The бес-т

Корпоративная экскурсия

В мире, где каждый грех доведён до автоматизма, бесы давно перестали искушать — теперь они оптимизируют. Быстрее, удобнее, без регистрации и смс.

Корпоративная экскурсия
Отчёт о прохождении испытательного срока. Составлен по итогам визита в Центральный офис Ада. Дата: вечность минус один день.

* * *
Экскурсовод — молодой демон без имени, но с бейджиком «СТАЖЁР» — провёл меня через чугунные ворота ровно в девять утра по адскому времени. Часы здесь не работают, но это никого не смущает: опаздывать некуда, всё уже случилось.
— Добро пожаловать в Корпорацию, — сказал он, сверяясь с планшетом. — У нас сегодня экскурсия в первые десять отделов. Постарайтесь не задерживаться в каждом дольше положенного — некоторые из них прилипчивы.

* * *

Отдел первый: Бес Любви
(Отдел сердец и страстей)
Первая дверь была розовой. Это немного настораживало.

За столиком, украшенным гирляндами из бумажных сердец, сидел маленький розовый бес с пером в руке и видом человека, которого только что бросили — причём впервые за последние четыреста лет, и он всё ещё не оправился. На табличке перед ним значилось: «Любовь — это адски серьёзно».
— Приворот? — спросил он, не поднимая глаз.
— Нет, я на экскурсии.
— Все так говорят, — вздохнул он и сделал пометку в деле.
На стене висел прейскурант: приворот, разбитые сердца, сложные отношения, любовные муки, воссоединение душ, ревность и страсть. Рядом — табличка: «Любовь не грех, а испытание». Рядом с табличкой — другая: «Запись по предварительной страсти».

Я заметил на столе две баночки: одна с чёрными чернилами в форме сердца, другая — с красной жидкостью, которая слегка светилась.
— Что в красной? — спросил я.
— Надежда, — ответил он мрачно. — Самое опасное из того, что мы храним.
* * *

Отдел второй: Бес Грамотный
(Отдел языка и смысла)
За следующей дверью пахло старыми книгами и лёгким праведным гневом.

Бес в круглых очках сидел над раскрытым томом и держал перо с таким видом, будто собирался не написать, а вынести приговор. На столе стояла кружка с надписью «ЧЕРНИЛА ПРАВДЫ». Рядом стопка: «Словарь», «Толковый словарь», «Грамматика», «Русский язык» и ещё одна, которую я не успел прочитать, потому что бес поднял глаза.
— Вы написали «ложить» в прошлом отделе? — спросил он.
— Я вообще ничего сегодня не писал.
— Ещё напишете, — сказал он с уверенностью пророка. — Все пишут.
Табличка перед ним гласила: «Пиши грамотно, иначе отправишься переписывать свои грехи 1000 раз».
На стенах висели максимы: «Не знаешь — не стыдно. Не хочешь учиться — стыдно» и «Знание — это сила. Незнание — отговорка».
Я уходил с чувством, что где-то допустил пунктуационную ошибку. Возможно, в самом начале жизни.

* * *

Отдел третий: Бес Культурный
(Отдел прекрасного и возвышенного)
Этот отдел встретил меня звуками невидимого клавесина и запахом свежих роз. Бес сидел прямо, держал чашку чая с таким изяществом, будто демонстрировал постановку запястья для аристократического портрета. У него были усы. Маленькие, ухоженные, совершенно неожиданные.
На столе лежали книги Данте, Гоголя, Шекспира и ноты Баха — и ещё одна книга с тиснением «ИСКУССТВО ВЕЧНО». Рядом стояла мраморная голова, кажется Венеры, с сердечком на шее.— Без культуры, — сообщил бес, не отрываясь от чашки, — высший свет Ада не для вас.
На афише у стены значилось: опера «Кармен», балет «Лебединое озеро», выставка душевных пейзажей. Внизу — «Сегодня в Аду: «Фауст» — вечная классика».
— Обязательно ли всё это смотреть? — спросил я.— Обязательно, — сказал он. — Иначе зачем страдать?

* * *

Отдел четвёртый: Бес Совестный
(Отдел угрызений и напоминаний)
Здесь было темнее. Тише. Бес сидел в глубоком кресле, подпирал щёку лапой и медленно что-то записывал в книгу, которая называлась, судя по обложке, «ВСЁ ПОМНЮ. НИЧЕГО НЕ ПРОЩАЮ».

На столе стояли ещё книги: «Как было не так», «Энциклопедия стыда», «1000 способов чувствовать себя виноватым».

Картотека сбоку была разделена по разделам: вчера, позавчера, давно, очень давно.
— Ваши грешки, — сообщил бес, не поднимая взгляда, — не удаляются.
— Совсем?
— Совсем. — Ответил он, поставив галочку в каком-то деле. — Акция месяца: «Ты опять мог лучше!» — скидка сто процентов на самооценку.
Я почувствовал острое желание извиниться. Перед всеми. Заранее.

«Угрызения — моя работа. Спи спокойно (не дам)» — гласила табличка на его столе.

График мучений на стене показывал: пн, вт, ср, чт, пт, сб, вс, 24/7.

* * *

Отдел пятый: Бес Сильный

(Отдел мощи и воли)
После совестного отдела Бес Сильный казался почти целительным — если бы не смотрел на тебя с видом тренера, который уже знает, что ты сдашься на третьем подходе.
Он сидел за стойкой, выставив руку с согнутым локтем, демонстрируя бицепс примерно с голубиное яйцо. Но делал это с таким достоинством, что возражать не хотелось.
Рекорды отдела на доске: «Поднятие грехов — 1000 кг. Перетаскивание гор — 10 км. Удержание мира — 1 час. Взгляд без страха — ∞».— Слабость не пройдёт, — сказал он вместо приветствия.— А если устал?— «Пот сегодня — сила завтра», — ответил он, кивая на кружку с этой надписью. — Работай над собой каждый день. Слабые души мы тренируем насильно.
Рядом с гантелей 666 кг стоял шейкер. Это почему-то пугало больше всего остального.

* * *

Отдел шестой: Бес Работный
(Отдел поиска смысла в работе — или отговорок от неё)
Бес лежал в кресле с ногами на столе. Он не произнёс ни слова, когда я вошёл. На столе — пончик, бумажный самолётик, стопка папок с надписями «ВАЖНОЕ (потом)», «СРОЧНОЕ (когда-нибудь)», «ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ (никогда)» и «НЕ МОЁ ДЕЛО».

На двери висела табличка: «НЕ БЕСПОКОИТЬ. Идёт важная прокрастинация».
— Вы работаете? — решился спросить я.
— Имитирую деятельность, — поправил он, не открывая глаз. — Это очень тонкая работа.
Мотивация в горшке у стены была подписана: «УМЕРЛА». Часы показывали без пяти полночь — и, кажется, стояли вечность.

«Работа — не волк. Но отдых — святое», — гласила табличка на столе.

Список задач на сегодня включал три пункта: дышать, не сгореть от скуки, ждать пятницу. Первые два были не отмечены.

* * *

Отдел седьмой: Бес Платный(Отдел приёма платежей за все услуги Ада)

Этот бес был в жилетке и с бабочкой. Он держал перед собой карточку с надписью «АДСКАЯ КАРТА» и улыбался — не широко, но достаточно, чтобы стало неуютно.— Способы оплаты, — произнёс он тоном человека, который произносит это в пятисотый раз и находит это всё более приятным: — Грехи, души, наличные, карты, первенцы, кровь можно, но принимаем редко, по особым распоряжениям.

Терминал на столе светился: «ВСТАВЬ ГРЕХ».— Чеки выдаются? — спросил я.— Муки гарантируются без чеков, — ответил он. — Возврат душ не предусмотрен ни при каких обстоятельствах. Акция месяца: «Приведи друга — получи дополнительный срок бесплатно!»

Я не стал уточнять, какой срок имелся в виду.

* * *

Отдел восьмой: Бес ГМО
(Отдел генетически модифицированных отговорок)
Бес был в белом халате. Он держал пробирку с чем-то красным и изучал её с видом учёного, который только что открыл нечто важное — и не уверен, стоило ли.
На полках: гены лени, жадности и отговорок в отдельных колбах. На столе — открытая книга с формулой: «Ложь + Лень + Эго = Идеальная отговорка». Последний эксперимент — «Прокрастинатор обыкновенный», образец №666.
— Побочные эффекты? — спросил я, глядя на документы.
— Привыкание, — ответил он, не отвлекаясь от работы. — Нежелание меняться. Аллергия на правду.
— Звучит знакомо.
— Именно, — сказал он и сделал пометку. — Вы уже пользовались нашими услугами?

Я помотал головой и взглянул на евиз на стене: «Не природа создаёт нас, а мы — природу своих проблем».

В углу стоял горшок с хищными отговорками.
Табличка гласила: «Не кормить после полуночи».

* * *

Отдел девятый: Бес Регистрации и СМС
(Отдел упрощённого доступа в Ад без лишней суеты)
Бес был в худи с черепом. Он держал телефон, на экране которого светилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!» и подмигнул мне, когда я зашел в кабинет.
— Никаких регистраций, — сообщил он бодро. — Никаких СМС, email, анкет. Всё, что нужно — желание попасть в Ад.
— А если желания нет?
— Уже есть, — сказал он и показал на большую красную кнопку. — Просто нажмите.

Инструкция на стене состояла из четырёх шагов: хочешь в Ад — жмёшь кнопку — готово — поздравляем.

Рядом были отзывы клиентов: «Быстро!», «Удобно!», «Без СМС — лучше!» Оценка — четыре звезды из пяти. Пятая, видимо, потерялась в документах.

«Техподдержка не требуется — мы и так знаем, что ты хочешь» — гласила табличка с девизом.

Рядом с кнопкой стояла корзина, полная смятых бумажек: «Регистрация», «Подтвердите email», «Введите код из СМС». Все — перечёркнуты.

* * *

Отдел десятый: Бес Грешный
(Отдел тяжких удовольствий и лёгких падений)
Последняя дверь была тяжелее всех предыдущих вместе взятых.
За ней не было стойки. Был стол для блэкджека, мягкий свет свечей, шампанское в ведёрке со льдом («Слёзы праведников», выдержка 666 лет), и три демоницы с видом людей, которые слышали все оправдания и нашли их восхитительными.
Бес сидел в центре, маленький и невозмутимый, с бокалом в лапе.— А как же правила? — спросил я.— Какие правила, — ответил он без вопросительной интонации.
На доске у стены висел плакат: «Согрешил? Горжусь!»
Список грехов слева был полностью отмечен галочками: чревоугодие, похоть, жадность, гнев, зависть, уныние, гордыня. Под списком лаконичная надпись: «Прошёл на отлично».
Бес предложил услаги: «Искушаю. Соблазняю. Развращаю. Вдохновляю. Довожу до греха. Гарантия: вечность».
— Предупреждаю, — добавил он, кивая на маленькую табличку: — Побочные эффекты: зависимость от удовольствия.

Я посмотрел на карты. На бокал. На свечи.
— И давно вы здесь работаете?
— С самого начала, — сказал он. — Я, собственно, и есть начало.

* * *
Стажёр ждал меня у выхода.
— Ну как? — спросил он, делая пометку в планшете.
— Впечатляет.
— Все так говорят. — Он перелистнул страницу. — Следующая экскурсия через вечность. Распишитесь, пожалуйста.

Я не задумываясь расписался.

Он убрал планшет и добавил, не глядя:
— Добро пожаловать в штат.

