мёртвого автора, изображение №1

Ярмарка Абсурда встретила меня ударом по всем органам чувств одновременно.

Я шагнул из портала — мир вывернулся наизнанку, реальность хрустнула, как сухарик — и внезапно оказался посреди... хаоса.

Нет, не хаоса. Хаос подразумевает отсутствие порядка. Здесь же был особый порядок. Абсурдный. Нелогичный. Но безусловно существующий.

Я стоял на площади, вымощенной разноцветной брусчаткой. Вернее, брусчатка считала себ разноцветной, хотя все камни были серыми. Но каждый из них настаивал на своём оттенке с таким упрямством, что в конце концов начинал его излучать. Синий камень под моей левой лапой тихонько гудел на ноте ми-бемоль.

Вокруг площади громоздились здания. Если это можно было назвать зданиями.

Одно было построено из застывшего тумана. Другое — из воспоминаний о кирпичах (не из самих кирпичей, а именно из воспоминаний). Третье вообще отказывалось существовать в трёх измерениях и периодически становилось плоским, как театральная декорация, а потом снова обретало объём.

Небо над головой было... я не уверен, что это было небо. Скорее, концепция неба. Голубое, но не совсем. С облаками, которые двигались в разные стороны одновременно. Солнце висело справа, но тени падали слева, и это никого не смущало.

Воздух пах корицей, старыми книгами, морем и почему-то арбузом. Все запахи одновременно, но не смешиваясь.

А люди...

Вернее, не люди. Существа.

Ярмарка кишела ими.

Антропоморфный жираф в цилиндре продавал «бутылки с эхом вчерашнего дождя». Трёхголовая кошка (все три головы спорили друг с другом о цене) предлагала «воспоминания о вещах, которые никогда не происходили». Существо, которое одновременно было и ящерицей, и стопкой книг, и запахом лаванды, торговало «тенями от несуществующих деревьев».

Повсюду были вывески. Их было слишком много, они налезали друг на друга, спорили за место, меняли текст на ходу:

«ЛАВКА ПРОТИВОРЕЧИЙ — Мы открыты, когда закрыты»

«МАГАЗИН НЕВОЗМОЖНОГО — Только для тех, кто не верит»

«БАНК ПАРАДОКСОВ — Возьмите кредит на то, что у вас уже есть!»

«БИРЖА НЕЛЕПОСТЕЙ — Курс здравого смысла упал до нуля!»

Шум стоял невообразимый. Торговцы выкрикивали предложения, покупатели торговались, где-то играла музыка (три оркестра одновременно, каждый в своём ритме), звенели колокольчики, хлопали крылья, скрипели телеги.

Я стоял, ошеломлённо вращая головой, и пытался осмыслить происходящее.

— Первый раз на Ярмарке, милорд? — раздалось рядом.

Я вздрогнул и обернулся.

Передо мной стоял... крот? Да, определённо крот. Антропоморфный, в жилетке и с моноклем (хороший вкус!), опирающийся на трость. Шерсть седая, морда добродушная, глаза за стёклами монокля мудрые и чуть насмешливые.

— Да, — признался я, поправляя свой монокль в ответ. — Впервые. И несколько... ошеломлён.

— Нормальная реакция, — кивнул крот. — Все поначалу ошеломлены. Потом привыкают. Или сходят с ума. Второе случается реже, чем думают. — Он протянул лапу. — Мортимер Молсворт, гид по Ярмарке. К вашим услугам.

— Реджинальд Фоксворт Третий, — я пожал лапу. — Библиотекарь.

— Библиотекарь! — Мортимер просиял. — Превосходно! Значит, вы человек... вернее, лис... культурный. Понимаете ценность знаний. Не то что эти варвары, которые приходят за «бутылками с криками прошлого года» или «носками, которые всегда тёплые, но никогда не существовали». — Он фыркнул. — Что привело вас на Ярмарку, мистер Фоксворт?

Я достал Книгу Будущих Подвигов из внутреннего кармана. Открыл на странице с картой. Точка «Ярмарка Абсурда» светилась слабым серебристым светом, а под ней мерцала надпись: «Подготовка».

— Мне нужны... припасы, — сказал я осторожно. — Зефирки. Розовые. Много. И, возможно, что-то ещё полезное для путешествия между мирами.

Мортимер заглянул в книгу, присвистнул:

— О-о-о. Книга Будущих Подвигов. Том... — он прищурился, — две тысячи четыреста семнадцатый? Внушительно. Значит, вы не просто турист. Вы на задании.

— Против моей воли, — пробормотал я. — Но да.

— Самые интересные задания всегда против воли, — философски заметил крот. — Ну что ж, мистер Фоксворт. Зефирки — это к мадам Сахарине, торговке сладостями. А «что-то полезное» — это вам к старому Корвусу в лавку «Забытые Ненужные Вещи». Но сначала вопрос.

Он посмотрел на меня внимательно:

— У вас есть чем платить?

Я замер.

Чем платить.

Я даже не подумал об этом. У меня были... что у меня было? Несколько золотых монет в кошельке, оставшихся с прошлого путешествия. Но что-то подсказывало, что на Ярмарке Абсурда обычные деньги не работают.

— Э-э-э...

Мортимер вздохнул:

— Так и знал. Новички всегда забывают. На Ярмарке, мистер Фоксворт, валюта особая. Мы торгуем абсурдом.

— Абсурдом?

— Абсурдными историями. Абсурдными предметами. Абсурдными идеями. Чем нелепее, тем ценнее. — Он постучал тростью по брусчатке. — Например, вон тот господин с головой в виде аквариума — он только что купил вечный календарь на вчера, расплатившись историей о том, как его бабушка выиграла в шахматы у собственной тени. Очень ценная история. Тень обиделась и ушла, теперь он без тени.

Я моргнул:

— Он правда без тени?

— Разумеется. Абсурд на Ярмарке имеет свойство становиться реальностью. Будьте осторожны с тем, что рассказываете. — Мортимер прищурился. — Но вы библиотекарь. У вас наверняка есть абсурдные истории. У всех библиотекарей есть.

У меня было.

Два столетия работы с книгами, магией и читателями породили коллекцию совершенно невероятных историй. Вопрос был — какую рассказать?

— У меня есть, — сказал я медленно. — Но как я узнаю, что она достаточно абсурдна? Что она... ценная?

— Если история заставит торговца рассмеяться, поёжиться или задуматься о природе реальности — она ценная, — объяснил Мортимер. — Если торговец начнёт спорить, почему это невозможно, — она очень ценная. Если торговец потребует доказательств — вы богач.

Я кивнул, убирая Книгу Будущих Подвигов обратно в карман:

— Понятно. Тогда... веди меня к мадам Сахарине.

* * *

Лавка «Сладкие Противоречия» располагалась в здании, которое одновременно было пряничным домиком и готическим собором. Стены из марципана соседствовали с витражами из карамели. Дверь была украшена барельефами из шоколада, изображающими сцены, которые менялись, пока на них смотришь — то это было чаепитие, то битва драконов, то просто абстрактные узоры.

Над дверью висела вывеска из застывшего мёда:

«СЛАДКИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ»

«Мадам Сахарина, кондитер»

«Продаём сладости, которых не существует, и существующие сладости, которых быть не должно»

Мортимер толкнул дверь, и колокольчик звякнул мелодией, которая пахла ванилью.

Внутри было... уютно.

Неожиданно уютно для лавки в мире абсурда. Деревянные полки, уставленные банками, коробками, корзинами. Всё было аккуратно, чисто, с этикетками, выведенными каллиграфическим почерком. Пахло сахаром, карамелью, мятой и чем-то фруктовым.

За прилавком стояла пожилая мышь. Серая шерсть, круглые очки, передник в цветочек, добродушная улыбка. Она что-то насыпала в бумажный пакет и завязывала его ленточкой.

— Мортимер! — она просияла. — Привёл клиента? Хороший мальчик. Держи. — Она протянула ему конфету (которая была одновременно красной и синей, не фиолетовой, не полосатой, а именно каюрасной и синей, словно вы смотрите через стерео очки, поочерёдно закрывая то левый, то правый глаз).

Мортимер принял конфету с поклоном:

— Мадам Сахарина, позвольте представить — мистер Реджинальд Фоксворт Третий, библиотекарь. Ему нужны зефирки. Розовые. Много.

Мадам Сахарина посмотрела на меня поверх очков. Глаза были умными, острыми, несмотря на добродушную внешность.

— Зефирки, говоришь? Розовые? — Она задумалась. — У меня есть зефирки розовые, которые на самом деле белые, но считают себя розовыми. Есть зефирки розовые, которые розовые только по вторникам. Есть зефирки, которые розовые, пока на них не смотришь. Какие именно вам нужны, молодой человек?

Я поправил монокль:

— Мне нужны зефирки, которые розовые всегда, независимо от обстоятельств, и которые при этом... существуют в обычной реальности. Я путешествую между мирами, и мне нужны припасы, которые не исчезнут, не изменят цвет и не превратятся в философскую концепцию.

— Ах, практичный клиент! — мадам Сахарина всплеснула лапками. — Как редко! Обычно приходят за «зефирками из снов» или «зефирками, которые помнят вкус детства». А ты хочешь просто... розовые зефирки. Которые работают.

— Именно, — подтвердил я. — У вас есть такие?

— Конечно есть. — Она полезла под прилавок и вытащила большую стеклянную банку. Внутри были зефирки — идеально розовые, пухлые, аппетитные. Обычные. Нормальные. Почти скучные на фоне всего безумия вокруг. — Вот. «Зефирки Разумных Ожиданий». Розовые, сладкие, съедобные, стабильные во всех известных реальностях. Скучные, но надёжные.

Я уставился на банку с таким облегчением, что чуть не всплакнул:

— Сколько?

— Одна хорошая абсурдная история, — сказала мадам Сахарина. — Про библиотеки, книги, читателей. Мне нравятся такие истории. И она должна быть правдой. Я чувствую ложь за километр, милорд.

Правдивая абсурдная история про библиотеку.

У меня их было сотни.

Я обдумал варианты. История про читателя, который вернул книгу через сто лет и потребовал компенсацию за испорченное настроение? История про том, который исчезал из каталога каждую полночь? История про...

Нет. Я знал, какую рассказать.