Глава одиннадцатая. Пятно на репутации и неожиданный союзник

Запах дыма она почувствовала во сне.
Не сразу — сначала это было просто частью сна, той тревожной деталью, которая бывает, когда спишь слишком чутко. Потом запах стал плотнее, конкретнее, и мозг — кузнечный мозг, натренированный на «что-то горит» за семь лет работы рядом с открытым огнём — сказал: "это не горн".
Она проснулась.
Села.
Принюхалась.
Дым шёл из мастерской.
Стефани встала — быстро, без раздумий, как встают люди, у которых первая реакция отработана до автоматизма. Открыла дверь между жилой частью и мастерской — и увидела, что дверь флигеля горит.
Не вся. Именно дверь — внешняя, деревянная, массивная, та самая, в правом нижнем углу которой она ещё в начале октября увидела ходы древесных жуков. Огонь шёл снаружи — это было видно по тому, как горело: изнутри, с обратной стороны, дерево было ещё целым, только горячим, а снаружи — там, где была щель под дверью — тянуло жаром.
Поджог снаружи.
Стефани смотрела на горящую дверь несколько секунд.
Потом развернулась.
Она не была героем из историй, который бросается тушить огонь голыми руками. Она была кузнецом, и кузнец знает первое правило при пожаре: сначала выноси то, что нельзя потерять, потом думай об остальном.
Инструменты.
Она схватила холщовую сумку — ту самую, из старого фартука, — и начала укладывать. Молотки по размеру. Зубило. Напильники. Малый молоток для тонкой работы. Щипцы. Это заняло ровно столько времени, сколько нужно, чтобы сделать правильно — не торопливо, не небрежно, а правильно, потому что инструмент, брошенный как попало, это инструмент, который потом не найдёшь или придется чинить.
Потом — блокнот. Все блокноты, стопкой, в сумку поверх инструментов.
Потом она посмотрела на наковальни.
Наковальни никуда не денутся. Наковальни — это металл. Металл не горит.
Она взяла сумку, перекинула через плечо и пошла к окну жилой части — тому самому, которое смотрело на восток, на внутренний двор, подальше от горящей двери.
Окно было небольшим.
Стефани была небольшой.
(Сто шестьдесят сантиметров. Ровно. Это иногда бывает удобно.)
Она открыла окно, протиснулась с сумкой, повисла на руках и спрыгнула — невысоко, меньше метра до земли.
Приземлилась.
Выпрямилась.
И только тут поняла, что на ней пижама.
Пижама была тёплой — фланелевая, тёмно-синяя, с маленькими медведями по всему полю. Мама купила перед отъездом. Шапка с медвежьими ушками, соответственно, тоже была на голове — она надела её перед сном и не сняла при эвакуации, потому что в пожар не думаешь о шапке.
Одно медвежье ушко торчало вверх.
Другое как обычно смялось.
Она стояла во внутреннем дворе академии в пижаме с медведями и шапке с ушками, с холщовой сумкой инструментов через плечо, и смотрела на свой флигель, из-под двери которого тянулся дым.
Потом — быстрые шаги, голоса, топот ног по мощёным плитам.
Охрана бежала первой — двое, с фонарями, с тем деловитым видом людей, которых в ночи подняли на пожар и которые уже переключились в рабочий режим. За ними — несколько студентов, которые жили в ближайших корпусах и проснулись от запаха или от шума. За студентами — преподаватель в наспех накинутом плаще.
Потом маги воды.
Их было двое — оба второкурсники, оба явно не до конца проснувшиеся, но дело своё знавшие. Вода пошла острой струей направленно, точно — не просто «полить сверху», а прямо в основание огня, туда, где дерево горело сильнее всего.
Огонь умер быстро.
Минуты три, может четыре — и от пожара осталась только почерневшая дверь, мокрые стены вокруг неё и запах горелого дерева, который Стефани очень хорошо знала и который сейчас пах неправильно. Не горн. Не угли. Что-то другое — смолистое, чужое.
«Намеренно», — подумала она. — «Что-то добавили, чтобы горело лучше».
Она смотрела на дверь.
На то, как горело — снаружи внутрь, с нижней части, с правого угла, где был наибольший след.
— Лютенберг-Фламберг!
Голос был громким и принадлежал декану Зольту — тому самому, который на совещании по поводу флигеля говорил про уставы и пожарную безопасность и был единственным, кто голосовал против дольше всех. Он стоял в трёх метрах от неё в плаще поверх ночной рубашки с выражением человека, который нашёл виновного ещё до начала расследования.
— Это ваша мастерская? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани.
— Горн не погасили?
— Горн я гашу всегда, — сказала Стефани ровно. — Перед сном. Каждый вечер.
— Тем не менее пожар произошёл именно здесь!
— Дверь горела снаружи, — сказала Стефани.
— Что?
— Дверь горела снаружи, — повторила она. — Не изнутри. Я видела, когда проснулась.
Зольт смотрел на неё.
— Это удобное объяснение, — сказал он.
— Это правда, — сказала Стефани.
— Студентка, вы понимаете, что ваша мастерская...
— Посмотрите на след, — сказал голос.
Спокойный. Ровный. Без интонации спора — просто информация.
Стефани обернулась.
Дориан Кассель стоял в двух шагах — в плаще, с тем выражением человека, который пришёл не спорить, а сообщить факт. За ним — никакой свиты. Один.
Зольт посмотрел на него.
— Студент Кассель, это не ваше...
— Посмотрите на след огня, — повторил Кассель, шагнув к двери. — Вот здесь, у правого нижнего угла. Видите распределение? — Он указал рукой — точно, без лишних слов. — Огонь начался здесь и шёл вверх. Если бы источник был внутри — горение шло бы иначе, от внутренней стороны. Здесь — внешняя сторона.
Он помолчал.
— Да, я маг воды, — добавил он. — Но я чувствую, где воды осталось меньше всего. Тут, у правого нижнего угла воды не осталось. Изнутри дерево почти не тронуто, даже жуки-древоточцы внутри выжили.
Зольт смотрел на дверь.
Потом на Касселя.
Потом на Стефани.
Потом снова на дверь.
— Это нужно проверить, — сказал он наконец — не соглашаясь, но уже не обвиняя. — Утром. При свете.
— Разумеется, — сказал Кассель.
Зольт ушёл — с тем видом человека, который не отступил, просто отложил.
Студенты начали расходиться, обсуждая произошедшее. Охранники остались — проверить периметр, убедиться, что больше нечего.
Стефани стояла у флигеля и смотрела на почерневшую дверь.
Потом повернулась к Касселю.
Он всё ещё стоял рядом — один, без свиты, с тем выражением, которое она не умела читать. Не враждебным. Не тем, с которым он смотрел на неё в главном зале в первый день.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — сказал он. — Я просто указал на факт.
— Всё равно спасибо.
Они смотрели друг на друга секунду.
Потом охранник прошёл мимо, и момент прошёл вместе с ним.
— Утром осмотри стены, — сказал Кассель. — До того, как их начнут чистить. Пока след свежий.
Он развернулся и ушёл.
Стефани смотрела ему вслед.
«Интересно», — подумала она.

* * *
Двор опустел.
Стефани вернулась в жилую часть — через то же окно, поставив под него ящик, который нашла у стены. Дверь мастерской изнутри была горячей, но целой. Она её не открывала — пусть остывает. Главное, чтобы петли не повело.
Положила сумку с инструментами на кровать.
Посмотрела на шапку в отражении тёмного стекла — одно ушко вверх, одно вниз. Медвежья мордочка невозмутима.
Сняла шапку. Повесила на гвоздь.
Легла.
Спать не хотелось.
«Правый нижний угол», — думала она. — «Он показал точно. Он видел распределение воды, потому что маг воды. Но он также знал, где смотреть — раньше, чем начал объяснять Зольту. Хотя, я тоже видела то место, там больше сажи и угля. Но он знал, где смотреть».
Она убрала эту мысль в ту же папку, где уже лежал толчок на шпиле. Без выводов. Просто — знать.

* * *
Зарядка прошла в темноте и холоде — октябрь не делал исключений.
Кестер с горном, четыре круга, упражнения. Стефани бежала с утяжеляющими браслетами, которые он принёс ещё в понедельник, — тяжёлые, кожаные, с металлическими вставками, именно то, что нужно для корпуса без риска уронить клинок на однокурсника.
Кассель подошёл к ней сам — на следующий день, после того как все разошлись после зарядки.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он.
— Кассель, — ответила она.
Они шли рядом несколько шагов молча.
— Прошлой ночью, — начал он, — я сказал то, что сказал, не потому что мне было велено.
— Я поняла, — сказала Стефани.
— Нет, — сказал он. — Вы поняли, что я назвал факт. Я говорю о другом. — Пауза. — Меня не заставляли вас защищать. Меня вообще не было рядом ни с каким заданием.
Стефани смотрела вперёд.
— Ты о чем? — спросила она.
Кассель помолчал, внимательно смотря на неё.
Не так, как молчат, когда подбирают слова для лжи. Так, как молчат, когда слова правдивые, но непривычные — когда их говоришь вслух впервые и не вполне уверен, как они прозвучат.
— Мне надоело, — сказал он.
— Что надоело?
— Всё это. — Он остановился. Она тоже. — «Мы великий род». «Нам нужно вернуть величие». «Ты должен помнить, кто твои враги». — Он произнёс это без выражения — не горько, не зло, просто устало. — Я младший сын. Мне это говорят с четырёх лет. Кто наши враги. Что нужно вернуть. Зачем нужно помнить. — Пауза. — Я устал помнить чужое.
Стефани смотрела на него.
На правильное холёное лицо, которое она в первый день прочитала как «самодовольство» — и которое сейчас выглядело просто усталым.
— Первый день, — сказала она.
— Первый день, — согласился он. — Свита, которую приставили родственники. Они ждали, что я... — Он остановился снова. — Я вжился в роль. Это проще, чем объяснять, что ты не хочешь эту роль. — Пауза. — Это была ошибка. То, что я сказал.
— Я тебя ударила.
— Заслуженно.
Стефани смотрела на него ещё секунду.
— Ты знаешь про вражду? — спросила она, вспомнив письмо дедушки.
— Знаю. — Он не удивился вопросу. — Мне рассказывали. Многократно. С подробностями. — Голос у него был ровным, но в ровности этой было что-то похожее на то, как люди говорят о вещах, которые слышали слишком много раз. — Я не разделяю мнение своей семьи о том, что эту вражду нужно продолжать.
— Это смелое заявление.
— Это честное заявление, — поправил он. — Смелости тут немного. Просто — правда.
Стефани думала.
«Толчок на шпиле. Поджог двери. Он знал, где смотреть у двери. И он сейчас стоит здесь, один, без свиты, и говорит мне, что устал от чужой войны.»
Она не знала, верить или нет. Она умела читать металл — цвет, звук, структуру. Людей она читала хуже. Но было что-то в его усталости, что казалось не наигранным — та особая усталость, которая бывает не от труда, а от роли, которую носишь слишком долго.
— Ладно, — сказала она наконец.
— Ладно?
— Ладно, — повторила она. — Я все равно не знаю про эти ваши дрязги. Мне это не интересно. Не враги? Хотя бы пока.
— Пока — это честно, — сказал он, кивнув.
Они разошлись.

Стефани шла умыться перед завтраком и занятиями и думала о том, что «пока» — это слово, которое она в последнее время использует часто. Может, это правильное слово для октября. Октябрь вообще месяц без окончательных решений.

* * *
За завтраком Дара уже знала про пожар — слухи распространялись по академии не хуже пожара.
— Ты в порядке? — спросила она, садясь напротив с тарелкой, в которой еда лежала горкой, да такой, что положить что-то еще уже не было возможности.
— Да, — сказала Стефани. — Дверь обгорела снизу, но цела. Петли не повело. Стены нужно отмыть. Горн цел, инструменты целы.
— Ты вынесла инструменты, — сказал Томас. Не вопрос.
— Первым делом, — сказала Стефани.
— Конечно, — сказал Томас.
Эрик что-то написал.
— Что ты пишешь? — спросила Дара.
— Наблюдение, — сказал Эрик. — Приоритеты при эвакуации коррелируют с ценностной системой. Стефани эвакуировала инструменты и блокноты. Не вещи. Не документы. Инструменты и блокноты.
— Это логично, — сказала Стефани.
— Именно поэтому это ценное наблюдение, — сказал Эрик.

* * *
Первым занятием была география.
Стефани любила географию — тихой, спокойной любовью человека, который знает, что предмет полезен, даже если не всегда понятно немедленно зачем. Преподаватель — немолодая женщина по имени Ора Далт, с картами вместо украшений (буквально — у неё была брошь в форме действующего компаса, и Стефани каждый раз на неё смотрела, когда Ора делала шаг в сторону) — рассказывала сегодня про торговые пути.
Не про войны. Не про границы. Именно про торговые пути — как металл из северных провинций добирается до южных портов, какие горные перевалы работают зимой, а какие закрыты снегом.
Стефани делала пометки.
«Северные провинции — железо и медь. Южные порты — серебро и редкие сплавы. Горный перевал Коссер закрыт с ноября по март. Морской путь в обход — дольше, дороже, но работает круглый год.»
Потом отдельно: «Уточнить — откуда в академию поставляют металл для практических работ. Если с севера — через какой перевал. Если поставки нестабильны зимой — нужен запас».
Дара рядом рисовала маленькие солнышки на полях конспекта.
Томас читал карту с выражением человека, видящего за ней нечто большее, чем линии.
Эрик отмечал что-то про розу ветров в горных районах.

* * *
Потом было травоведение, где Мирна Олдт показывала зимние сборы — какие травы собирают до первого снега, какие после, какие вообще зимой под снегом и как их искать. Стефани записывала про мох-железняк, который рос у рудных жил и который, по словам Мирны Олдт, давал интересные свойства металлу при добавлении в закалочный раствор.
— Это проверено? — спросила Стефани.
— Это из практики старых кузнецов, — сказала Мирна Олдт. — Теории пока нет. Так что, вот тебе занятие — найти истину между теорией, практикой и истиной.
Стефани поставила звёздочку, получив большой мешочек с мхом.

* * *
Артефактика в этот день была другой.
Обычно шла скучная теория. История артефактов, принципы создания, классификация. Стефани каждый раз ставила звёздочку и ждала практики, мечтая собрать какую-нибудь безделушку.
Сегодня преподаватель — Вэнн, куратор Стефани и специалист по артефактному определению — пришёл с деревянным ящиком.
— Сегодня, — сказал он, — вы потрогаете рабочие артефакты.
В зале стало чуть тише.
— Не активируйте, — уточнил Вэнн. — Просто подержите. Почувствуете, как они устроены. — Он открыл ящик. — По одному. Аккуратно.
Первый артефакт — небольшой, размером с кулак, в форме заострённого кристалла в металлической оправе. Вэнн положил его на стол.
— Артефакт воздушной стрелы, — сказал он. — Направленный выброс сжатого воздуха. Дальность — двадцать метров. Сила — достаточная, чтобы сбить человека с ног. — Пауза. — Кто хочет подержать первым?
Первым вызвался Эрик.
Он взял кристалл — осторожно, с той своей методичностью, которая была у него при контакте с чем-то новым. Подержал. Покрутил.
— Я чувствую давление, — сказал он. — Внутри структуры. Как будто там что-то сжато.
— Именно, — сказал Вэнн. — Магия законсервирована внутри. Активируется нажатием на оправу — вот здесь. — Он показал. — Не нажимайте.
— Я не нажимаю, — сказал Эрик. — Я изучаю.
Он записал что-то и вернул артефакт.
Второй артефакт — плоский, круглый, похожий на монету, только в три раза толще. Тёмный металл, без украшений.
— Ментальный кулак, — сказал Вэнн. — Кратковременное подавление сознания. Радиус — два метра. Время действия — несколько секунд. — Пауза. — Не активируйте. Особенно этот. Голова у жертвы будет болеть еще несколько недель.
Томас взял его мгновенно, не дав положить его на стол.
Подержал.
Потом положил очень аккуратно.
— Там чьё-то намерение, — сказал он тихо. — Внутри. Я чувствую.
— Всё верно, — сказал Вэнн. — Артефакты такого типа содержат законсервированное намерение мага, который их создал. Именно поэтому они работают без носителя.
— Без носителя, — повторила Стефани, записав эту фразу в блокнот.
Это было то, что она и так поняла — но слова Вэнна сложили это в окончательную форму.
Без носителя. Без магии.
Третий артефакт — длинный, тонкий, как стилет. Рыжеватый металл, зельда предположила латунь, тёплый на вид.
— Огненная стрела, — сказал Вэнн. — Направленный выброс огня. Дальность — десять метров. Сила — достаточная для серьёзных повреждений. — Он посмотрел на аудиторию. — Это боевой артефакт. В академии хранится в учебных целях.
Дара взяла его.
— Он тёплый, — сказала она.
— Законсервированный огонь, — сказал Вэнн. — Да.
— Я его чувствую, — сказала Дара. — Как будто знакомый, но другой.
Потом артефакты пошли по рядам.
Стефани взяла артефакт воздушной стрелы последней.
Подержала.
Она не чувствовала законсервированного давления — или чувствовала, но не так, как Эрик. Просто — структура. Металлическая оправа с зернистостью, которую она видела сразу. Кристалл внутри с той особой неоднородностью, которая была не дефектом, а намеренным решением — вот здесь более плотно, вот здесь менее, вот здесь граница, на которой что-то держится.
— Вы что-то видите? — спросил Вэнн, с любопытством наблюдавший за ней.
— Структуру, — сказала она. — Как устроено вещество. Не магию внутри — просто материал. И, наверное, где спрятано заклинание в нем.
— Это тоже информация, — сказал он.
Стефани вернула артефакт.
И думала.
«Как же я забыла про артефакты? Артефактом может воспользоваться кто угодно, — думала она. — Без магии. Без особых умений. Нажал — и готово. Артефакт воздушной стрелы — направленный выброс сжатого воздуха. Дальность двадцать метров. Площадка второго шпиля — снизу меньше двадцати метров.
Артефакт огненной стрелы — огонь, десять метров. Дверь флигеля от ближайшего угла двора — около восьми метров.
Кто угодно. В любой момент. С любой точки.»
Список, который она начала в блокноте, только что стал бесполезным.
Потому что в нём мог оказаться кто угодно.

* * *
Фехтование было после обеда.
Стефани пришла раньше всех.
Она проверила клинки — все, по очереди. Не торопясь, с тем вниманием, с которым смотрят на металл: не на поверхность, а через поверхность. Большинство были нормальными — хорошая учебная сталь, без дефектов. Два она отложила — небольшие включения, не критичные, но при серьёзной нагрузке могли дать трещину. Не сегодня, наверное. Но лучше отложить.
Крайт вошёл, увидел отложенные клинки, посмотрел на неё.
— Дефекты? — спросил он.
— Включения, — сказала Стефани. — Не критичные. Но лучше не использовать.
— Хорошо, — сказал Крайт.
Он сказал это с той же интонацией, что и тогда, когда она впервые правильно ослабила хват. Не «молодец», не «спасибо». Просто «хорошо» — как говорит человек, которому дали правильный ответ.
Когда начались спарринги, Крайт снова назвал:
— Лютенберг-Фламберг. Кассель.
Стефани взяла клинок.
Встала напротив Касселя.
Они смотрели друг на друга — уже иначе, чем в первый раз. Тогда было «человек, которому я должна была кое-что объяснить». Сейчас было что-то другое. Не союзник — ещё не союзник. Но уже не просто противник.
— Начали, — сказал Крайт.
Кассель двигался так же хорошо, как в первый раз — легко, с той рабочей элегантностью, которая бывает у людей, начавших фехтование в детстве. Клинок в нужном месте, шаг поставлен, запястье работает правильно.
Но сейчас Стефани двигалась иначе.
Семь лет молота. Занятия с тренировочным клинком, что тяжелее стандартного, каждое утро и вечер, перед сном. Шаг — нога — корпус — рука. Последовательно, как волна. На тренировках это было медленнее, чем с обычным клинком. Но сейчас обычный стал легче — а значит, ее движения стали быстрее.
Он давил, она держала. Она давила, он уходил.
Это длилось дольше, чем первый поединок.
Потом Крайт сказал: «Стоп».
Они оба опустили клинки.
Стефани чуть запыхалась. Кассель — вспотел, непривычный к длительным нагрузкам.
— Ничья по времени, — сказал Крайт. — Оба — работать над скоростью. — Он посмотрел на Стефани. — Вы стали фехтовать лучше. Гораздо лучше.
— Спасибо, — сказала она.
Потом посмотрела на Касселя.
Он протянул руку.
Она пожала.
Рукопожатие было коротким. Ровным. Без лишних слов.
Крайт смотрел на это с тем выражением преподавателя, которому не нужно объяснять, что только что произошло.

* * *
Вечером они мыли стены.
Все четверо — Стефани, Дара, Томас, Эрик, друзья пришли с вёдрами, тряпками и начали помогать, с тем особым молчаливым взаимодействием, которое бывает, когда люди делают работу вместе и не нуждаются в организации.
Стефани скребла гарь с камня. Дара мочила тряпку и передавала, меняла воду, когда нужно. Томас методично обрабатывал нижнюю часть стены. Эрик работал с лестницей — верхние части, куда остальные не дотягивались.
— Это была огненная стрела, — сказал Эрик в какой-то момент.
Все остановились.
— Что? — спросила Дара.
— Характер следа, — сказал Эрик, показывая на стену. — Видите, как сажа распределяется? Равномерно во все стороны от точки. Это не обычный огонь, при поджоге — обычный пойдет вверх. Это точечный выброс с последующим растеканием. — Пауза. — Артефакт огненной стрелы. Или маг огня с хорошим контролем. Но плохим глазомером.
Стефани смотрела на стену.
На распределение сажи.
— Артефакт огненной стрелы. Дальность — десять метров. — сказала она медленно. — Ты это видишь по саже?
— По характеру распределения продуктов горения, — сказал Эрик. — Да.
Томас смотрел на стену. Потом на Стефани.
— На шпиле ведь тоже не несчастный случай был? — спросил он тихо.
— Не знаю, — сказала Стефани. — Пока не знаю.
— Но ты думаешь об этом.
— Да.
Дара стояла с мокрой тряпкой и смотрела на них.
— Вы же понимаете, что если это артефакт — то виновный может быть кем угодно? — сказала она.
— Да, — сказала Стефани. — Именно.
Они помолчали.

Потом Дара передала тряпку Стефани.
И они продолжили мыть стены.
Работа была методичной и тихой — ведро, тряпка, камень, гарь уходила медленно, но уходила. Постепенно стена светлела.
— Стефани, — сказала Дара в какой-то момент.
— Да?
— Кассель. Я знаю, что он разговаривал утром с тобой. Я видела, как он подошел к тебе утром. Ты ему веришь?
Стефани скребла гарь с камня и думала.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Он устал делать вид, что он выше всех — это я вижу. Это настоящее. — Пауза. — Но я не знаю, что за этим стоит.
— Пока? — спросила Дара.
— Пока.
Дара кивнула.
Они работали до темноты.
Когда закончили — стены были чистыми. Не новыми — камень помнил, что было, а дверь так и осталась в копоти, ожидая замены. Но стены были чистыми.
Стефани убрала вёдра, сложила тряпки, поблагодарила всех троих.
Дара обняла её — быстро, крепко, без лишних слов.
Томас кивнул.
Эрик написал что-то в записной книжке.
Они ушли.

* * *
Перед сном она сидела за столом — за тем самым, маленьким, с чернильницей в форме мишки, — и смотрела на открытый блокнот.
Слева — чертёж. Передаточное число для ведущей шестерни, тот самый, который она начала в день после музея. Справа — наблюдения. Дверь, шпиль, артефакты.
Она написала новую строчку:
«Артефакт огненной стрелы — точечный выброс, веерное распределение. Характер следа на стене совпадает. Дальность 10 метров, кто угодно без магии».
Потом:
«Толчок на шпиле — воздушная стрела? Дальность 20 метров. Или маг. Или артефакт. Или что-то третье».
Потом:
«Кто угодно. Когда угодно».
Подчеркнула.
Закрыла блокнот.
За окном академия засыпала. В библиотечном корпусе горел свет — один, в дальнем окне.
Горн стоял холодным — завтра разожжёт.
Дверь нужно будет заменить — она уже знала, какая высота, ширина и толщина. Она решила сделать на новую дверь кованную защиту.
Она легла в кровать, не забыв про шапку. В голове крутились события дня: Кассель пожал ей руку после поединка.
Эрик определил тип артефакта по саже на стене.
Список подозреваемых стал бесполезным — в нём теперь мог быть даже ректор.
Она лежала и смотрела в потолок.
На карту неизвестного острова.
«Кто, — думала она. —Кто и зачем».
Кто — непонятно.
Зачем — тоже.
Сон пришёл нескоро.
Но пришёл.