Я сделал глубокий вдох:

— Однажды, — начал я, — ко мне в библиотеку пришёл читатель. Антропоморфная черепаха, пожилая, в очках. Попросила книгу. Я спросил, какую. Она сказала: «Ту, которую я прочту завтра».

Мадам Сахарина наклонила голову, заинтересованно.

— Я объяснил, — продолжал я, — что не могу выдать книгу, которую она прочтёт завтра, потому что не знаю, какую она выберет. Она посмотрела на меня с огромным терпением и повторила: «Ту, которую я прочту завтра». Мы спорили двадцать минут. Я предлагал каталог. Она качала головой. Я предлагал жанры. Она повторяла: «Ту, которую я прочту завтра».

— И что ты сделал? — спросила мадам Сахарина, чуть улыбаясь.

— Я закрыл глаза, — признался я, — подошёл к полке наугад, вытащил первую попавшуюся книгу и отдал ей. Она взяла, кивнула с видом «наконец-то ты понял» и ушла. На следующий день она вернулась, вернула книгу и сказала: «Спасибо. Это была именно та книга, которую я прочла вчера».

Тишина.

Мортимер тихонько хихикнул.

Мадам Сахарина смотрела на меня несколько секунд, потом медленно кивнула:

— Хорошая история. Правдивая. Абсурдная. И в ней есть... мудрость. — Она взяла банку с зефирками, пересыпала их в холщовый мешочек и протянула мне. — Держи. Этого хватит на месяц путешествий. А если будешь экономить — на два.

Я принял мешочек с благоговением:

— Благодарю.

— И вот ещё, — она достала маленький бумажный свёрток. — Возьми. Бесплатно. «Конфеты Ясности». Когда запутаешься, съешь одну. Поможет увидеть суть.

Я взял свёрток, растроганный:

— Вы очень добры, мадам.

— Я просто стара и помню, каково быть молодым и растерянным, — она похлопала меня по лапе. — Удачи тебе, библиотекарь. Что бы ты ни искал — найди. Что бы ни защищал — сохрани.

Я поклонился и вышел из лавки, крепко сжимая мешочек с зефирками.

Первая задача выполнена.

* * *

— Теперь к Корвусу, — сказал Мортимер, ведя меня по узким улочкам Ярмарки. — Старый ворон странный, даже по меркам этого места. Но если кому-то нужна вещь полезная и необычная — это к нему.

Мы петляли между лавками. Миновали «Магазин Завтра» (торговал вещами, которые будут изобретены через сто лет), «Аукцион Сожалений» (продавали возможность переиграть прошлые решения), «Лотерею Обещаний» (главный приз — обещание, которое точно сдержат).

Наконец остановились перед невзрачной лавкой в конце переулка.

Здание было... старым. Настоящим старым, не магическим. Серое дерево, покосившаяся дверь, выцветшая вывеска:

«ЗАБЫТЫЕ НЕНУЖНЫЕ ВЕЩИ»

«Корвус, антиквар»

«Покупаю и продаю то, что больше никому не нужно»

— Вот здесь, — Мортимер кивнул на дверь. — Я здесь подожду. У меня с Корвусом... философские разногласия.

— О чём? — не удержался я.

— О том, существует ли время, — невозмутимо ответил крот. — Он говорит, что нет. Я говорю, что да. Мы не разговариваем третье столетие.

Я решил не уточнять и толкнул дверь.

Колокольчик каркнул. Буквально каркнул, как ворон.

Внутри было темно, пыльно и тесно. Лавка была забита вещами. Книгами, шкатулками, часами, зеркалами, картинами, статуэтками, лампами, посудой, инструментами. Всё это громоздилось на полках, висело на стенах, стояло на полу, свисало с потолка.

И пахло... временем. Старыми вещами. Забытыми историями.

— Клиент, — прокаркал голос из глубины лавки.

Из-за шкафа вышел ворон.

Антропоморфный, высокий, худой, в чёрном сюртуке, который видел лучшие дни. Перья седые на концах. Глаза — жёлтые, умные, древние. В клюве он держал трубку (не зажжённую).

— Библиотекарь, — констатировал он, оглядывая меня. — Лис. Путешествует. Ищет что-то конкретное или просто смотрит?

— Конкретное, — ответил я. — Мне сказали, у вас есть вещи... полезные для путешествий между мирами.

— Всё, что у меня есть, полезно, — Корвус прошёлся вдоль полок, перебирая предметы. — Вопрос в том, полезно для чего. Компас, который показывает на то, что ты потерял? Зонт, который защищает от времени? Перчатки, которые позволяют держать воспоминания?

Я задумался. Всё это звучало соблазнительно, но...

— У вас есть что-то, что помогает с книгами? — спросил я. — Я библиотекарь. Мне нужно что-то, что поможет понять тексты, найти информацию, расшифровать...

Корвус остановился. Повернул голову (на полные сто восемьдесят градусов, что было жутковато).

— Закладка, — сказал он просто.

— Простите?

— Закладка. — Он полез на верхнюю полку, разгребая хлам. — Где-то здесь была... ага!

Он вытащил старую книгу. Потрёпанную, в коричневом переплёте, без названия на обложке. Страницы пожелтевшие, пахнущие плесенью.

И между страниц торчала закладка.

Тонкая, шёлковая, тёмно-синего цвета, с золотой вышитой каймой. На ней была вышита надпись на латыни: «Verba volant, scripta manent» — «Слова улетают, написанное остаётся».

Корвус протянул мне книгу:

— Вот. Закладка Вечного Чтения. Магический артефакт. Вставь её в любую книгу — она расскажет тебе всё о книге. Умеет говорить. Любит цитировать. Привязывается к книге, пока её не вытащишь.

Я взял книгу осторожно. Закладка была тёплой на ощупь, словно живая.

— Она... говорит?

— Конечно говорит, — фыркнул Корвус. — Ты думаешь, я продаю обычные закладки? Вытащи её. Она покажет сама.

Я аккуратно вытащил закладку из книги.

И она заговорила.

Голос был тонким, мелодичным, слегка педантичным:

— «В этой книге триста сорок две страницы. Автор не указан. Год издания — тысяча восемьсот двадцать третий. Жанр — дневник. Последняя запись сделана зимой. Автор писал о потере. О Рождестве. О духах.»

Я замер:

— О духах?

— «Да. О Рождественских духах. Записи фрагментарны. Но есть одна интересная страница. Хотите, процитирую?»

— Да, — выдохнул я.

Закладка помолчала, словно листая невидимые страницы памяти, потом прочла:

— «А что, если Эбенезер Скрудж победил духов Рождества?»

Мир вокруг словно замер.

Я уставился на закладку:

— Что?

— «Это единственная строчка на странице сто двадцать семь. Остальное размыто. Но внизу есть подпись.»

— Какая? — прошептал я, хотя уже знал ответ.

— «Чарльз Диккенс. Реджинальду Третьему.»

Книга выпала из моих лап.

Я стоял, не в силах пошевелиться, и в голове кричало только одно:

«Диккенс. Знал. Обо мне. Написал. Мне. Послание.

«Что, если Скрудж победил духов Рождества?»

Пожиратель Слов. Дух Рождества. Скрудж.

Это было связано. Как-то. Каким-то невозможным образом.

Корвус поднял книгу с пола, отряхнул:

— Интересная реакция. Значит, это важно?

— Да, — я сглотнул. — Очень. Я... я могу купить закладку? И книгу?

— Закладку — да. Книгу — бесплатно. — Корвус протянул мне оба предмета. — Она всё равно никому, кроме тебя, не нужна. Твоё имя на ней. Твоя судьба.

— Чем платить? — я схватился за карман, доставая... что? Что можно предложить за артефакт, который знает всё о книгах?

— У тебя есть что-то абсурдное? — Корвус прищурился. — Предмет. Не история. Предмет.

Я лихорадочно обшарил карманы. Монокли — нет, они нужны. Блокноты — нет. Перья — нет. Что у меня было абсурдного?

И тут я вспомнил.

Полез в самый дальний карман плаща и вытащил... лампочку.

Обычную стеклянную лампочку. Но внутри неё, вместо нити накаливания, была крошечная звёздочка, мерцающая темнотой. Лампочка вечной ночи. Подарок от одного чудаковатого изобретателя, которому я когда-то помог найти книгу по алхимии.

— Лампочка вечной ночи, — сказал я. — Даёт свет, который делает темнее. Абсурдно?

Корвус взял лампочку, повертел:

— Очень. Сделка.

Мы обменялись предметами.

Я сунул закладку в книгу обратно (она тихонько прошелестела: «Спасибо. Приятно снова быть полезной»), а книгу — во внутренний карман, рядом с Книгой Будущих Подвигов.

— Удачи, библиотекарь, — сказал Корвус, провожая меня к двери. — И помни: не всё, что написано, правда. Но всё, что забыто, когда-то было важным.

Я вышел из лавки в задумчивости.

Мортимер ждал снаружи:

— Нашёл, что искал?

— Да, — пробормотал я. — И намного больше, чем ожидал.

* * *

Мы вернулись на центральную площадь. Я остановился, доставая Книгу Будущих Подвигов. Открыл на странице с картой. Первая точка — «Ярмарка Абсурда» — теперь светилась зелёным. Выполнено.

Вторая точка пульсировала: «Мир Безупречной Логики».

— Спасибо за помощь, Мортимер, — я протянул лапу кроту. — Вы очень помогли.

— Пожалуйста, — крот пожал лапу. — Возвращайся, если выживешь. Хорошие библиотекари редкость.

Я усмехнулся:

— Постараюсь выжить. Хотя бы ради того, чтобы вернуть Диккенсу его «Большие надежды».

Открыл Книгу на странице со второй точкой. Под названием «Мир Безупречной Логики» появился текст:

«Для активации портала произнесите вслух утверждение, которое логически непротиворечиво, но эмоционально абсурдно.»

Я задумался.

Логически непротиворечиво, но эмоционально абсурдно.

И произнёс:

— Я, Реджинальд Фоксворт Третий, библиотекарь, добровольно отправляюсь спасать мир от существа, которое пожирает слова, используя только чай, зефирки и педантичность.

Воздух треснул.

Портал открылся — идеально круглый, светящийся холодным белым светом, геометрически выверенный.

Я шагнул внутрь.

Ярмарка Абсурда исчезла.

И я оказался в мире, где даже безумие подчинялось строгим правилам.

Дело Мадам Цитаты. Глава вторая. В которой обнаруживается пропажа, появляется журнал, а герой собирается в путь против воли

Я проснулся от тишины.