Сказка о том, как дурак мост строил

Поучительная история о коррупции, инженерном гении и о том, что не все дураки — дураки

Дурак — это тот, кто делает то, что нужно, а не то, что велено.

народная мудрость, приписываемая разным людям в зависимости от обстоятельств

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына: два умных, а третий — Иван-дурак. Умные братья носили сюртуки дорогого сукна, говорили красиво и умели складывать числа в столбик. Иван ходил в мятой рубахе, молчал больше, чем говорил, и любил по вечерам сидеть у реки и смотреть, как вода бьёт в берег.

Река в том царстве была широкая, быстрая и злая. Каждую весну она забирала либо телегу, либо корову, либо зазевавшегося мужика. Мост через неё строили уже трижды. Первый снесло в первую же зиму. Второй простоял три года, а потом средняя опора ушла под воду вместе с тремя купцами и обозом соли. Третий не достроили вовсе — деньги кончились на половине пролёта, и недострой торчал над водой как гнилой зуб, пугая уток.

* * *
Царь призвал сыновей.
— Кто построит мост, что продержится три года, — объявил он, — тот получит половину казны, треть земель и руку Агафьи Кузьминичны, дочки княжеской, вассала моего. А кто не построит — не обессудьте, наследства лишу.

Умный старший брат Фёдор взял из казны пятьсот рублей, нанял приказчиков, купил лесу и через месяц представил царю подробный отчёт на двенадцати листах с печатями. В отчёте значилось, что работа начата, материалы закуплены, сроки выдерживаются строго по расписанию. Мост на реке тем временем не появился, зато у Фёдора появился новый кафтан и выездная тройка.

Умный средний брат Митрофан поступил хитрее: нанял иностранного инженера, который прибыл с чертежами и глубокомысленно промолчал две недели, после чего запросил ещё триста рублей на «предварительные изыскания». Изыскания проводились за обеденным столом в лучшем трактире. И на каждое новое изыскание он просил еще по сто рублей. Иностранец уехал, оставив двести страниц расчётов, из которых следовало, что мост построить можно, но дорого, долго и с большим риском. Это было неоспоримо правдой, и потому возразить было нечего.

Иван взял десять рублей.
— Больше не надо, — сказал он.
— Дурак, — сказали братья, посмеиваясь.
— Возможно, — согласился Иван, пожав плечами, и пошёл к реке.

* * *
Три месяца Иван жил у реки. Он нанял мужиков и вместе с ними промерял дно шестом в двадцати местах, чуть не утонув в одном месте. Вспоминал свои наблюдения, как ведёт себя вода в паводок и в засуху. Разговаривал с мужиками, которые помнили, где стояла вторая опора второго моста. Поставил там пробную сваю, которую тут же унесло течением. Разговаривал со старухами, которые помнили, где ставили рыбные заколы при прадедах, — потому что заколы ставят там, где течение слабее. Ночами он рисовал углём на берёзовой коре и вычёркивал, и рисовал снова.

На четвёртый месяц он нанял четырех плотников и трех каменотёсов, купил камень и лес, и ещё потратил рубль на бочку хорошей смолы и полтора последних рубля на угощение тем самым мужикам, которые не дали ему утонуть в первый же день промеров.

Строил он не так, как строили до него. Опоры поставил не там, где казалось удобным, а там, где река сама указала — в местах, где дно было каменистым и течение расходилось надвое и было медленнее. Сваи под брёвна делал клином против течения, чтоб сила воды прижимала, а не рвала. Перила сделал низкими — но прочными, чтобы даже телегой не проломили.

Мужики посмеивались над ним и его помощниками.
— Иван, вы брёвна-то хоть вдоль положите, а не поперёк.
— Они и так лежат вдоль, — отвечал Иван, пожимая плечами. — Это вы смотрите поперёк.

* * *
К осени мост стоял.

Он был некрасив. Перила неровные, но прочные, настил серый, без резьбы и без позолоты. Фёдоров отчёт выглядел солиднее. Немецкие чертежи Митрофана были изящнее.

Но мост стоял.

По нему первым прошел Иван — как водится, чтоб проверить. Потом корова. За коровой — телега с мукой. За телегой шел сам мельник, недоверчивый, с клюкой. Мельник потопал ногой. Присел. Поднялся.
— Добро, — сказал мельник. Это было высшей похвалой с его стороны.

К зиме по мосту ездили все подряд. На следующую весну лёд сошёл, вода поднялась на два аршина — мост выстоял. На третий год случился такой паводок, что старики не припоминали подобного, мусор и поваленные деревья били об опоры моста — мост выстоял. Сквозь настил проросла трава в двух местах, завелись воробьи под перилами, но мост стоял.

* * *
Царь выплатил Ивану обещанное. Фёдор и Митрофан подали жалобу — мол, процедура нарушена, отчёты не зачтены, чужеземный специалист не выслушан. Жалобу рассматривали полгода. Иван тем временем женился на Агафье Кузьминичне — той самой дочке князя, которую никто толком не спрашивал, но она оказалась человеком толковым. Она выслушала Ивана, его рассказ и мысли о строительстве моста и попросила рассчитать строительство нового моста в ее княжестве.

Фёдор написал ещё один отчёт — теперь уже о том, почему мост всё-таки построили неправильно, и что следует снести и построить заново по всем правилам. Митрофан нанял другого иностранца для оценки первого . Но мост стоял.

О нём сложили сказку. В сказке, понятное дело, был волшебный конь, жар-птица и три испытания. Про промеры дна и берёзовую кору рассказчики обычно пропускали — публика не любит подробностей.

Но те, кто строил, знали.

Ну а Ивана в истории назвали Царем Строителем.

* * *
Дурак — это тот, кто строит мост вместо отчёта о мосте.
Или тот, кто строит отчёт вместо моста.
Зависит от того, с какой стороны реки стоишь.
И есть ли у тебя мост.

Глава десятая. Дело семейное

Письмо она писала поздно вечером.

После того, как закончила вторую секцию перил, убрала инструмент, погасила горн и наконец позволила себе сесть — не за верстак, а за маленький стол в жилой части флигеля, который обычно использовался для блокнотов с чертежами и кружек с остывшим отваром и домашних заданий. Сегодня на нём лежали чистые листы и чернильница в форме мишки, которую она сделала сама, еще в пятнадцать лет, под надзором Грюнвальда.

Она долго смотрела на чистый лист.

Потом начала.

Письмо получилось длинным — она не планировала, просто писала всё подряд, как думала, с той же методичностью, с которой вела записи в блокноте. Академия. Флигель. Горн, который разожгла в первый день. Каток с трещиной — как починила, что заняло воскресенье, чугун нужно уговаривать, а не заставлять. Расписание — физкультура, математика, физика, химия, фехтование, травоведение, артефактика и прочие предметы.

Потом — церемония определения. Артефактный шар. Зачарование материи третьего уровня. Свободный корпус.

Потом — церемонию всеобщей зарядки, про Мирну Олдт и амулет с зверобоем. Про занятия у Крас. Про стул из мифрила, который теперь, судя по последним слухам, стоял в кабинете ректора, потому что Холм счёл его слишком интересным для обычного хранения или продажи.

Про то, что каналы строятся с нуля, что они почти пусты и ей предстоит долгий путь.

Про друзей — Дару, которая пробила полметра корабельной стали и при этом не может поднять тренировочный клинок выше колен. Томаса, который поставил мат гроссмейстеру академии в пять ходов. Эрика, который строит магические клетки по законам физики и краснеет, когда его называют гением.

Потом — про перила для второго шпиля. Про катки. Про то, как металл ложился правильно.

И потом — про Касселя.

Она писала это аккуратно, без лишних слов. Первый день. Главный зал. Слово, которое он не успел договорить. Апперкот. Два метра полёта. Пуговица-заявление, которая отлетела в сторону.

Потом — про то, что он маг воды, сила высокая, распределение в корпус Прилива. Что смотрел в ответ и не отвёл взгляд. Что этот взгляд сказал «этот разговор не закончен», хотя вслух не произнёс.

Она перечитала последний абзац.

Добавила: «Он сын графа Касселя, советника одного из деканов, если я правильно поняла, потому что слухи дошли до того, что чуть ли не глава всей академии. Слышала, что ректор после этого смеялся до колик. Я не знаю, важно ли это. Но вы всегда говорили, что лучше знать всё незначительное, чем не знать вообще».

Потом сложила листы, запечатала и отнесла к почтовой станции академии. Письмо уйдёт утром. Ответ должен прийти через два-три дня, если родители напишут сразу.

Она вернулась во флигель.

Посмотрела на горн — холодный, тёмный, ждущий. Она чувствовала его голод — он жаждал работать.

— Завтра, — сказала она себе и горну. — Сначала отдых и перила.

* * *

Дара пришла в семь утра.

Стефани как раз заканчивала укладывать инструмент — переносные горн и тигель для разлива металла, малый молоток, зубило, напильники разной насечки, тонкие стержни для прочистки и выравнивания, огнеупорную глину в деревянном коробе, немного речного песка в мешочке. Всё методично, всё на своём месте в кожаной сумке, сшитой из старого огнеупорного фартука.

Дара заглянула в дверь.

— Помочь? — спросила она.

— Ты умеешь паковать кузнечный инструмент?

— Нет. Но могу носить.

— Тогда возьми тигель. Он тяжёлый, бери сразу двумя руками.

Дара взяла тигель двумя руками.

Выражение её лица прошло через несколько стадий — от уверенного до удивлённого до сосредоточенного — примерно за три секунды.

— Ничего себе, — сказала она с натугой, — действительно тяжёлый.

— Шамот, — сказала Стефани. — Держи крепко, не урони, он хрупкий.

— Держу, — сказала Дара с тем видом, с каким держат что-то тяжёлое и не собираются этого показывать.

Стефани смотрела на неё.

И вдруг подумала — просто подумала, без особого повода — что Дара с тиглем в руках, с волосами, убранными второпях, с той улыбкой, которую она делала, когда старалась не показывать усилие — что это подруга. Настоящая подруга, не «человек рядом» и не «попутчик по дилижансу».

В Айнбруке у неё не было подруг — были соседи, были знакомые, был Грюнвальд, который был мастером и наставником, но не другом в том смысле, который подразумевал бы что-то другое. В маленьком городе, когда большую часть времени проводишь в кузнице, круг общения складывается сам собой, и не всегда в нём есть место для чего-то большего, чем вежливое соседство.

Дара была другой.

— Что? — спросила Дара, заметив, что Стефани смотрит на неё чуть дольше, чем обычно.

— Ничего, — сказала Стефани и улыбнулась. — Спасибо, что пришла.

Дара смотрела на неё секунду.

Потом улыбнулась в ответ — той улыбкой, которая была чуть меньше обычной и именно поэтому чуть более настоящей.

— Я всегда рада прийти на помощь, — сказала она просто.

Стефани кивнула.

Взяла сумку с инструментом.

В этот момент во двор флигеля вошёл Кестер с шестью студентами второго курса — крепкими, с видом людей, которым сказали прийти и помочь и которые пришли.

— Готовы? — спросил Кестер.

— Да, — сказала Стефани. — Секции у стены. Поднимайте осторожно — металл тяжёлый, не перекашивайте.

Кестер посмотрел на неё.

Потом на студентов.

— Слышали мастера? — Сказал он. — Осторожно. Не перекашивать.

* * *

Второй шпиль стоял на северной стороне академии.

Подъём занял время — не потому, что высоко, а потому что секции перил нужно было поднимать через узкую боковую лестницу, по очереди, с остановками там, где лестница поворачивала. Студенты работали молча и методично. Стефани шла последней, с инструментом.

Площадка встретила их холодным октябрьским ветром.

Эрик не поднимался — он остался внизу, во дворе, с записной книжкой. Стефани видела его сверху: небольшая фигура у подножия шпиля, смотрит вверх, что-то записывает. Ветер на площадке был заметный — он наверняка его чувствовал даже внизу и фиксировал характеристики.

Пока студенты ставили секции, Стефани готовила швы.

Это была та работа, которую нужно делать правильно или не делать вовсе.

Сначала — очистка. Места соединения она прошлась металлической щёткой — старые перила в месте отреза покрылись небольшой ржавчиной и пылью, плюс остатки краски на краях. Всё это нужно было убрать, потому что расплав не схватится с ржавчиной и краской, только с чистым металлом.

Потом — разделка шва.

Она взяла зубило. Прошлась по краям соединения — убрала слабый металл, тот, который при заливке мог дать дефекты. Хороший шов начинается с правильной подготовки; это она знала так же твёрдо, как знала, что чугун нельзя греть слишком быстро.

Потом — форма.

Огнеупорную глину она смешала с речным песком в нужной пропорции — на ощупь, как делала всегда, потому что у неё не было весов на площадке второго шпиля, зато были руки, которые семь лет делали именно это. Смесь нужна была достаточно плотной, чтобы держать форму, достаточно пористой, чтобы не лопнуть от жара. Она лепила форму вокруг шва — небольшую, аккуратную, с каналом для заливки сверху и маленьким отверстием снизу для выхода воздуха, но недостаточно большим, чтобы вытек металл.

— Что это? — спросил один из студентов-второкурсников, наблюдая за её работой.

— Форма для заливки, — сказала Стефани. — Расплав должен куда-то течь. Без формы потечёт куда попало и не останется в шве.

— А если просто приварить огненной магией?

— Нельзя, неопытный маг огня просто расплавит металл и деформирует конструкцию. Лучше это сделаю я. Это конечно не сварка в обычном смысле— мы создаём литой мост между деталями. — Она проверила форму пальцем — держит, хорошо. — Здесь мы заливаем расплавленный металл в шов. Он затекает в зазор, зазор прогревается и металл сцепляется не только механически. Это называется литейная сварка.

Студент смотрел на неё с видом человека, который думал, что знает, что такое сварка, и только что выяснил, что не знал.

— Откуда ты это знаешь?

— Учитель Грюнвальд показал, — сказала Стефани. — Мастер из Айнбрука. Он говорил, что старые мосты так чинят — там, где маги огня в дефиците.

Она разожгла переносной угольный горн — небольшой, специально для тигля, с мехом на короткой ручке. Горн был магический, но он не создавал огонь, только заставлял обычный гореть так, как нужно кузнецу. Металл для заливки она отмерила заранее — такой же состав, как у перил, насколько она могла определить по виду. Не идеально — но близко.

Тигель нагрелся. Металл потёк.

Она наблюдала за цветом — вишнёвый, оранжевый, почти белый. Жидкий металл в тигле двигался медленно, тяжело, как всё, что несёт в себе много жара.

— Следите за формой, — сказала она одному из студентов. — Если форма сдвинется при заливке, расплав пойдёт мимо.

Студент кивнул. Стефани взяла тигель.

Заливка — это момент, который нельзя исправить. Расплав пошёл в канал — медленно, тонкой струёй, именно так, как нужно. Она слышала, как он затекает в зазор, как основной металл чуть шипит при контакте с жаром — это нормально, это значит, что поверхности прогреваются, что будет сцепление не только механическое, но и произойдет смешение, когда два металла на границе частично сливаются друг с другом. Кажется, на химии это назвали диффузией.

Канал заполнился.

Она поставила тигель.

— Не трогайте, — сказала она. — Пятнадцать минут на остывание.

Они ждали.

Площадка второго шпиля в ожидании остывания шва — это не то место, где легко ждать. Ветер не прекращался. Студенты переминались с ноги на ногу. Кестер стоял ровно — с тем профессиональным терпением человека, который умеет ждать правильно.

Стефани смотрела вниз.

Эрик всё так же стоял у подножия, с записной книжкой. Маленькая фигура на мощёных плитах. Она помахала — просто так. Он поднял голову, увидел, записал что-то.

«Записал, что я помахала», — подумала она. — «Это уже в каком-нибудь журнале наблюдений».

Пятнадцать минут прошли.

Она сняла форму — осторожно, по частям, чтобы не задеть ещё тёплый шов. Металл лёг правильно — затёк в зазор, закрыл его полностью, поверхность немного бугристая, как всегда бывает после заливки.

Напильник.

Она прошлась по шву — сначала грубым, потом средним. Убрала лишнее, выровняла поверхность. Потом — молоток, лёгкие удары по шву, не для формы, для уплотнения. Металл под молотком отвечал правильно — плотный звук, без пустот.

Хороший шов. После окончательной установки секций она отполирует его, и никто даже не заметит его.

— Следующий, — сказала она.

* * *

Именно после заливки второго шва и случилось то, что случилось.

Все смотрели на вторую секцию — студенты держали её, Кестер проверял крепление, перед установкой, Дара наклонилась к первому шву, трогая его пальцем и сравнивая с остальными перилами.

Никто не смотрел на Стефани.

Она стояла у края площадки — там, где нужно было приготовить третью форму, для второй секции. Под ногами — камень площадки. Перед ней — воздух и двор академии внизу.

Толчок пришёл в спину.

Резкий, направленный, совершенно невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было. Не рука. Не случайный контакт. Давление — как будто воздух между лопатками в один момент стал твёрдым и ударил.

Она пошатнулась и шагнула вперёд.

Перила кончились там, где кончалась старая секция.

Дальше был воздух.

Она падала — и в те несколько секунд, которые были у неё до земли, она думала с той отдельной ясностью, которая бывает в такие моменты: «вот это плохо», и «Эрик внизу», и «если он успеет», «я опять забыла про страховку!».

Эрик успел.

Воздух под ней изменился — не сразу, через секунду после начала падения, когда Эрик внизу поднял голову и увидел. Плотность изменилась, скорость падения начала снижаться, как будто она падала не в пустоту, а в нечто упругое и постепенно принимающее. Последние два метра она летела очень медленно — и приземлилась на бок, неловко, но живой.

Она лежала на мощёных плитах и смотрела в серое октябрьское небо.

— Стефани! — раздался голос Дары, сверху. В нем были страх и паника.

Эрик был рядом уже через несколько секунд — он бежал, что было на него совершенно непохоже, с тем выражением человека, который только что сделал что-то очень быстро, не думая и теперь выходит из этого состояния обратно.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани. — Спасибо, Эрик.

Она села. Проверила руки — целые. Бок — болит, будет синяк, ничего серьёзного. Голова — ясная.

Эрик смотрел на неё с видом человека, у которого от скорости реакции дрожат руки, но записную книжку он уже достал.

— Воздушная подушка, — сказал он. — Я успел.

— Да, успел, — сказала Стефани. — Ты успел, потому что был внизу.

— Я видел, как ты помахала, — сказал Эрик. — Поэтому смотрел вверх.

Стефани смотрела на него.

«Поэтому смотрел вверх».

Она помахала просто так. Просто, потому что увидела его внизу с записной книжкой и помахала. И именно поэтому он смотрел в нужную сторону в нужный момент.

— Хорошо, что ты записывал наблюдения, — сказала она.

— Я рисовал тебя, — сказал Эрик, покраснев.

Подбежала Дара — она спустилась быстро, с тем выражением, которое у неё бывало, когда она была напугана и злилась на себя за испуг.

— Что случилось? — спросила она.

— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. Спасибо Эрику, он меня спас.

Это была не вся правда. Но это была та часть правды, которую она готова была говорить вслух без доказательств.

Она встала. Огляделась.

Двор был пустым — обычное утро, студенты шли по своим делам, никто не смотрел в сторону шпиля. С площадки наверху спускался Кестер — быстро, с тем выражением, с которым спускаются люди, которым нужно проверить.

— Что произошло? — спросил он.

— Я не была застрахована, — сказала Стефани. — Работа на высоте требует страховочных верёвок. Я это знала и не выполнила. Это моя ошибка.

Кестер смотрел на неё.

Долго.

— Нет, — сказал он. — Не только ваша. — Пауза. — Я старший. Я обязан был проверить снаряжение перед подъёмом. Не проверил. — Ещё пауза. — Это наша общая ошибка. И она не повторится.

— Хорошо, — сказала Стефани.

— Хорошо, — сказал Кестер. — Веревки принесут, я лично проверю веревки, узлы и места креплений.

— Спасибо, — сказала Стефани. — Это верное решение.

Кестер кивнул.

Потом посмотрел на Эрика.

— Хорошая реакция, — сказал он.

Эрик что-то написал в записной книжку.

Дара взяла Стефани за руку — крепко, без слов. Стефани позволила.

«Толчок в спину», — думала она. — «Резкий. Направленный. С той стороны, где никого не было. Магия?»

Нет доказательств. Стефани посмотрела на Эрика снова и подойдя к нему, в легком прыжке чмокнула в щеку.

— Еще раз спасибо, Эрик! — Сказала она густо покрасневшему парню.

* * *

Второй шов она заливала по всем правилам техники безопасности. Верёвки они с Кестером проверили заранее — закрепили за старые секции перил и закреплённые на поясе каждого, кто помогал в установке. Заливка прошла спокойно, расплав затёк правильно, заполнил зазор, лёг.

Напильник. Молоток. Проверка.

Держит.

Перила окончательно поставили к половине десятого.

Граус пришёл быстро, осмотрел, потрогал отполированные швы. Покачал.

— Принято, — сказал он, записав что-то в журнал.

Стефани убирала инструмент и улыбалась.

* * *

— Стефани, ты сегодня подходила к ней трижды! — Смеясь, сказала Дара, когда Стефани подошла к линейке у входа в учебный корпус. Обычно её используют для построений по росту для официальных мероприятий.

— Сто шестьдесят сантиметров. Ровно. — Пробормотала Стефани. Линейка, очевидно, нуждается в калибровке.

* * *

На химии всё шло хорошо. Ну, почти хорошо.

Преподаватель Ваас — немолодой человек, который объяснял химию с такой интонацией, будто любая ошибка студента является личным оскорблением науки, — написал на доске реакцию, которую они проходили ранее и попросил первый ряд воспроизвести все.

Стефани сидела в первом ряду.

Она взяла реагенты — методично, с полки, как берут металл перед работой. Поставила колбу. Отмерила первый реагент.

Потом посмотрела на доску.

Потом на колбу.

«Это не та пробирка!»

Она поняла это в ту же секунду, в которую второй реагент уже пошёл в колбу — рука взяла второй флакон, пока голова читала доску, потому что второй флакон стоял рядом с первым и был примерно того же цвета. В кузнице она никогда бы не перепутала — там она знала каждый инструмент в лицо и его четкое расположение. Здесь всё ещё было новым.

Колба хлопнула.

Негромко — не взрыв, просто хлопок с облаком неприятно пахнущего дыма, которое медленно потянулось к потолку.

В аудитории стало тихо.

— Лютенберг-Фламберг, — сказал Ваас тоном человека, которого за химию обидели лично.

— Перепутала реагенты, — сказала Стефани. — Второй и третий флаконы стоят рядом, этикетки одинакового размера. Я смотрела на доску, рука взяла не тот.

— Это не оправдание.

— Это объяснение. Оправданий нет. — Она помолчала. — На будущее — нужно переставить флаконы подальше друг от друга или сделать этикетки разного цвета.

Ваас смотрел на неё. Потом взял оба флакона. Посмотрел на этикетки, подумал и поставил на разные полки.

— Замечание принято, — сказал он, задумчиво. — Запись в журнал — тоже.

Дара тихо пихнула её локтем.

— Ты улучшила технику безопасности, взорвав колбу, — прошептала она.

— Неудачный способ, — прошептала, покраснев, Стефани.