Это звучит абсурдно, я знаю. Но после того как провёл два столетия в библиотеке, начинаешь различать качество тишины. Есть тишина уютная — когда за окном идёт снег, огонь потрескивает в камине, а ты читаешь хорошую книгу. Есть тишина напряжённая — перед грозой, когда даже птицы замолкают. Есть тишина пустая — когда понимаешь, что остался совершенно один.

А утром во вторник меня разбудила тишина неправильная.

Я открыл глаза, уставившись в потолок своей спальни. Метель кончилась — это было очевидно. Никакого воя ветра, никакого стука снега по стёклам. Только абсолютная, кристальная тишина зимнего утра.

Слишком кристальная.

Я сел в постели, потянулся к прикроватному столику за монoклем — рука автоматически нащупала холодное стекло — и водрузил его на место. Мир обрёл чёткость.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах тонкими золотыми лезвиями, разрезая полумрак спальни на аккуратные полосы. Пыль танцевала в лучах. Часы на каминной полке показывали восемь утра — приличное время для пробуждения после ночи, полной драматических спасений замёрзших коллег.

Мадам Цитата.

Я вскочил с кровати — одеяло полетело на пол, тапочки едва успел нацепить — и выбежал в коридор. Гостевая комната была в противоположном конце, рядом с восточным крылом библиотеки. Я промчался по коридору, оранжевый халат развевался за спиной как плащ (да, у меня оранжевый шёлковый халат; у каждого уважающего себя библиотекаря должен быть соответствующий гардероб).

Дверь гостевой была приоткрыта.

Я толкнул её, влетел внутрь и замер.

Комната была пуста.

Постель аккуратно заправлена. Плед сложен на краю кровати — мой оранжевый плащ лежал сверху, тщательно выглаженный. На подушке — запасные очки, которые я дал ей вчера. Камин холодный, угли давно погасли. На прикроватном столике — пустая чашка из-под чая и тарелка, на которой осталась только одна крошка печенья.

Никаких следов мадам Цитаты.

— Мадам? — позвал я негромко, хотя прекрасно понимал бесполезность этого жеста. — Мадам Цитата?

Тишина.

Я подошёл к окну. Утреннее солнце било в глаза — я прищурился, поднёс руку козырьком. За окном был идеальный зимний пейзаж: белоснежные сугробы, искрящиеся на солнце, голые ветви деревьев, покрытые инеем, чистое голубое небо. Ни следа вчерашней бури.

И ни следа кошки-библиотекаря.

Я уже собирался отойти, когда заметил это.

На стекле, с внутренней стороны, тонким слоем инея была выведена надпись. Буквы были изящными, каллиграфическими — явно лапа того, кто провёл жизнь, работая с текстами.

«Благодарю за тепло. Извини за книгу, это идея Морриган. Ищи в Книге Будущих Подвигов. Удачи, лис. «Поэзия — высшая форма существования языка.» — И. Бродский»

Я перечитал три раза.

Потом ещё раз.

Потом медленно опустил монокль — он повис на цепочке — и потёр переносицу.

— Извини за книгу? — пробормотал я вслух. — Какую книгу? За что извиняться? Причем тут Морриган?

Дурное предчувствие закралось в душу холодным червём.

Я развернулся и побежал вниз.

Библиотека встретила меня утренним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Пыль всё ещё висела в воздухе после вчерашнего вторжения метели — я не успел убрать. Бумаги, которые сорвало ветром, всё ещё валялись на полу. Камин холодный. Моё кресло стояло перед ним, рядом лежали подушки и плед, которыми я укрывал мадам Цитату.

А на подлокотнике кресла, там, где вчера вечером лежала книга...

Книга была.

Но не та.

Я медленно подошёл ближе. Сердце стучало громче, чем следовало.

Вчера вечером здесь лежали «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Издание 1861 года. Первое издание, том первый, с иллюстрациями. Одна из жемчужин моей коллекции. Книга, которую я берёг, которую открывал только чистыми лапами, которую...

Которой больше не было.

Вместо неё на подлокотнике лежал журнал.

Не книга. Журнал. Потрёпанный, в кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета, с застёжкой сбоку. На обложке золотым тиснением выведено:

«КНИГА БУДУЩИХ ПОДВИГОВ»

«Реестр героических деяний, свершений и попыток оных»

«Том MMCDXVII»

Я уставился на журнал.

Потом на пустое место, где должен был лежать Диккенс.

Потом снова на журнал.

— Морриган, — прошипел я сквозь зубы. — Клянусь всеми полками Александрийской библиотеки, если с книгой что-нибудь случится, я...

Я не закончил угрозу, потому что не знал, что именно я сделаю. Морриган была антропоморфной совой ростом под два с половиной метра, мастером временной магии и моим другом. А друзьям не угрожают. Даже когда они крадут первые издания Диккенса.

Я схватил журнал. Он был неожиданно тяжёлым — не физически, а как-то метафизически. Словно в руках оказался груз ответственности, а не просто книга.

Присел в кресло. Расстегнул застёжку. Открыл.

Первая страница была заполнена аккуратным канцелярским почерком — явно не рукописным, а как будто напечатанным, но столетия назад:

«Сей журнал предназначен для регистрации подвигов, совершаемых избранными героями во благо миров, времён и реальностей. Каждая запись заверяется Хранителем Реестра, да пребудет с ним терпение. Вносить правки запрещено. Жаловаться бесполезно. Возврату и обмену не подлежит.»

Я перевернул страницу.

И обнаружил список.

Длинный, очень длинный список. Имена. Подвиги. Результаты.

Я пробежал глазами несколько записей:

* * *

Запись № 347

Имя: Геракл, сын Зевса

Подвиг: Побрить Немейского Льва, а тоту него блохи

Метод: Бритва и мыло

Результат: ПРОВАЛЕН (лев мёртв, был задушен в приступе гнева)

Примечание: Герой настаивает на том, что подвиг совершён. Хранитель не согласен. Спор продолжается третье тысячелетие.

* * *

Запись № 512

Имя: Тесей, сын Эгея

Подвиг: Выйти из лабиринта Минотавра

Метод: Картография и ориентирование на местности

Результат: УСПЕШЕН (но сомнительный — использовал подсказку)

Примечание: Минотавр убит. Ариадна брошена. Отец покончил с собой. Герой явно не понял задание.

* * *

Запись № 1089

Имя: Одиссей, царь Итаки

Подвиг: Вернуться домой

Метод: Морское дело и навигация

Результат: УСПЕШЕН (но с задержкой в двадцать лет)

Примечание: По пути потерял всю команду. Сомнительный успех.

* * *

Я листал дальше. Имена мелькали — некоторые узнавал, большинство нет. Жанна д'Арк, результат: «провален — сожжена». Дон Кихот, результат: «провален — ветряные мельницы оказались ветряными мельницами». Кто-то по имени Фродо Бэггинс, результат: «успешен, но с утратой пальца».

Страница за страницей. Век за веком. Тысячи имён.

И наконец, почти в самом конце журнала, я нашёл последнюю запись.

Свежую.

Чернила ещё блестели.

* * *

Запись № 5347

Имя: Реджинальд Фоксворт III, библиотекарь

Подвиг: Остановить Пожирателя Слов

Метод: —

Результат: —

Примечание: Герой не был предупреждён. Герой не давал согласия. Возврата всё равно нет.

Дополнение от мадам Цитаты (запись несанкционированная, но Хранитель закрыл глаза): Реджинальд, ты обещал. Прости за книгу — она вернётся, когда ты вернёшься. Карта на следующей странице. Удачи. Ты нам нужен.

* * *

Я сидел, уставившись на запись, и во рту пересохло.

«Ты нам нужен.»

Я медленно перевернул страницу.

И обнаружил карту.

Не обычную карту — не географическую, не топографическую. Это была карта связей. Пять точек, соединённых линиями, которые светились слабым серебристым светом прямо на странице. Точки пульсировали — медленно, ритмично, как удары сердца.

Под каждой точкой была подпись:

1. Ярмарка Абсурда — Биржа Нелепостей, Банк Парадоксов

Статус: Истончение слабое. Подготовка.

2. Мир Безупречной Логики — Академия Причин и Следствий

Статус: Истончение среднее. ПЕРВАЯ ЦЕЛЬ.

3. Мир Циклического Времени — Спиральная Башня

Статус: Истончение сильное. ВТОРАЯ ЦЕЛЬ.

4. □ □ □ — [данные удалены]

Статус: Истончение критическое. ТРЕТЬЯ ЦЕЛЬ.

5. ??? — координаты на данный момент недоступны, обратитесь позже.

Статус: Истончение катастрофическое. ФИНАЛЬНАЯ ЦЕЛЬ.

Под картой, мелким шрифтом:

Пожиратель Слов проникает через трещины между мирами. В каждой точке истончения необходимо «залатать» разрыв. Метод определяется на месте. Удачи. Вам понадобится.

P.S. Захватите чай. Путешествие будет долгим.

Я закрыл журнал.

Открыл снова.

Перечитал.

Закрыл опять.

Сидел минуту в полной тишине, глядя на холодный камин.

Потом медленно, очень медленно, театрально упал навзничь в кресле, запрокинув голову и раскинув лапы.

— Нет, — сказал я потолку. — Нет и нет! Я не герой. Я библиотекарь. Библиотекарь! Моя работа — каталогизировать, сохранять, изредка читать вслух. Не путешествовать по мирам, латая дыры в реальности!

Потолок молчал. Потолки редко бывают хорошими собеседниками.

— У меня нет квалификации, — продолжал я, обращаясь к люстре. — Нет подготовки. Что я должен делать? Если у кого-то из читающих есть инструкция по латанию дыр в реальности — сейчас самое время поделиться! Наклеить магический пластырь? Прочитать заклинание? Станцевать ритуальный танец?

Люстра тоже хранила многозначительное молчание.

— И потом, — я сел, хватая журнал, — посмотри на эту историю успеха! Геракл — провал. Тесей — сомнительно. Одиссей — потерял всю команду! Жанна д'Арк сожжена! Это не реестр героев, это реестр катастроф!

Я захлопнул журнал и швырнул его на стол.

Он шлёпнулся с глухим стуком.

Я скрестил лапы на груди.

— Не пойду.

Тишина.

— Серьёзно. Не пойду.

За окном пропела птица.