— Но рабочий. — подмигнула Дара.

* * *

Физика была интересной.

Мирр объяснял паровые двигатели — тему, которую Стефани слушала с настоящим интересом. Давление, температура, работа пара, превращение тепловой энергии в механическую. На столе стоял небольшой учебный котёл с предохранительным клапаном.

— Паровые двигатели, — сказал Мирр, — это любопытный тупик в истории нашей науки. Принцип был открыт давно и понят правильно. Механика была разработана грамотно. Но широкого применения они так и не получили. — Он поставил руку на котёл. — Почему?

— Потому что есть магия, — сказал кто-то из первого ряда.

— Именно, — сказал Мирр без всякого осуждения. — Всё, что паровой котёл делает механически — поднять груз, привести в движение механизм, накачать воду — маг воды или воздуха делает быстрее, точнее и без угрозы взрыва. — Пауза. — Но для понимания физики давления, термодинамики и работы замкнутых систем — котёл незаменим. Он делает невидимое видимым. Вы не можете потрогать давление руками. Но вы можете увидеть, что происходит, когда его становится слишком много.

Он открыл клапан — демонстративно, с характерным свистом пара.

— Вот так выглядит работа давления, — сказал он. — Запомните этот звук.

Дара смотрела на котёл.

Стефани видела этот взгляд. Тот самый — внимательный, сосредоточенный, как будто очень внимательно посмотрела.

— Дара, — сказала Стефани тихо.

— Просто смотрю, — сказала Дара, но свист из клапана стал сильнее, под удивленным взглядом профессора Мирра.

— Не надо.

— Я просто хочу понять, как работает давление изнутри.

— Дара. Не надо.

Котёл лопнул.

Предохранительный клапан улетел в потолок, вырванный давлением. Пар вырвался с коротким свистом. Демонстрационный котёл деформировался — не разлетелся, просто разогнулся пополам, давление пара разорвало его изнутри.

— Я просто хотела понять, как работает давление, — сказала тихо Дара, покраснев, как помидор.

— Теперь знаешь, — сказал Мирр, глядя на бывший котёл с выражением человека, который лишился учебного пособия, но получил неожиданно наглядную демонстрацию. — Маг света? — уточнил он.

— Да, — сказала Дара.

— Свет — это в том числе тепло, — сказал Мирр. — Вы нагрели содержимое быстрее, чем рассчитан предохранительный клапан. — Он довольно потер руки. — Запишите задание. На следующей неделе тема вашего доклада — «нештатное нарастание давления в закрытых системах».

Дара записала.

Стефани смотрела на деформированный котёл.

— Я же сказала «не надо», — сказала она.

— Зато я поняла, что хотела понять, — сказала Дара с достоинством.

— Ты уничтожила учебное пособие.

— Я обеспечила себе материал для следующего доклада.

Стефани посмотрела на неё.

— Ты реально довольна возможностью написать доклад?

Дара немного смутилась.

— Знаешь, — сказала она наконец. — Я реально люблю делать доклады на разные темы. Я очень люблю открывать новое для себя.

— Мы так похожи, временами, — сказала Стефани, улыбнувшись подруге.

* * *

Обед прошёл тихо — они все четверо сидели, ели, разговаривали о котле и колбе и о том, что некоторые дни складываются особенным образом. Томас слушал рассказ о лопнувшем котле с тем выражением, с которым слушают что-то ожидаемое. Эрик написал что-то в записной книжке — вероятно, уравнение для нештатного нарастания давления.

Потом — травоведение, история, основы артефактики, где Стефани поставила очередную звёздочку в блокноте.

Мирна Олдт после травоведения догнала её в коридоре и протянула книгу — старую, в кожаном переплёте, с названием «Травы и металлы. Новые исследования».

— Это подарок от коменданта 2 шпиля, — просто сказала Мирна Олдт.

Стефани взяла книгу. Открыла на первой попавшейся странице — раздел про можжевеловый уголь при цементации стали.

— Спасибо, — сказала она. И улыбнулась — по-настоящему, не вежливо.

Мирна Олдт посмотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда улыбка дошла до них раньше, чем они успели подготовиться.

— Это тебе спасибо, деточка.

* * *

Вечером в кузнице было тихо и хорошо.

Дара сказала, что ей нужно посетить Нене, которая пошла на поправку, и попрощалась после занятий.

Стефани же убирала инструмент после дня — методично, каждый на своё место. Тигель вымыт, напильники по зернистости, молотки по размеру. Горн она не разжигала — просто наводила порядок.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала она.

Вошли Томас и Эрик. Томас нёс листы, исписанные плотно. Эрик нёс что-то, завёрнутое в ткань.

— Мы хотели показать, — сказал Томас.

— Что показать?

Эрик развернул ткань.

Это была модель — с локоть длиной, из дерева и проволоки, с явно много часов вложенным трудом. Четыре крыла — длинные, узкие, расположенные парами. Тело продолговатое, с площадкой сверху. И сзади, прикреплённый не самым надёжным образом, маленький медный котёл.

Стефани смотрела на модель.

— Это стрекоза, — сказала она.

— Да, — сказал Томас. — С паровым котлом. Сегодня же показывали паровой котел, его возможности, а Дара показала, как давление пара может производить большее усилие. Мы подумали — если направить это усилие правильным образом, через крылья...

— Кто подумал? — спросила Стефани.

Пауза.

— Я подумал, — признался Томас. — Эрик сказал, что это невозможно. Потом я объяснил принцип, что и как хочу сделать. Потом Эрик сказал, что это возможно при определённых условиях. Потом мы сделали модель.

Эрик смотрел на модель с тем выражением, которое у него бывало, когда он работал над чем-то интересным и только сейчас выныривал обратно в реальность.

— Крылья двигаются за счёт пара, — сказал он. — Вот здесь передаточный механизм — пар давит на поршень, поршень двигает рычаг, рычаг двигает крыло. Если синхронизировать четыре крыла правильно, должна получиться подъёмная сила.

Стефани взяла модель. Взвесила в руке.

— Эрик, — сказала она.

— Да?

— Ты знаешь законы физики?

— Конечно. — Его взгляд уставился на модель.

— Ты можешь рассчитать подъёмную силу четырёх крыльев при данной скорости.

— Могу, я уже посчитал — при частоте взмаха сорок раз в секунду и площади крыла...

— И ты не посчитал, сколько весит вся конструкция?

Пауза.

Эрик смотрел на модель.

Потом на котёл.

Потом снова на модель.

— Котёл, — сказал он медленно.

— Котёл и вода, — подтвердила Стефани. — Медный котёл с достаточного объёма для производства пара весит...

— Много, — сказал Эрик. — Намного больше, чем может поднять подъёмная сила при данных параметрах крыла.

— Да.

Долгая пауза.

Томас смотрел на Эрика.

Эрик смотрел на котёл.

— Это довольно базовая ошибка, — сказал он наконец.

— Это довольно человеческая ошибка, — сказала Стефани. — Когда интересно — считаешь то, что интересно. Не то, что скучно.

И засмеялась.

Не вежливо — по-настоящему, с тем смехом, который выходит, когда что-то одновременно умное и нелепое. Она смотрела на деревянную стрекозу с медным котлом и смеялась.

Томас сохранял серьёзность — что само по себе делало всё смешнее.

Эрик, улыбаясь смотрел на котёл.

— Если заменить медь на что-то более лёгкое, — сказал он медленно, — и увеличить давление пара...

— Эрик, — сказала Стефани.

— Да?

— Это хорошая идея. Просто не сегодня.

— Почему не сегодня?

— Потому что смеяться и думать одновременно сложно.

Эрик посмотрел на неё.

— Ты думаешь, это возможно? — спросил он. — Летательный аппарат. Без магии. На паровой тяге.

Стефани перестала смеяться.

Посмотрела на модель. На крылья, которые Эрик сделал так, что они действительно были похожи на стрекозиные — каждая секция под правильным углом к потоку воздуха.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но это интересный вопрос. Надо будет посмотреть на досуге, что у нас есть.

Эрик открыл записную книжку.

* * *

Ночью её разбудил стук.

Негромкий, частый — магическая почта, которая принесла три конверта в почтовый ящик у двери.

Она зажгла лампу.

Первый конверт — мамин почерк. Ровный, аккуратный, с правильным наклоном.

Второй — папин. Крупный, чуть торопливый, с буквами, которые иногда выбегали за линию.

Третий — незнакомый почерк. Бумага плотнее. Печать — родовая, Лютенберг, но не та, которую ставила мама на обычных письмах.

Стефани начала с маминого.

* * *

«Дорогая Стефания,

Твоё письмо я читала дважды. Первый раз — сразу, стоя у окна, потому что не могла ждать, пока сяду. Второй раз — вечером, вслух, потому что папа хотел слышать каждое слово, а читать сам отказался, сославшись на «дела в кузнице». Никаких дел у него не было.

Флигель звучит именно так, как я представляла. Горн — это правильно. Ты и горн — это правильно, как солнце и утро.

Про Мирну Олдт я рада. Человек, который принял извинение в виде амулета с зверобоем и позвал пить чай — это хороший человек. Береги таких людей, они редкость.

Про Дару, Томаса и Эрика — я читала и думала, что мир иногда знает, кого поставить рядом в нужный момент. Дара напоминает мне твою тётю Марину в молодости — та тоже говорила без остановки и при этом видела людей насквозь. Томас звучит как человек, которому можно доверять. Эрик — как человек, который будет записывать тебя в свои наблюдения ещё долгие годы, и это хорошо.

Про зачарование и каналы — я не буду говорить, что всё будет хорошо. Ты не любишь, когда тебе так говорят, и ты права, что не любишь. Скажу другое: я знаю твои руки. Я видела, как они работают в кузнице с одинадцти лет. Эти руки найдут способ проложить себе дорогу.

Про Касселя — папа напишет сам. Я только скажу: будь осторожна. Не потому, что боюсь за тебя — потому что осторожность — это инструмент, а не слабость.

Пиши чаще.

Люблю тебя, малышка.

Мама»

* * *

— Я не малышка! — сказала в воздух Стефани, сложив письмо и густо покраснев.

Взяла папино.

* * *

«Стефани!

Твоя мама прочитала мне письмо вслух и сказала, что я могу написать тебе про апперкот. Я не понимаю, зачем ей нужно было давать разрешение — я бы написал и так.

Итак.

Апперкот в первый день академии — хорошо. Я говорил: только правый, левый слишком резкий. Ты ударила левым. Это неправильно с точки зрения техники, и я горжусь тобой одновременно, потому что неправильно — это про технику, а про всё остальное — правильно.

Сообщил мастеру Грюнвальду, что ты починила чугунный каток. Грюнвальд говорит, что знал, что ты справишься. Он, кстати, нашёл тайник с твоими семнадцатью медальонами и повесил все в кузнице. Он нашёл их сам. Говорит, что они держат правильный дух в мастерской.

Про зачарование и пустые каналы. Я хочу сказать тебе то, что не сказал перед отъездом — думал, рано. Теперь думаю, что ты готова слышать.

Когда тебе было три года, я показал тебе горн. Ты потянулась к огню — не потому, что не понимала, что горячо. Ты потянулась, потому что что-то в огне тебя узнало. Я это видел. Маг огня чувствует, когда рядом другой маг — не обязательно той же стихии, просто маг. Ты была магом в три года. Я знал.

Но не пошёл тогда к мастеру артефактов. Это была моя ошибка, и я с ней буду жить.

Но я также знаю вот что: металл, который долго ждёт в заготовке, имеет другую структуру, чем металл, который проковали сразу. Иногда — лучшую. Не всегда. Но иногда.

Посмотрим, что выйдет из твоей заготовки.

Люблю тебя.

Папа.

P.S. Про Касселя — читай третий листок. Это важно».

* * *

Стефани сложила папино письмо.

Посмотрела на третий конверт.

Взяла его. Открыла.

Почерк был незнакомым — аккуратным, безличным, как пишут люди, привыкшие составлять официальные документы. Но в конце стояла подпись, которую она узнала — потому что это имя слышала с детства, в коротких упоминаниях, которые взрослые делают о людях, которые существуют, но далеко.