— У меня есть библиотека. Обязанности. График каталогизации. Во вторник я должен проверять восточное крыло на предмет сырости!

Ветер шевельнул занавеску.

Я сидел, упрямо глядя в окно, и пытался убедить себя, что действительно могу отказаться.

Но проблема была в том, что я обещал.

Вчера вечером, у камина, держа замёрзшую кошку, говорящую только цитатами, я поклялся. Поклялся, что ни одна книга не станет пустой, пока я жив. Что я не позволю Пожирателю уничтожить слова.

А Реджинальд Фоксворт III, как бы ни было это старомодно, держал обещания.

Даже глупые.

Даже опасные.

Даже когда отчаянно не хотелось.

— Проклятье, — пробормотал я, хватая журнал обратно. — Проклятье, проклятье, проклятье.

Я поднялся, сжимая Книгу Будущих Подвигов под мышкой, и направился к лестнице.

Если уж придёться отправляться спасать язык от мистического монстра, то хотя бы с должной подготовкой.

* * *

На сборы ушло два часа.

Два часа методичного, педантичного составления списков, упаковки и перепаковки, а также периодического бормотания «это безумие» и я слишком стар для приключений» (что было ложью — двести лет ничто для лиса в самом расцвете сил).

Я начал с главного: достал свой дорожный сундук из кладовой. Тяжёлый, обитый кожей, с латунными застёжками и защитными рунами по краям. Морриган подарила его после Дела Украденных Вторников со словами: «Ты явно будешь путешествовать ещё. Тебя тянет на неприятности, лис.»

Я тогда возразил.

Сейчас молча признал её правоту.

Сундук я поставил посреди библиотеки и начал заполнять.

Первое и главное: чай.

Я спустился в кухню и открыл шкаф с чайными припасами. Полки ломились от жестяных коробок, каждая с этикеткой моим почерком: «Эрл Грей, сбор 1823», «Дарджилинг первого сбора», «Лапсанг Сушонг копчёный»...

Но главное сокровище стояло на верхней полке.

Я потянулся, встав на цыпочки (проклятые высокие полки), и аккуратно снял его.

Чайник.

Небольшой, медный, с изящным носиком и деревянной ручкой. На боку выгравирована надпись изящным курсивом:

«Целую клювиком, твоя Морриган»

Бесконечный чайник Эрл Грея.

Подарок от Морриган после того, как я помог вернуть вторники в Город Между-Часами. Магический артефакт, способный производить неограниченное количество идеально заваренного чая с бергамотом. Температура всегда идеальная. Вкус безупречный. Никогда не кончается.

Для библиотекаря-лиса это было как Экскалибур для короля Артура.

Я провёл лапой по гравировке, и что-то тёплое шевельнулось в груди. Морриган. Интересно, как она сейчас? Пытается ли остановить Пожирателя? Или уже сдалась, понимая, что без слов даже время бесполезно?

— Держись, сова, — пробормотал я. — Я иду. Медленно, с жалобами, но иду.

Я упаковал чайник в мягкую ткань и осторожно уложил в сундук.

Второе: зефирки.

Вернее, их отсутствие.

Я открыл хрустальную вазочку на кухне — пусто. Вчера я опустошил запасы, давая зефир мадам Цитате с чаем. Резервная банка в кладовой — тоже пуста (закончилась на прошлой неделе, я не успел пополнить).

Проблема.

Серьёзная проблема.

Путешествие без зефира было немыслимым. Это как идти в бой без оружия. Как открывать книгу грязными руками. Как...

Я остановил поток сравнений и задумался.

Ярмарка Абсурда.

Первая точка на карте. Было написано «Подготовка». Биржа Нелепостей. Банк Парадоксов.

Если где-то в мультивселенной и можно обменять абсурд на зефирки, то именно там.

План сложился сам собой: сначала заехать на Ярмарку, затовариться зефиром (и, возможно, другими полезными вещами), потом отправляться латать истончения.

Логично. Практично. По-библиотекарски.

Я кивнул сам себе и продолжил сборы.

Третье: блокноты, перья, чернила.

Три блокнота в кожаных обложках — один для заметок, один для зарисовок, один запасной. Шесть перьев (гусиных, старомодных, но надёжных). Два флакона чернил — чёрные и красные для важных пометок.

Четвёртое: запасные монокли.

Три штуки в футлярах. Монокли имели привычку слетать и разбиваться в самый неподходящий момент.

Пятое: одежда.

Я поднялся в спальню и открыл гардероб. Запасной оранжевый шёлковый плащ висел на вешалке, плюс тот что мадам Цитата вернула выглаженным. Я провёл по ткани лапой. Шёлк прохладный, гладкий, слегка отливающий на свету.

Плащ был частью меня. Двести лет я носил плащи. Этот например видел радости и печали, победы и поражения, бесчисленные чашки чая и горы прочитанных книг. Потому, что запасной.

Если я иду спасать слова, то в оранжевом плаще.

Я накинул плащ на плечи — ткань легла привычно, уютно. Застегнул брошь у горла — серебряную, в форме раскрытой книги.

Затем добавил в сундук: запасную рубашку, жилет, тёплые перчатки, шарф (шерстяной, тёмно-оранжевый), носки (три пары).

Шестое: книги.

Нельзя путешествовать без книг. Это было бы варварством.

Я выбрал три тома:

«Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла, с автографом автора — на случай, если реальность совсем поедет

«Сто лет одиночества» Маркеса — для напоминания, что бывает и хуже

«Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса — тысяча страниц, хватит надолго

Седьмое: Книга Будущих Подвигов.

Я взял журнал, ещё раз перелистал. Карта по-прежнему светилась. Пять точек. Пять миров. Пять истончений.

Уложил журнал поверх всего остального.

Закрыл сундук. Застегнул застёжки. Произнёс активационное слово «bibliotheca» — сундук вспыхнул слабым светом и уменьшился до размера портсигара.

Магия — удобная штука.

Я сунул сундук во внутренний карман плаща.

Осмотрелся по библиотеке. Всё на своих местах. Окна закрыты. Камин холодный. Книги на полках стоят ровными рядами, корешки поблёскивают в утреннем свете.

Мой дом.

Моё убежище.

И я покидал его, чтобы спасти слова в других мирах.

— Ты идиот, Реджинальд, — сказал я себе вслух. — Абсолютный, стопроцентный идиот.

Но идиот, держащий обещания.

Я подошёл к книжной полке, где стояли «Несуществующие Города» Игнатиуса Скроллиуса — книга-портал, через которую я попал в Город Между-Часами в прошлый раз.

Вынул том. Открыл на странице с описанием Ярмарки Абсурда.

(Да, конечно там была глава о Ярмарке. В книге о несуществующих городах должно быть всё.)

Текст мерцал, буквы переплетались, формируя узоры. Страница начала светиться.

Воздух перед книгой задрожал, исказился, и медленно начал формироваться портал — круглое отверстие в реальности, через которое виднелось что-то яркое, шумное, хаотичное.

Музыка. Голоса. Запах специй, металла и чего-то сладкого.

Ярмарка Абсурда.

Я сделал глубокий вдох.

Выдох.

Поправил монокль.

Одёрнул плащ.

Шагнул в портал.

Мир перевернулся, закрутился, сжался в точку и взорвался калейдоскопом красок.

А потом я стоял посреди Ярмарки, и кто-то пытался продать мне "гарантированно бывшее будущее по цене настоящего".

Приключение началось.

Хотел я того или нет.

Дело Мадам Цитаты. Глава первая. В которой метель приносит гостью, а тишина оказывается зловещей

Метель началась во вторник.

Я отметил это с некоторым удовлетворением — вторники, как известно, теперь имеют обыкновение существовать стабильно, и каждый новый вторник был маленьким личным триумфом. После того как пришлось буквально воскрешать их из небытия, я относился к этому дню недели с особым трепетом. Вторник означал, что время течёт правильно, что Элиас Темпус исправно заводит Городские Часы, что мир на своём месте.

Снег повалил около полудня — сначала робко, отдельными снежинками, а к вечеру превратился в настоящую бурю. Хлопья размером с блюдце кружились в безумном танце, ветер завывал в трубе, словно недовольный призрак, а мир за окнами западного крыла моей библиотеки превратился в сплошную белую мглу.

Я устроился в своём любимом кресле — малиновом бархатном, стёртом до розового в некоторых местах, с подлокотниками, исцарапанными когтями за долгие годы эмоционального чтения. Камин пылал жарко, отбрасывая оранжевые блики на корешки книг. На столике рядом стоял поднос с серебряным чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровой чашкой и — разумеется — хрустальной вазочкой с зефирками.

Розовыми. Только розовыми.

В руках у меня был том Диккенса — "Большие надежды", издание 1861 года, с пожелтевшими страницами и лёгким запахом ванили, который приобретают старые книги. Пип только что встретил странную мисс Хэвишем в её доме-призраке, и я, как всегда, сочувствовал мальчику. Дома с привидениями и эксцентричными женщинами в свадебных платьях никогда не предвещали ничего хорошего.

Я отхлебнул чаю — идеальная температура, как раз начал остывать до того состояния, когда можно пить, не обжигаясь, но ещё достаточно горячий, чтобы согревать. Отправил в рот зефирку. Перевернул страницу.

Где-то далеко ухала сова — обычная, не антропоморфная, просто птица, недовольная погодой. Часы на каминной полке отсчитывали секунды размеренным тиканьем. Огонь потрескивал, выбрасывая искры.

Идеальный вечер для библиотекаря.

За два столетия существования я научился ценить такие вечера. Тишина, книги, чай, метель за окном. Никаких приключений, никаких исчезающих дней недели, никаких путешествий в параллельные миры. Только я, Диккенс и уверенность в том, что завтра утром мир будет таким же, каким был сегодня.

Я допил чай и потянулся к чайнику, чтобы налить ещё.

И замер.

За окном что-то стукнуло.

Не ветка, сорвавшаяся под тяжестью снега. Не ставня, которую сорвало ветром. Стук. Целенаправленный. Настойчивый. Три раза подряд.

Я поднял голову, прислушиваясь. Метель выла. Огонь шипел. Часы тикали.

Снова стук. Три удара. Тук-тук-тук.

Я отложил книгу, аккуратно вложив закладку — варварство загибать уголки страниц — и поправил монокль. Подошёл к окну. Стекло было покрыто узорами изморози, сквозь которые виднелась только белая пелена метели.

Я протёр стекло рукавом плаща — оранжевый шёлк оставил влажный след — и заглянул наружу.

На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидела кошка.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Это была не обычная кошка. Я узнал бы этот серый дымчатый мех, эти очки в тонкой оправе, это строгое библиотечное платье викторианской эпохи где угодно.

— Мадам Цитата?!

Сердце ухнуло вниз. Кошка сидела неподвижно, покрытая снегом и льдом, платье было разорвано в нескольких местах, очки треснуты, а из-за стекла на меня смотрели огромные янтарные глаза, полные отчаяния.

Я рванул к окну, сбивая на ходу вазочку с зефирками — они покатились по полу, но мне было наплевать. Сдёрнул засов, распахнул створку.

Ледяной ветер ворвался в библиотеку с рёвом разъярённого зверя. Снег закружился внутри, залетая на книги, на стол, на пол. Бумаги сорвало со стола — они понеслись по комнате белыми птицами. Пламя в камине вспыхнуло сильнее от притока воздуха.

А мадам Цитата, библиотекарь из Города Между-Часами, существо, состоящее из чужих слов, медленно — очень медленно — наклонилась вперёд и рухнула с подоконника прямо мне в лапы.

Она была холодной.

Не просто холодной — ледяной. Смертельно холодной. Температуры, при которой не выживают. Мех покрыт инеем, который хрустел под пальцами. Лапы безжизненно повисли. Тело было жёстким, словно она уже начала замерзать насмерть.

— Нет-нет-нет, — бормотал я, захлопывая окно свободной лапой. — Держитесь. Держитесь, мадам. Всё будет хорошо. Клянусь всеми библиотеками мира, всё будет хорошо.

Я прижал её к груди — она была такой лёгкой, слишком лёгкой, словно половина её веса осталась там, в метели — и бросился к камину. Упал на колени перед огнём, всё ещё держа её на руках.

Она не шевелилась. Не открывала глаза. Только губы беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Дыхание — едва различимое, поверхностное.

— Говори со мной, — я гладил её по голове, пытаясь растереть замёрзшие уши. — Процитируй что-нибудь. Кого угодно. Буцефала, если надо. Только не молчи.

Никакого ответа.

Я осторожно снял с неё очки — одна линза была разбита вдребезги, оправа погнута. Отложил их на стол. Начал стягивать мокрое платье — оно прилипло к меху, пропитанное ледяной водой. Пальцы дрожали. Платье было разорвано в нескольких местах, словно она продиралась сквозь что-то острое.

Сквозь что она шла? Как долго? И главное — зачем?

Я снял свой оранжевый плащ — единственное тёплое, что было под рукой — и завернул её в шёлк. Подвинул ближе к огню, но не вплотную. Резкий перепад температур мог быть опасен, это я знал. Нужно отогревать постепенно.

Её тело дрожало. Мелкая, частая дрожь — хороший знак. Значит, организм ещё борется.

— Вот так, — бормотал я, продолжая растирать лапы, уши, разминать застывшие мышцы. — Борись. Ты существо из слов, а слова не умирают так просто. Они выживают. Передаются. Помнятся.

Дрожь не утихала.

Я вскочил, метнулся на кухню. Вскипятил воду — чайник свистнул истерично. Заварил чай, обычный чёрный, крепкий. Добавил щедрую ложку мёда, щепотку имбиря, каплю бренди из запасов для особых случаев. Это определённо был особый случай.

Вернулся к камину. Мадам Цитата всё ещё дрожала, завёрнутая в оранжевый шёлк. Губы по-прежнему шевелились беззвучно.

Я опустился рядом, приподнял её голову, подставив свою лапу, и поднёс чашку к губам:

— Пей. Медленно. По глоточку. Не торопись.

Она сделала крошечный глоток. Закашлялась — слабо, но это был звук, первый звук с момента, как я нашёл её. Ещё глоток. Кашель. Ещё.

Постепенно дыхание начало выравниваться. Дрожь становилась менее интенсивной.

Я сидел, держа её и чашку, периодически поднося чай к её губам. Огонь грел. Часы тикали — прошло десять минут, двадцать, полчаса. За окном метель бушевала с прежней силой, но здесь, у камина, было тепло и почти безопасно.

Наконец дрожь утихла совсем. Дыхание стало ровным, глубоким. Тело расслабилось.

Мадам Цитата открыла глаза.

Огромные, янтарные, усталые — но живые. Она посмотрела на меня. На камин. На библиотеку вокруг. На чашку в моих лапах.

Губы шевельнулись. Голос прозвучал хрипло, еле слышно, но это был голос:

— «Наверное, нет. Не так, как люди, которые всю жизнь прожили в одном месте. Но мы будем немного дома во многих местах». Джудит Керр, «Когда Гитлер украл розового кролика».

Я выдохнул с таким облегчением, что чуть не уронил чашку.

— Добро пожаловать домой, мадам, — сказал я, и голос предательски дрожал. — Хотя технически это мой дом, но... детали. Сейчас вы дома. В безопасности.

Я помог ей сесть, подложил подушки с дивана. Накрыл пледом — тяжёлым, шерстяным, который обычно использовал для чтения в особо холодные ночи. Налил ещё чаю.

Она пила медленно, обхватив чашку обеими лапами, словно боялась, что её отнимут. Я ждал молча, давая время прийти в себя. Подбросил дров в камин. Собрал разлетевшиеся по комнате бумаги. Закрыл «Большие надежды» — Диккенс подождёт.

Наконец мадам Цитата допила чай. Поставила чашку с тихим звоном. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Что случилось? — спросил я тихо, садясь напротив. — Почему вы здесь? Как вы нашли дорогу через границу миров в такую метель?

Она молчала несколько секунд, подбирая слова. Вернее — цитаты.

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Евангелие от Иоанна, глава первая, стих первый.

Я нахмурился:

— Слово?

Она кивнула.

— «Каждое слово — как ненужное пятно на тишине и небытии». Сэмюэл Беккет.

— Что-то случилось со словами? В Городе Между-Часами?

Ещё один кивок. Медленный. Тяжёлый. Закрытыми глазами.

— «Слово мертво, когда произнесено, говорят одни. А я говорю, оно только начинает жить в тот день». Эмили Дикинсон.

Холодок пробежал по спине, и это не имело ничего общего с открытым окном или метелью.

— Интересно… — я задумался, доставая блокнот и карандаш. Старая привычка библиотекаря — записывать важное. — Ты имеешь ввиду, что слова становятся ничем?

— «By the pricking of my thumbs, something wicked this way comes». Уильям Шекспир, "Макбет", акт четвёртый. — Она открыла глаза и взяв у меня ручку написала. — «Книги пустеют. Люди немеют.»

Я начал писать запасной ручкой, рука двигалась автоматически:

«Слова исчезают. Книги. Речь.»

— С какого момента? — спросил я. — Когда это началось?

— «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле». Анна Ахматова, тысяча девятьсот семнадцатый год. — Она посмотрела мне в глаза. — «Это прекрасно — уничтожать слова. Главный мусор скопился, конечно, в глаголах и прилагательных». Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый».

Она говорила медленно, с паузами, словно каждое слово давалось с трудом.

— «Неужели вам непонятно, что задача новояза — сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным — для него не останется слов». Тоже Оруэлл.

Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.

— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.

Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.

— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.

— «Новояз — единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается». Всё тот же Оруэлл. — Она дрожала снова, но теперь не от холода. — «Узнала я, как опадают лица, как из-под век выглядывает страх». Ахматова, "Реквием".

Она дрожала снова, но теперь не от холода.

— А книги? — я сжал карандаш так сильно, что он чуть не треснул. — Что с книгами?

Мадам Цитата посмотрела мне прямо в глаза:

— «А я молчу — я тридцать лет молчу. Молчание арктическими льдами стоит вокруг бессчётными ночами». Ахматова, седьмая северная элегия. — Она помолчала и взяв листок написала. — «Страницы становятся пустыми. Белыми. Как будто никогда ничего не было написано».

Я почувствовал, как желудок сжимается. Книги без слов. Пустые страницы. Это было... это было хуже смерти. Хуже забвения. Это было уничтожение самой сути.

— Библиотека Вечной Субботы? — прошептал я.

— «Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — не читать их». Рэй Брэдбери. — Она закрыла глаза, написав еще строчку. — «Мёртвая. Тысячи книг. Все пусты. Я спряталась. Видела это. Видела его».

— Его?

— «У него нет имени. Или слишком много имён. — Почерк Мадам цитаты исказился от страха. — Мы называем его... Пожиратель Слов».

Пожиратель Слов.

Я записал, подчеркнул дважды.

— Что это? Как оно выглядит?

Мадам Цитата обхватила себя лапами:

— «Нечто без формы, тени без цвета, мышцы без силы, жест без движенья». Томас Стернз Элиот, "Полые люди", тысяча девятьсот двадцать пятый год. — Голос дрожал. — «Между идеей и повседневностью, между помыслом и поступком — падает Тень». Тот же Элиот.

Молчание. Только треск огня и вой метели.

— А вы? — я посмотрел на неё. — Почему вы не пострадали?

— «Кроме цитат, нам уже ничего не осталось. Наш язык — система цитат». Хорхе Луис Борхес, "Утопия усталого человека". — Она печально улыбнулась. — «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает». Осип Мандельштам, "Разговор о Данте".

— «Но даже я начинаю забывать». — Она сжала лапы, написав эту строчку. — «Какая боль — искать потерянное слово». Мандельштам.

— Нет, — я схватил её лапу. — Не скоро. Мы что-нибудь придумаем.

— «Мы?» — она подняла бровь, и в этом жесте была тень прежней иронии.

— Разумеется, «мы», — я выпрямился, оранжевый плащ... вернее, его отсутствие напомнило о себе. Плащ был на ней. Я сидел в одной викторианской рубашке. — Вы думали, я позволю какому-то... Пожирателю... уничтожать слова? Книги? Сам язык?

Я встал. Голос повысился сам собой:

— Я библиотекарь, мадам Цитата. Два столетия я храню книги. Оберегаю слова. И если какое-то существо из теней думает, что может просто взять и сожрать содержимое литературы...

Я сжал кулаки.

— ...то оно жестоко, жестоко ошибается.