Альрик Лютенберг.

Дедушка.

Которого она никогда не видела.

* * *

«Стефания, внучка.

Я слышал о тебе всё, что рассказывала твоя мать. Этого достаточно, чтобы понять — ты человек, который умеет смотреть прямо. Поэтому пишу прямо.

Ты упомянула Касселя в письме к родителям. Они правильно сделали, что переслали мне эту часть. Есть вещи, которые ты должна знать.

Дом Кассель — бывший герцогский дом. Триста лет назад они были равны дому Лютенберг по положению и ресурсам. Сто пятьдесят лет назад между нашими домами произошёл конфликт — достаточно серьёзный, чтобы называться враждой, недостаточно открытый, чтобы называться войной. Подробности — когда увидимся на каникулах. Результат: дом Кассель потерял герцогский титул. Дом Лютенберг — трёх человек.

С тех пор Кассели не представляют прямой угрозы. Они графы и советники, не более. У них нет ресурсов для открытого противостояния.

Но у них есть память.

Такие дома не забывают. Они ждут. Они не нападают в открытую — они действуют тихо, в нужный момент, когда никто не ожидает. Один неверный шаг. Одна прикрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.

Я не говорю тебе бояться. Боюсь, это не в твоей природе — по тому, что рассказывала мама. Я говорю: знай.

Будь осторожна.

Не давай повода.

Если что-то случится — пиши немедленно. Не родителям. Мне.

Альрик Лютенберг, твой дедушка».

* * *

Стефания сидела с тремя письмами в руках.

За окном была глубокая ночь.

Она смотрела на последнюю строчку третьего письма.

«Не родителям. Мне.»

Дедушка, которого она никогда не видела. Который написал ей первым — не через маму, не через папу. Сам. Потому что счёл нужным.

«Один неверный шаг. Одна неприкрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.»

Площадка второго шпиля. Все были заняты своими делами. Толчок в спину — резкий, направленный, невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было.

Она встала.

Прошла в мастерскую, зажгла лампу, открыла блокнот.

Написала:

«Кассели — бывший герцогский дом. Вражда с Лютенбергами — сто пятьдесят лет. Потери с обеих сторон. Статус со стороны Касселей, люди со стороны Лютенбергов. Действуют тихо. В нужный момент. Когда никто не ожидает».

Потом ниже:

«Толчок на шпиле — магический. Никого рядом. Направленный. Дориан Кассель — маг воды. Давление воды в воздухе при достаточной концентрации — возможно? Спросить у профессоров».

Потом:

«Нет доказательств. Пока».

Подчеркнула «пока».

Закрыла блокнот.

Убрала письма в ящик стола — все три. Папино поверх маминого, дедушкино отдельно, лицом вниз.

Потом погасила лампу и легла спать.

За окном академия спала.

В библиотечном корпусе в эту ночь тоже было темно.

Она лежала и смотрела в потолок.

На карту неизвестного острова.

«Когда-нибудь, я ее точно нарисую, — подумала она. — Потом».

Сон пришёл нескоро, но пришёл.

Следы прошлого

Продолжаем продолжать

Моя бабка, что жила в небольшой деревне где то в Сибире говорила мне.
Что мол, вся наша жизнь это дорога по белой ковровой дорожке и чем она будет чище, тем больше счастья ждёт тебя в конце.
Мол вот залез ты в грязь, вроде вылез, но делаешь шаг, второй третий. Уже и позабыл может быть, что вступил в грязь, а нет, дорожка вся коричневая за тобой.
Нет конечно со временем вся грязь сотрётся и дальше снова начнётся чистота, но когда это случится не знает никто.
И не забывай, что через твою дорожку проходят другие, да и ты сам проходишь по чужим.
Я конечно этого тогда не понимал, да и сейчас может не до конца понимаю, но вспомнилось как то.
Пошевелил руками, да не удобно.
Интересно, когда же я вступил не туда?
Хотя если конечно, прям думать про следы, то очевидно это случилось неделю назад.
Я шёл по своим делам, как часто бывает уткнулся в телефон и не заметил что залили свежий бетон.
Ещё зол тогда был, правда я не знал, что вечером меня ждёт более весёлое приключение.
Пятница, вечер, бар, молодые красивые девушки.
И я с кое как очищенными штанами от бетона, но где он ещё есть конечно.
Сижу хмурной, пью водку с лимоном, вспоминая прошлое. Ни с кем не разговариваю и лучше бы молчал дальше.
Но она подсела сама, сказала что у неё день рождения, а значит грустить мне запрещено.
Я как то нелепо отшутился, но она не отстала.
Потом мы с ней разговорились, она была моложе меня, я думаю ей только только исполнилось 21 год, учитывая правила бара, ну а может 22. Но не более того.
Черноволосая, среднего роста, но с очень хорошим телосложением.
Молодость.
Ни капли морщин, ни капли забот.
Говорила в основном она, я отвечал на её вопросы.
Она конечно заметила мои штаны, засмеялась и назвала меня котом.
Потом, спустя час общения, подвинула свой стул ближе, обняла мою руку и назвала уже котиком..
Где то ещё спустя час мы уже у меня, её нисколько не смутила моя холостяцкая квартира, да и нам было не до того.
Вернулись в мир, когда ей кто то позвонил, она резко убежала в туалет, поговорила, вернулась быстро собрала вещи и убежала не отвечая на вопросы.
Я подумал наверное муж. Что же, бывает такое. Звонок конечно помог и объяснить некоторые моменты нашей близости.
Её небольшая скованность я списал на то что для неё было трудно решиться на измену мужу или парню.
Да и может быть я всего то второй партнёр был у неё.
Все выходные провалялся дома и только вспоминал эту прекрасную деву.

Неделя прошла незаметна, штаны я конечно постирал, а вот обувь забыл очистить как следует видимо, а потому через неделю, то есть сегодня, в том самом баре меня ждали, но не она.
О как оказалось её отец, хозяин заведения, а потому его дочка 17 лет, смело находилась в этом самом баре.
В этом самом баре, где меня слушать не хотели, а накинули мешок на голову и кажется отбили почки.
Очнулся я слова в старом, но не очень добром фильме.
Я стою у моря, руки завязаны, а ноги мои в тазике с цементом, который успел схватится.
Двое молодцов меня взяли под руки и не особо бережно бросили в вводу, я успел задержать немного дыхания, равно столько что бы хватило пока мысли пробежали в последний раз в моей голове...

Глава девятая. Когда говорят дела

Рассвет над академией был серым и холодным.

Октябрь не давал забыть о себе — каждое утро приносил чуть больше холода, чуть меньше света, чуть плотнее туман над внутренним двором. Трава между мощёными плитами потемнела и стала жёсткой. Деревья у западного крыла стояли наполовину голыми — листья облетели быстро, как будто деревья решили это дело не затягивать.

Стефани вышла во двор в половине шестого.

До общей стандартной зарядки оставался час с четвертью. Горн она не стала разжигать. Сегодня утром был и другие цели.

Тренировочный клинок, что она сделала в понедельник, был тяжелее стандартного, с другим балансом, с рукоятью под её ладонь. С тех пор он лежал на верстаке и ждал. Сегодня она решила, что хватит ждать.

Двор в половине шестого был пустым.

Стефани встала в стойку — ту, которую показывал Крайт: ноги на ширине плеч, левая нога чуть выдвинута вперёд, вес распределён равномерно. Взяла клинок.

Хват.

Крайт говорил: клинок должен лежать в руке, а не сидеть. Не зажимать. Направлять, а не тащить.

Она ослабила пальцы до правильного — того, что нашла тогда на первом занятии. Клинок лёг иначе, чуть живее.

Шаг вперёд. Выпад.

Неправильно — она это чувствовала сразу. Нога поставлена не туда, вес перенесён слишком рано, клинок пришёл не под тем углом.

Она вернулась в стойку.

Снова.

Это была та работа, которую она понимала — не с первого раза, не со второго, но с каждым повторением что-то становилось правильнее. Как при ковке, когда форма появляется не от одного удара, а от ста, от тысячи, и каждый удар чуть ближе к тому, что должно быть.

Она работала методично. Выпад — возврат. Выпад — возврат. Отмечала, где нога ставилась неправильно. Где запястье уходило в сторону. Где корпус не успевал за рукой.

— Ты рано встала.

Стефани обернулась.

Дара стояла у края двора — в пальто, с кружкой горячего, с волосами, убранными кое-как. Смотрела на неё с тем выражением человека, который пришёл по какому-то делу и обнаружил нечто неожиданное.

— Ты тоже, — сказала Стефани.

— Я не спала, — сказала Дара. — Нена плохо себя чувствует. Простыла из-за переживаний. Я ходила к доктору и за водой. — Она подошла ближе, посмотрела на клинок. — Ты тренируешься.

— Да.

— Можно посмотреть?

Стефани пожала плечами.

Дара встала в сторонке — удобно, с кружкой в руках, с тем видом, который у неё появлялся, когда она наблюдала что-то интересное. Внимательный вид. Стефани замечала раньше, что Дара, при всей своей болтливости, умела смотреть.

Стефани продолжила.

Выпад — возврат. Выпад — возврат. Она старалась не думать о том, что за ней наблюдают — просто работала, как работала у горна, когда Грюнвальд стоял рядом и молчал, пока она не закончит.

— Нога, — сказала Дара.

Стефани остановилась.

— Что?

— Нога, — повторила Дара. — Крайт говорил на прошлом занятии — при выпаде передняя нога идёт прямо, но не заваливается внутрь. У тебя заваливается.

Стефани посмотрела на свою ногу.

Потом сделала выпад медленно — наблюдая.

Завалилась.

— Да, — сказала она.

— И локоть, — добавила Дара. — Он уходит наружу, когда ты возвращаешь руку. Крайт говорил, что это усложняет контроль над следующим движением.

— Ты запомнила это с занятия?

— Я запоминаю много вещей, — сказала Дара с лёгкой обидой. — Просто обычно говорю другое вслух.

Стефани смотрела на неё секунду.

— Ещё что-нибудь видишь?

Дара наклонила голову.

— Когда ты делаешь выпад, — сказала она медленно, как будто формулируя то, что видела, — ты вкладываешь всё сразу. Плечо, корпус, шаг — всё одновременно. — Пауза. — Крайт говорил про последовательность. Сначала нога, потом корпус, потом рука. Как... как волна, говорил он.

Стефани опустила клинок.

«Как волна».

Она подумала о молоте — о том, как удар идёт от ног, через корпус, через плечо, через руку, и молот просто продолжает это движение. Не начинает его. Продолжает.

Она встала в стойку.

Шаг. Потом корпус. Потом рука.

Это было медленно. Это было неловко. Это было правильнее, чем раньше.

— Лучше, — сказала Дара.

— Намного медленнее.

— Скорость потом. Сначала правильно. — Дара отхлебнула из кружки. — Это ты мне говорила про металл.

Стефани посмотрела на неё.

— Говорила, — согласилась она.

Они работали ещё минут двадцать — Стефани повторяла, Дара смотрела и иногда говорила что-то, что помнила с занятий. Не много — несколько точных замечаний, которые оказывались именно теми, что нужны.

Потом Дара поставила кружку на подоконник флигеля и сказала:

— Можно попробовать?

Стефани посмотрела на клинок.

— Он тяжелее стандартного.

— Знаю. Но всё равно хочу.

Стефани протянула клинок.

Дара взяла его обеими руками.

И немедленно стало понятно, что «взяла» было сильным словом. Она удержала — с трудом, с тем выражением лица, когда ожидаешь одного веса и получаешь совершенно другой. Клинок потянул вниз. Дара сделала усилие, подняла — до колен, примерно, может чуть выше.

Потом опустила.

— Это, — сказала она с выдохом, — тяжело.

— Это утяжелённый тренировочный меч, — сказала Стефани.

— Как ты им вообще машешь?

— Семь лет у горна с молотом.

Дара смотрела на клинок. Потом на Стефани. Потом на свои руки.