Мадам Цитата смотрела на меня снизу вверх. Потом, впервые за весь вечер, слабо улыбнулась:

— «Друг познаётся в беде». Квинт Энний, римский поэт, цитируется у Марка Туллия Цицерона в трактате «О дружбе».

— Именно, — я сел обратно, взял блокнот. — Теперь расскажите всё по порядку. Где оно появляется? Когда? Есть ли паттерн? Пострадали ли конкретные книги или случайные? Люди теряют речь одновременно или постепенно?

Она рассказывала и писала. Я записывал и уточнял. Страница за страницей. Каждая деталь. Каждое наблюдение.

Пожиратель появлялся ночью. Всегда ночью. Первым пострадала Библиотека Вечной Субботы — то, что осталось от неё после Дела Украденных Вторников. Потом книжные магазины. Потом частные коллекции. Потом школы.

Люди теряли речь постепенно. Сначала редкие слова. Потом обычные. Некоторые уже не могли говорить вообще.

Морриган пыталась остановить его. Элиас пытался. Все пытались.

Но как остановить то, что не имеет формы? Что питается самой сутью языка?

К тому моменту, как она закончила, часы на камине показывали полночь. Метель всё ещё бушевала. Огонь догорал.

— Почему вы пришли именно ко мне? — спросил я.

Мадам Цитата посмотрела на меня долгим взглядом и написала:

— «Потому что ты вернул вторники. Подружился с Коллекционером. Ты...» — пауза, — «...ты библиотекарь, который помнит. Который записывает. А записанное...» — она коснулась моего блокнота, — «...труднее украсть».

Я посмотрел на исписанные страницы. На свой почерк. На слова, зафиксированные чернилами.

— И что нужно сделать?

— «Вернуться. В Город. Найти Пожирателя. Остановить». — Голос стал тверже. — «Всего прочнее на земле — печаль, и долговечней — царственное слово». Ахматова.

За окном что-то грохнуло — ветка, сорванная ветром. Или что-то ещё.

Я посмотрел на свою библиотеку. На тысячи томов на полках. На слова, записанные столетия назад. На наследие, хранящееся здесь.

Представил их пустыми. Белыми. Мёртвыми.

— Когда метель утихнет, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал, — мы отправимся. Вместе. Но сейчас вам нужен сон. Я приготовлю гостевую комнату.

— «Я не могу ответить иначе, как спасибо, и еще раз спасибо, и еще раз спасибо». Уильям Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт третий, сцена третья. Говорит Себастьян.

— В вашем случае, — я помог ей подняться, — благодарность состоит исключительно из слов. Других у вас нет. И мы сохраним их. Каждое. Обещаю.

Я проводил её в гостевую комнату на втором этаже. Растопил камин. Принёс свежее бельё, графин с водой, тарелку с печеньем. Нашёл запасные очки — не идеально подходили, но лучше, чем ничего.

— Спите, — сказал я у двери. — Утром обсудим план.

— «Спокойной ночи, милый принц, и пусть сонмы ангелов поют тебе в покой.». Уильям Шекспир, «Гамлет», акт пятый, сцена вторая. Говорит Горацио.

Я закрыл дверь и спустился обратно в библиотеку.

Камин почти погас. Я подбросил дров, и огонь разгорелся снова. Сел в кресло. Открыл блокнот. Перечитал записи.

Пожиратель Слов. Крадёт язык. Книги пустеют. Люди немеют.

За окном метель выла. Мир снаружи был белым, безмолвным, пустым.

Я посмотрел на полки вокруг. На корешки с названиями. На золотое тиснение букв. На слова, слова, бесконечные слова.

И поклялся себе тихо, в пустоту библиотеки:

Ни одна книга — ни в моём мире, ни в Городе Между-Часами — не станет пустой, пока я жив.

Даже если придётся сразиться с самой тенью.

Даже если придётся отдать последнюю зефирку.

(Хотя с зефирками, может быть, не стоит торопиться. У каждого есть границы.)

Я закрыл блокнот и посмотрел на затухающий огонь.

Завтра начнётся новое дело.

А пока — метель, тишина и спящая кошка-библиотекарь наверху, которая состоит из чужих слов.

И где-то в другом мире существо из теней пожирает язык. Слово за словом. Предложение за предложением.

Пока не останется ничего, кроме молчания

Глава седьмая. В которой слова оказываются сильнее забвения, а время — возвращается

Читать вслух воспоминания — странное занятие.

Мы сидели на мостовой Площади Того, Что Было, втроём, окружённые папками. Морриган читала первой, её голос звучал чётко и ясно в мерцающем воздухе:
— «Вторник, 13 марта, 13:00. Элиас Темпус поднимается на Центральную Башню, чтобы завести Городские Часы. В кармане у него ключ — латунный, с гравировкой "Время течёт, но не забывает". Он вставляет ключ в механизм, поворачивает один раз, дважды, трижды...»

Она запнулась. Посмотрела на Элиаса.

Часовщик сидел, обхватив голову руками. Губы шевелились беззвучно. Потом он поднял взгляд — и в глазах плескались слёзы:
— Я помню, — прошептал он. — Я помню. Я повернул ключ трижды, но механизм... механизм заело. Что-то сломалось внутри. И я испугался. Решил, что починю завтра. Но завтра... завтра вторника уже не было.

Я положил лапу ему на плечо:
— Ты не мог знать.
— Я часовщик! — голос Элиаса сорвался. — Моя работа — следить за временем! И я... я забыл. Просто отложил. И теперь весь город...
— Теперь весь город получит свои вторники обратно, — твёрдо сказала Морриган. — Потому что мы читаем дальше. И ты заведёшь эти часы. Правильно.

Элиас вытер глаза и кивнул. Достал свой блокнот и начал писать крупными буквами: "ЗАВЕСТИ ЧАСЫ. НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ. НИКОГДА."

Я подхватил чтение следующей папки:
— «Вторник, 20 марта, 13:00. На Площади Влюблённых собирается свадьба. Невеста — Джейн Доу, в белом платье с кружевами, сшитым её бабушкой. Жених — Джон Смит, в костюме, который ему чуть велик в плечах. Священник спрашивает: "Согласна ли ты, Джейн..." И в этот момент...»

И в этот момент я услышал всхлип.

Обернулся. К площади подходили люди. Сначала двое, потом пятеро, потом десятки. Они шли, словно во сне, притягиваемые звуком наших голосов. Лица были мокрыми от слёз. Кто-то падал на колени. Кто-то обхватывал друг друга.

Пожилая женщина подошла ближе всех. Присела рядом с нами:
— Джейн... — прошептала она. — Это моя внучка. Джейн. Она должна была выйти замуж. Я помню платье. Я шила его. Но я... я забыла. Как я могла забыть свою внучку?

Морриган бережно коснулась её руки:
— Читайте с нами. Помогите вспомнить.

Женщина взяла одну из папок. Открыла дрожащими руками:
— «...священник спрашивает: "Согласна ли ты, Джейн, взять Джона в мужья?" И Джейн улыбается — той самой улыбкой, от которой солнце кажется тусклым, — и говорит: "Согласна"».

Воздух дрогнул.

Я почувствовал это физически — словно кто-то дёрнул за невидимую нить, проходящую через всё сущее. Швы в реальности затрепетали. Один из них — тонкий, как волос — затянулся. Исчез.
— Это работает, — выдохнул я. — Продолжаем!

Люди подхватили чтение. Каждый брал папку, читал вслух. Имена, события, моменты. Украденные вторники возвращались слово за словом.
«Тимми произносит первое слово: "Мама"»
«Открытие новой библиотеки на Восточной улице, ленточку перерезает мэр»
«Старик Уилсон находит потерянную двадцать лет назад фотографию жены»
«Кошка Мурка рожает пятерых котят, все рыжие»

С каждой прочитанной строкой город оживал. Швы затягивались. Здания, которые висели в воздухе, опускались на место. Пустые пространства заполнялись материей. Люди плакали и смеялись одновременно, вспоминая то, что думали потеряли навсегда.

Мы читали часами. Солнце клонилось к закату. Стопка прочитанных папок росла.

Наконец Морриган прочла последнюю строчку последней папки:
— «Вторник, вчера. 13:00. Город Между-Часами существует. Помнит. Дышит. Живёт».

Она закрыла папку.

Тишина.

Потом — звон. Тихий, едва слышный. Колокольный звон откуда-то сверху.

Я поднял голову и замер.

Над городом, в воздухе, мерцая и дрожа, проявлялся силуэт. Центральная Башня с Часами. Призрачная, полупрозрачная, но существующая.
— Она возвращается, — прошептал Элиас. — Башня возвращается. Но она ещё в Библиотеке. Нам нужно...
— ...забрать её оттуда, — я вскочил на лапы. — Сейчас. Немедленно.

Оранжевая нить всё ещё была привязана к моему запястью. Я потянул — и она натянулась, указывая путь обратно к провалу в центре площади.

Провал был меньше. Гораздо меньше. Размером с люк, а не с собор. Забвение отступало.
— Элиас, — я посмотрел на часовщика. — Только ты можешь забрать башню. Коллекционер сказал. Ты главный часовщик города. Башня — твоя ответственность.

Элиас побледнел:
— Но я... я боюсь забыть снова.
— Не забудешь, — Морриган протянула ему блокнот. — Потому что ты записал. И мы пойдём с тобой.

Мы спустились по лестнице из книг в последний раз. Библиотека Несуществующих выглядела... тише. Спокойнее. Книги больше не вздыхали. Коллекционер не появлялся, но я чувствовал его присутствие.

Башня стояла на полке В, там же, где мы её оставили. Только теперь она светилась изнутри бледным золотым светом.

Элиас подошёл. Протянул руку. Коснулся камня.

И башня... ответила.

Циферблаты вспыхнули. Стрелки дрогнули. Где-то внутри механизмы начали двигаться — медленно, со скрипом, после долгого молчания.
— Возвращайся домой, — прошептал Элиас. — Прости, что забыл тебя. Больше не забуду. Обещаю.

Он поднял башню. Она была тяжёлой — я видел, как напряглись мышцы на его руках — но подъёмной. Мы двинулись обратно к лестнице.
«Лис.»

Я обернулся. В полумраке между стеллажами стоял Коллекционер.
«Ты вернул им память. Это... правильно. Но знай: забвение никогда не уйдёт полностью. Я останусь. Буду собирать то, что люди забывают по своей воле. Мелочи. Несущественности. Но я больше не буду красть.»
— Почему? — спросил я.
«Потому что ты показал мне кое-что важное,» Коллекционер наклонил голову. «Даже абсурдное воспоминание ценно. Даже смешное — важно. Потому что это часть того, кто мы есть. И забирать это силой... неправильно. Я понял.»

Я поклонился:
— Береги мою память об отсутствии чая и зефира. Она дорога мне. Была дорога.
«Сохраню. Обещаю. Теперь иди. У вас мало времени.»
— Времени на что?
«Часы нужно завести ровно в 13:00 вторника. Иначе механизм не запустится. А следующий вторник наступит через...» он посмотрел на свой призрачный карманный хронометр, «...двадцать минут.»

Двадцать минут?!

Мы рванули к лестнице. Элиас прижимал к груди миниатюрную башню, которая с каждой ступенью становилась тяжелее — и больше. Морриган подталкивала его сзади. Я тянул за оранжевую нить.

Поднялись на поверхность. Провал захлопнулся за нами с тихим хлоп.

Площадь была полна людей. Все смотрели вверх, туда, где в воздухе висел призрачный силуэт Центральной Башни — как рентгеновский снимок, показывающий, где она должна стоять.

Элиас поставил миниатюрную башню на землю в самом центре площади, прямо под призраком.
— Что теперь? — спросил он.

Я посмотрел на записи. Перелистал. Нашёл:
— «Центральная Башня была построена на месте первого городского часового магазина. Основание заложено из камня времени — материала, который помнит всё, что когда-либо произошло. Чтобы вернуть башню, нужно положить на это основание символ времени и произнести: "Время помнит"».
— Символ времени? — Морриган оглядела собравшихся. — У кого-нибудь есть часы?

Десятки рук потянулись к карманам. Но Элиас покачал головой:
— Не часы. Символ. Что символизирует время.

Я задумался. Время... время течёт. Время измеряется. Время...
— Песочные часы! — воскликнул кто-то из толпы.
— Водяные часы!
— Календарь!

Элиас качал головой всё сильнее. Потом остановился. Посмотрел на свой блокнот. На исписанные страницы.
— Запись, — прошептал он. — Время — это записи. Память, зафиксированная на бумаге. Всё, что мы записываем, противостоит забвению.

Он вырвал страницу из блокнота — ту самую, где крупными буквами было написано "ЗАВЕСТИ ЧАСЫ. НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ. НИКОГДА." — и положил на землю рядом с миниатюрной башней.
— Время помнит, — сказал он тихо, но твёрдо.

Земля вздрогнула.

Башня — миниатюрная — начала расти. Не взрываясь, не растягиваясь, а просто... становясь больше. Метр. Два. Пять. Десять. Двадцать.

Она росла, камень за камнем проявляясь из воздуха, восстанавливаясь по воспоминаниям города. Готические шпили тянулись к небу. Циферблаты на четырёх сторонах вспыхнули золотым светом. Внутри заработали механизмы — тиканье, щёлканье, звон.

Центральная Башня вернулась.

Люди взорвались аплодисментами и криками. Кто-то плакал. Кто-то обнимал соседей. Пожилая женщина, читавшая с нами, упала на колени и шептала: «Спасибо, спасибо, спасибо...»

Но мы не могли праздновать. Ещё нет.
— Сколько времени? — спросил я.

Морриган посмотрела на циферблат башни:
— 12:58. Две минуты.

Элиас бросился к двери башни. Она открылась легко — словно ждала его. Мы ворвались внутрь.

Внутри была винтовая лестница, уходящая вверх. Мы взлетели по ступеням — Элиас впереди, мы с Морриган за ним. Лапы скользили на каменных ступенях. Оранжевый плащ цеплялся за выступы.

Наверху была комната механизма.

Огромные шестерёнки, размером с меня. Маятники, качающиеся в безмолвии. Пружины, туго свёрнутые. И в центре всего — замочная скважина. Латунная. С гравировкой вокруг: «Время течёт, но не забывает».

Элиас вытащил из кармана ключ. Тот самый латунный ключ, который он держал полтора месяца, не понимая, от чего он.
— 12:59, — объявила Морриган.

Элиас вставил ключ в скважину. Рука дрожала.
— Я завёл бы его тогда, — прошептал он. — Если бы не испугался. Если бы не отложил.
— Но ты заведёшь его сейчас, — я положил лапу на его плечо. — И это то, что важно.
— 13:00, — выдохнула Морриган.

Элиас повернул ключ.

Один раз.

Механизм заскрипел. Шестерёнки начали двигаться. Медленно. Со скрипом.

Дважды.

Маятники качнулись. Пружины натянулись.

Трижды.

Часы ожили.

Тиканье наполнило комнату. Громкое, чёткое, бесконечно надёжное. Стрелки на всех четырёх циферблатах дрогнули и начали двигаться.

13:01.

Из башни ударил колокол. Один раз. Протяжно. Торжественно.

Звук разлился над городом.

И вторники вернулись.

Я почувствовал это — физически почувствовал, как реальность щёлкнула на место. Швы исчезли. Здания встали ровно. Пустоты заполнились. Город Между-Часами стал целым.

Мы спустились из башни. Площадь была полна ликующих людей. Джейн и Джон — молодожёны, которых свадьба была украдена — стояли в обнимку и плакали. Маленький Тимми сидел на руках у матери и лепетал: "Мама, мама, мама". Старик Уилсон разглядывал фотографию жены и улыбался сквозь слёзы.

Морриган обняла меня одним крылом:
— Мы сделали это.
— Мы сделали это, — повторил я и только сейчас почувствовал, как устал. Лапы дрожали. Хвост обмяк. Монокль запотел.

Элиас стоял у подножия башни, гладя камень ладонью:
— Я больше не забуду, — обещал он. — Буду заводить тебя каждый вторник. В 13:00. Всегда.

Часы тикали. Размеренно. Надёжно. Отсчитывая секунды, минуты, часы.

Отсчитывая вторники.

Я достал блокнот. Хотел что-то записать. Но страницы были исписаны вдоль и поперёк. История украденных вторников. История их возвращения.

История о том, как память, зафиксированная словами, оказалась сильнее забвения.

Морриган посмотрела на меня:
— Ты вернёшься?
— Домой? — я подумал о своей библиотеке. О камине. О кресле. О... о чём-то ещё, чего я почему-то не мог вспомнить, но что было важным. — Да. Пора.
— Ты всегда можешь вернуться, — она улыбнулась. — Если вторники снова пропадут.
— Надеюсь, не придётся, — я усмехнулся. — Но, если придётся — я знаю дорогу. И у меня ещё осталась оранжевая нить.

Я размотал нить с запястья. Она вела обратно, к тому месту, где раньше был провал, а теперь была просто мостовая. Но книга "Несуществующие города" всё ещё лежала там, раскрытая на нужной странице.

Портал домой.

Я попрощался с Элиасом (он записал моё имя в блокнот, чтобы не забыть). Обнял Морриган (она пообещала писать, хотя мы оба знали, что это будет только в случае беды).

И шагнул в книгу.

Реальность вывернулась наизнанку.

Я материализовался в своей библиотеке. В западном крыле. Посреди стеллажей. "Несуществующие города" захлопнулась с тихим «хлоп» и затихла на полке.

Тишина.
Запах старых книг.

Пыль в лучах заходящего солнца.

Дом.

Я добрёл до кресла и рухнул в него. Оранжевый плащ был изодран по краю — нить, которую я отпорол, оставила след. Монокль весь грязный. Блокнот был исписан до последней страницы.

Но Город Между-Часами был спасен.

И это, полагаю, стоило одного испорченного плаща.

Я потянулся к столику, где всегда стоял поднос с чаем и...

Стоп.

Я нахмурился. Что-то было не так. Что-то важное. Связанное с чаем. И ещё с чем-то. Но я не мог вспомнить что именно.

Наверное, неважно.

Я налил себе чай с бергамотом — божественный аромат! — и откинулся в кресле.

За окном начинался вечер. А завтра будет новый день.

Может быть, даже вторник.

Зельда Хаотичная. Книга Первая.

Глава 1. День рождения

Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров, Тот-Чьё-Имя-Приносит-Безумие и т.д. и т.п., сидел на своём троне из застывшего времени и нервно барабанил когтями по подлокотнику.

Перед ним в воздухе висело окно наблюдения, сквозь которое он видел кривую избушку в диком лесу. Его избушку. Точнее, избушку его дочери.

Зельде сегодня исполнилось четырнадцать лет.

Ка'азерот прекрасно помнил эту дату. Он помнил каждый её день рождения за последние четырнадцать лет. Помнил, как не мог присутствовать ни на одном из них. Помнил, как оставил её под присмотром старой ведьмы — родной бабушки — потому что Бог Хаоса и Разрушений не мог просто так взять и воспитывать ребёнка, находясь в мире смертных. Это было против всех законов. Против его природы. Против...

Он вздохнул, извергнув небольшое облако фиолетового пламени.

Законы, природа — всё это оказалось не таким уж важным, когда он впервые увидел крошечное существо с его глазами и способностью плакать так громко, что треснул купол тронного зала.

— Босс, вы опять подглядываете, — раздался ленивый голос.

На краю трона материализовался рыжий кот, который когда-то был одним из величайших магов Хаоса, а теперь предпочитал форму наглого домашнего животного.

— Мармелад, — Ка'азерот даже не повернул головы, — я не подглядываю. Я осуществляю наблюдение.

— Конечно-конечно, — кот зевнул. — Просто к вашему сведению, она собирается что-то призвать. Я пытался отговорить, но вы же знаете, какая она упрямая.

— В кого интересно, — пробормотал Лорд Хаоса.

— Мне кажется, в вас, босс.

В этот момент в избушке вспыхнул пентакль, и Ка'азерот выпрямился на троне. Он узнал эти символы. Он узнал это заклинание, потому что сам его написал тысячелетия назад.

— О нет, — прошептал он. — Только не это.

— О да, — Мармелад довольно помахивал хвостом. — «Врата в Первозданный Хаос». Я же говорил, что она способная ученица.

— Она призывает моих ГЕНЕРАЛОВ! На свой день рождения!

— Технически, она не знает, что призывает именно генералов. Она думает, что просто зовёт могущественных существ, чтобы...

Голос Зельды, усиленный заклинанием, прогремел по тронному залу:

— Повелители Хаоса! Порождения тьмы и разрушения! Слуги безумия и... эээ... того самого! Я призываю вас явиться по сему зову!

Ка'азерот зажмурился. Потом открыл глаза и увидел, как три его старших генерала — Кх'аргут, Шепчущая Бездна и И'ктар — материализовались в избушке его дочери в полном боевом обличье.

— СМЕРТНАЯ! — рявкнул Кх'аргут, сотрясая стены избушки. — ЧТО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ РАЗРУШИТЬ?!

Ка'азерот уже начал творить портал, готовясь вмешаться, когда Зельда улыбнулась самой широкой улыбкой и достала поднос с пирожными.

— Хотите чаю?

Повисла мёртвая тишина.

Кх'аргут медленно повернул свою многоглазую голову к Бездне. Бездна посмотрела на И'ктара. Арахнид уставился на девочку всеми восемью глазами.

— Ты... — Кх'аргут попытался снова, его голос дрожал от возмущения, — ты призвала Порождений Первозданного Хаоса, генералов самого Лорда Разрушения, чтобы...

— Отпраздновать мой день рождения! — радостно закончила Зельда. — Мне сегодня четырнадцать! У меня есть эклеры, профитроли, морковный торт и печенье! А ещё лимонад!

Кх'аргут открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.

— Мы. Не. Пьём. ЧАЙ! — прорычал он наконец.

— Мы сеем хаос! — прошелестела Бездна.

— Мы несём разрушение! — прошипел И'ктар.

— МЫ НЕ...

И тут все трое одновременно замерли, уставившись в пространство позади девочки.

Там, в воздухе, проступала тень их Владыки. Огромная, многомерная фигура Ка'азерота, видимая только для его прямых подчинённых. Его лицо было искажено гримасой, которую сложно было описать, но послание было кристально ясным.

Он медленно, очень медленно поднял кулак. Огромный, покрытый чешуёй кулак размером с небольшой дом. И так же медленно показал его генералам, беззвучно шевеля губами: «СА-ДИ-ТЕСЬ. И. ЕШЬ-ТЕ.»

Зельда повернулась, ничего не увидела и снова посмотрела на застывших монстров.

— Что-то не так? — спросила она обеспокоенно.

— НЕТ! — хором выдохнули три генерала.

— Всё... прекрасно, — Кх'аргут медленно сложил свои костяные конечности и опустился на пол рядом со столиком.

— Чудесно, — прошелестела Бездна, оседая туманом на другую сторону.

— Морковный торт — это мой любимый, — солгал И'ктар, принимая подобие сидячего положения.

Зельда просияла.

— Правда? Я так рада! Садитесь поудобнее, сейчас я всё разолью!

Она повернулась к столу, и генералы немедленно посмотрели на призрачную фигуру их Лорда.

«ЗАЧЕМ?!» — беззвучно прорычал Кх'аргут.

Ка'азерот приложил палец к губам, потом указал на девочку и показал жест, который на языке Хаоса означал примерно: «Потому что я так сказал, и если вы испортите ей праздник, я превращу вас в декоративных рыбок.»

— Вот, держите! — Зельда протянула Кх'аргуту чашку размером с напёрсток по сравнению с его лапами. — Осторожно, горячий!

Генерал Хаоса, переживший тысячу битв и уничтоживший сотни миров, осторожно взял чашку двумя когтями и сделал микроскопический глоток.

— Вкусно, — выдавил он.

За спиной Зельды Лорд Хаоса показал большой палец вверх.

Следующие двадцать минут были, пожалуй, самыми странными в долгой жизни генералов.

Зельда щебетала о своей жизни в лесу, о том, как Мармелад учит её магии, о том, как она научилась делать этот торт по рецепту бабушки. Она рассказывала весёлые истории про лесных духов и жаловалась, что гномы постоянно воруют её травы из сада.

А генералы сидели, пили чай из крошечных чашек и пытались выглядеть заинтересованными, постоянно бросая взгляды на нависающую за спиной девочки тень их господина.

Ка'азерот жестикулировал как безумный.

«УЛЫБНИСЬ!» — показывал он Бездне, которая не имела рта.

«СЪЕШЬ ЕЩЁ ОДНО ПИРОЖНОЕ!» — приказывал он Кх'аргуту, у которого до этого момента не было пищеварительной системы.

«СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ ПРИЯТНОЕ!» — махал он И'ктару, который понятия не имел, что говорить четырнадцатилетней девочке.

— ...и вот тогда я поняла, что левитация — это не так просто, как кажется, — Зельда рассмеялась. — Мармелад три дня снимал меня с люстры!

— Это... забавно, — попытался И'ктар.

— А у тебя есть какие-нибудь смешные истории? — спросила Зельда, с любопытством разглядывая арахнида.

И'ктар запаниковал. Его смешные истории обычно включали пожирание врагов и плетение коконов из их внутренностей.

За спиной девочки Лорд Хаоса отчаянно показывал что-то про пауков.

— Я... однажды сплёл паутину, — начал И'ктар медленно, — и... в неё влетела птица. Это было... неожиданно?

Зельда захихикала.

— Бедная птичка! А ты её выпустил?

— Да, — соврал И'ктар, не моргнув и глазом. — Конечно выпустил.

Ка'азерот в своём тронном зале довольно кивнул.

— Вы знаете, — неожиданно сказала Шепчущая Бездна, и её голос прозвучал мягче обычного, — торт действительно очень хороший.

Зельда просияла.

— Правда? Я так старалась! Бабушка научила меня печь, перед тем как... — она замолчала на мгновение, и её улыбка стала чуть грустнее. — Ну, в общем, я рада, что вам нравится.

Что-то изменилось в этот момент. Генералы переглянулись, и их взгляды стали мягче. Перед ними была не просто призывательница. Перед ними было одинокое дитя, которое жило в лесу с котом и пыталось сделать свой день рождения хоть немного праздничным.

Дитя, у которого была аура их Владыки, хотя она, очевидно, понятия об этом не имела.

— Знаешь что, девочка, — Кх'аргут положил свою огромную костяную лапу рядом с ней (но не на неё, он боялся раздавить), — расскажи нам ещё что-нибудь. Как ты научилась магии призыва?

И Зельда рассказала. О том, как находила книги в бабушкиной библиотеке, как Мармелад терпеливо объяснял ей основы, как она практиковалась на маленьких духах, прежде чем решилась на что-то большее.

А генералы слушали. Сначала из страха перед своим Лордом, но постепенно — из искреннего интереса. Её энтузиазм был заразителен. Её радость — чистой. И было что-то трогательное в том, как она гордилась своими маленькими достижениями.

— ...а потом я подумала, — говорила Зельда, угощая И'ктара уже третьим кусочком торта, — что если я смогу призвать могущественных существ, может быть, они станут моими друзьями? Я знаю, это звучит глупо...

— Нет, — неожиданно сказал Кх'аргут, и в его голосе не было обычной угрозы. — Это не глупо.

Зельда посмотрела на него удивлённо.

— Правда?

— Правда, — подтвердила Шепчущая Бездна. — Дружба... это важно. Даже для таких, как мы.

— Особенно для таких, как мы, — добавил И'ктар.

За их спинами тень Ка'азерота застыла. Он больше не жестикулировал, не угрожал. Он просто наблюдал, и если бы кто-то мог разглядеть выражение его лица, то увидел бы там что-то, чего Бог Хаоса не испытывал уже очень давно.

Благодарность.

Остаток вечера прошёл в странной, но тёплой атмосфере. Кх'аргут рассказал (тщательно отредактированную) историю о древнем сражении. Шепчущая Бездна поведала легенду о забытой цивилизации. И'ктар даже показал Зельде, как плести светящиеся паутинные узоры.

Мармелад, который всё это время дремал на подоконнике, иногда открывал один глаз и с усмешкой смотрел в пустоту, где незримо наблюдал его настоящий хозяин.

Когда солнце начало садиться, и пришло время прощаться, Зельда обняла каждого из генералов (насколько это было возможно — Кх'аргута она обняла за ногу, Бездну — за сгусток тумана, а И'ктару просто погладила головогрудь).

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это был лучший день рождения в моей жизни.

Генералы стояли в круге призыва, готовые вернуться в свой мир. Они посмотрели на тень Владыки, ожидая финальных указаний.

Но Ка'азерот лишь кивнул. И в его кивке было всё: благодарность, облегчение, и что-то похожее на гордость.

— Зельда, — Кх'аргут заговорил, прежде чем раствориться, — если тебе когда-нибудь понадобится помощь... просто позови.

— Мы придём, — прошелестела Бездна.

— Всегда, — добавил И'ктар.

Они исчезли в вихре тьмы, оставив только слабый запах серы и корицы.

Зельда стояла посреди пустой комнаты, окружённая остатками праздничного стола, и улыбалась.

— Знаешь, Мармелад, — сказала она коту, — кажется, теперь у меня есть друзья.

— Кажется, так и есть, — промурлыкал Мармелад, и в его голосе слышалась улыбка.

***

В тронном зале Первозданного Хаоса Ка'азерот откинулся на спинку трона и закрыл глаза.

Три его генерала материализовались перед ним и молча встали на одно колено.

— Владыка, — начал Кх'аргут.

— Я знаю, что вы хотите спросить, — Ка'азерот открыл глаза. — И да. Она моя дочь.

Генералы переглянулись.

— Мы... догадались, — тихо сказала Шепчущая Бездна. — Её аура. Её сущность. Она...

— Она не знает, — перебил их Лорд Хаоса. — И не должна узнать. Пока не придёт время.

— Понимаем, Владыка, — И'ктар склонил голову. — Но... разрешите сказать... она замечательная.

Ка'азерот усмехнулся.

— Знаю.

— И торт действительно был хорош, — добавил Кх'аргут.

— И это я тоже знаю, — Владыка Хаоса махнул рукой. — Идите. И... спасибо.

Когда генералы ушли, Ка'азерот снова призвал окно наблюдения. Зельда уже спала, свернувшись калачиком на кровати, а рыжий Мармелад дремал у её ног.

— С днём рождения, малышка, — прошептал Бог Хаоса и Разрушений в пустоту. — Я бы хотел быть там. Но однажды... однажды я смогу.

А пока он будет наблюдать. Защищать из тени. И иногда показывать кулаки своим генералам, если это принесёт его дочери хотя бы немного счастья.

Потому что, как выяснилось, даже Боги Хаоса могут быть отцами. Пусть и не совсем обычными.