— У тебя руки сильнее, чем у половины парней на курсе, — сказала она.

— Вероятно, — согласилась Стефани.

— Это не жалоба, — сказала Дара. — Это наблюдение. — Она потёрла запястье. — Восхищённое наблюдение.

* * *

На зарядку Стефани пришла с клинком за спиной.

Не в руках — именно за спиной, в импровизированных ножнах из кожаного ремня, которые она сделала ещё вечером из того, что было в мастерской. Идея была простой: два килограмма лишнего веса на спине — это дополнительная нагрузка при беге. Крайт говорил про укрепление корпуса. Два килограмма на спине укрепляют корпус, не сильно, но честно.

Она хотела взять что-нибудь потяжелее, но ничего подходящего не нашла. А кровать что-то новое не было времени.

Кестер увидел её сразу.

Он стоял у входа во двор со своим охотничьим горном и записной книжкой — обычная позиция, обычное утро. Посмотрел на клинок за спиной Стефани с тем выражением, которое у преподавателей физкультуры бывает, когда правила техники безопасности вступают в конфликт со здравым смыслом.

— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Оружие на зарядке запрещено.

— Это дополнительная нагрузка, — сказала Стефани. — Правда всего два килограмма.

— Оружие на зарядке запрещено, — повторил Кестер. — Сдайте.

Стефани сняла клинок. Протянула.

Кестер взял — привычным движением человека, который умеет обращаться с оружием. Подержал. Взвесил в руке. Посмотрел на баланс.

Пауза.

Он посмотрел на Стефани.

Потом снова на клинок.

— Сами сделали? — спросил он.

— Вчера утром.

— Баланс намеренно нестандартный?

— Для тренировки. Утяжелённый клинок.

Кестер подержал ещё секунду. Потом вернул.

— Завтра принесу утяжеляющие браслеты и рюкзак, — сказал он. — Не носите оружие в черте школы, даже тренировочное. — Пауза. — Сегодня разрешаю — за спину, ремень зафиксировать правильно. Если при беге будет шевелиться — снимете.

Он отвернулся и поднял горн.

Стефани закрепила ремень.

Дара, стоявшая рядом, смотрела на весь этот обмен с видом человека, ставшего свидетелем чего-то маленького, но важного.

— Он тебе только что выдал разрешение, хотя правила строго запрещают, — сказала она тихо.

— Я знаю, — сказала Стефани.

— Потому что взвесил клинок и понял, что ты знаешь, что делаешь.

— Да.

Дара помолчала.

— Ты знаешь, — сказала она, — что есть люди, которые разговаривают делами, а не словами?

— Все мастера такие.

— Ты тоже такая.

Стефани посмотрела на неё.

Потом — вперёд, где Кестер уже поднимал горн для сигнала.

— Бежим, — сказала она.

* * *

Первое занятие в сегодняшнем расписании значилось как «основы магии — практика».

Это было новое слово. До этого практики не было — только теория, классификация, история. Стефани смотрела на расписание утром и думала, что именно означает «практика» для первого курса, у которого за плечами всего несколько недель академии.

Оказалось — демонстрация.

Зал для практической магии находился в основном корпусе, на первом этаже, с высокими потолками и стенами, покрытыми теми же рунными вязями, что и ворота академии. Здесь пахло иначе, чем в обычных аудиториях — острее, живее, как пахнет воздух перед грозой.

Первокурсники выстроились вдоль стен.

Преподаватель — высокий мужчина, с длинными волосами и с коротко стриженой бородой, которого звали Даурт, — стоял в центре с видом человека, который видел многое и удивить его непросто.

— Сегодня, — сказал он, поправляя свою черную мантию, — я хочу посмотреть, что вы умеете. Не что вы знаете — что умеете. Это разные вещи. — Он прошёлся взглядом вдоль ряда. — По одному. Без подготовки. Просто — делайте.

Первые несколько студентов показывали базовое: маг огня поджёг свечу, маг воды поднял шар воды размером с голову, маг земли сдвинул небольшой камень. Даурт смотрел, кивал, иногда делал пометки.

Потом была Дара.

Дара вышла в центр зала с тем своим выражением — улыбка чуть больше лица, лёгкость в движениях. Посмотрела на стальной лист в углу зала — толстый, тёмный, со следами потеков и царапианми, явно стоявший там как цель для демонстраций.

— Можно? — спросила она.

— Пожалуйста, — сказал, пожав плечами, Даурт.

Дара сосредоточилась.

Это было заметно — у неё это выглядело не как усилие, а как внимание. Как будто она просто очень внимательно посмотрела на лист.

Потом ударила.

Не физически — светом. Узким, плотным, почти белым лучом, который вышел из вытянутой ладони и прошёл сквозь стальной лист насквозь — через все полметра металла, и вышел с другой стороны, и оставил за собой ровный оплавленный канал и отпечаток на защищенной рунами стене.

В зале стало тихо.

Даурт смотрел на лист.

Потом подошёл. Осмотрел канал — ровный, почти идеальный, с оплавленными краями.

— Толщина листа полметра? — спросил он у ассистента.

— Полметра, — подтвердил ассистент. — Магическая корабельная сталь.

Даурт посмотрел на Дару.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать, — сказала Дара.

Он сделал очень длинную пометку в журнале.

Дара вернулась к стене. Рядом со Стефани. Вид у неё был довольный — не хвастливый, просто довольный, как бывает, когда сделал что-то хорошо.

— Ты пробила полметра магической корабельной стали, — тихо сказала Стефани.

— Да, — сказала Дара.

— Насквозь.

— Свет идёт прямо. Это проще, чем кажется.

— Дара.

— Ну, может, не совсем просто, — поправила себя Дара. — Но я давно так не делала. Приятно осознавать, что могу удивить.

Потом был Томас.

Томас вышел в центр без особой спешки. Даурт жестом указал на стол с шахматами — видимо, стандартное задание для ментальных магов. Томас сел. Посмотрел на доску.

— Вы играете? — спросил он у Даурта.

— Гроссмейстер академии последние пять лет, — сказал Даурт.

— Буду рад сыграть с вами.

Даурт сел напротив с видом человека, который делает это из профессионального интереса, а не из ожидания сложной партии.

Они сыграли пять ходов.

На пятом ходу Томас сказал: «Мат».

Даурт смотрел на доску.

Долго.

— Вы прочитали мои намерения, — сказал он.

— Да, — сказал Томас. — Вы планировали классическую защиту, но на втором ходу передумали и переключились на атаку через центр. Я скорректировал после второго хода.

— Вы видите намерения или решения?

— Зависит от человека, — сказал Томас. — У вас — намерения раньше решений. Это редкость. Обычно наоборот.

Даурт сделал ещё одну длинную пометку.

— Невероятно, — тихо сказал кто-то рядом со Стефани. Она обернулась — это был Эрик, который произнёс это совершенно нейтральным тоном, как констатацию факта.

Томас вернулся к стене.

— Ты гений, — сказал Эрик, уже громче, когда Томас встал рядом.

Томас посмотрел на него.

— Это методология и понимание людей, — сказал он.

— Это и есть гений, — сказал Эрик.

Томас открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону с видом человека, которому сказали что-то, с чем он не согласен, но возразить нечем.

Потом вызвали Эрика.

Эрик вышел в центр с записной книжкой — убрал её в карман только когда вышел на середину зала. Даурт жестом показал на открытое пространство: делайте что хотите.

Эрик посмотрел на потолок.

На стены.

На других студентов вдоль стен.

Попросил ассистента встать в центр зала.

Потом начал.

Воздух в зале изменился — не резко, постепенно, как меняется давление перед грозой. Потом изменился видимо: прозрачные потоки, почти невидимые, начали складываться в структуру. Стефани смотрела на это и думала о шестерёнках — о том, как одно движение цепляет другое, как сила передаётся через структуру.

Потоки воздуха образовали клетку.

Не магическую клетку — не светящуюся, не рунную. Просто клетку из воздуха, в которой каждый поток держал соседний, и вся конструкция держалась, потому что так работала физика. Не потому, что Эрик её держал. Просто — так работала.

Даурт подошёл к клетке. Протянул руку — осторожно, как протягивают руку к чему-то незнакомому. Рука остановилась у невидимой границы.

— Она физическая? — спросил он.

— Да, — сказал Эрик. — Давление воздуха выровнено так, что создаёт сопротивление. Это не магический барьер — это просто физика. Если вы надавите сильно, она разрушится. — Эрик посмотрел на ассистента, который пытался всем весом пройти сквозь поток. — Но пока давление не превышает норму — держит. А давить надо очень сильно.

— Как долго она будет существовать?

— Пока я поддерживаю, — сказал Эрик. — Или пока не нарушится баланс снаружи.

Даурт смотрел на клетку.

— Вы построили её по законам физики, — сказал он. — Без магического принуждения.

— Магическое принуждение нестабильно, — сказал Эрик. — Оно как костыли. Если не поддерживать постоянно, рассыплется. Физические законы поддерживают сами себя.

Томас рядом со Стефанией тихо сказал: «Вот он, точно гений!».

Эрик, который почему-то услышал, покраснел.

Это было неожиданно — Эрик краснел редко. Почти никогда.

Он убрал клетку, вернулся к стене, открыл записную книжку и что-то написал с видом человека, срочно занятого очень важным делом.

— Ты покраснел, — сказала Дара.

— Я записываю наблюдения, — сказал Эрик.

— Ты покраснел, — повторила Дара с улыбкой.

— Наблюдения, — повторил Эрик.

Потом была Стефани.

* * *

Когда объявили её имя, она сделала шаг вперёд — и увидела, что у входа в зал стоит Крас.

Крас пришла не одна.

Рядом с ней был мужчина в тёмном плаще с серебряной застёжкой — доктор, судя по сумке и по тому, как он держался: прямо, спокойно, с той профессиональной невозмутимостью, которая бывает у людей, привыкших к неожиданным ситуациям. За ним стояли трое — студент с рукой, подвязанной к груди, молодая женщина, которая держала плечо особым образом — не больно, но неудобно — и пожилой мужчина, который стоял прямо, но в его позе было что-то напряжённое, как будто он контролировал дыхание.

И рядом с Крас — деревянный ящик.

Средний, с застёжками. Стефани видела такие у торговцев металлом — для образцов.

Крас подошла к Дауорту, сказала несколько слов тихо. Тот посмотрел на Стефани. Кивнул.

— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — У вас, как я понимаю, нестандартная ситуация.

— Да, — сказала Стефани, пожав плечами.

— Профессор Крас объяснит вашу задачу на данный момент.

Крас вышла на середину зала.

— Студентка Лютенберг-Фламберг имеет зачарование материи третьего уровня, — сказала она — спокойно, обращаясь одновременно к Стефани и к Дауорту, и к остальным студентам, которые слушали. — На данный момент её магические каналы находятся в процессе формирования. Активное зачарование практически недоступно. — Пауза, под удивленный гомон студентов. — Однако пассивное восприятие структуры материи уже работает. Это мы и будем сейчас изучать и демонстрировать.

Она поставила ящик на стол.

— Здесь образцы материалов, — сказала она. — Разные сплавы, разные виды камня, несколько органических материалов. Часть — качественные. Часть — с дефектами. — Она посмотрела на Стефани. — Назовите состав и найдите дефекты. Вслух.

Стефани подошла к ящику.

Открыла.

Внутри лежали небольшие образцы — каждый размером с кулак, разные на вид. Она взяла первый — серый, тяжёлый.

— Классическиое железо с углеродом, — сказала она. — Сталь. Среднеуглеродистая. Зерно крупное — перегрев при отливке. — Положила. — Дефект: неравномерная кристаллическая структура в центральной части. Под нагрузкой треснет здесь. — Она провела пальцем по поверхности образца. Причем, даже не всматриваясь видением, просто быстрый взгляд опытного мастера.

Даурт сделал пометку.

Следующий образец — светлее, легче.

— Алюминиевый сплав. Добыт магическим способом. С добавлением... — Она подержала. — Магния, кажется. Небольшое количество. Чистый, дефектов не вижу. Хорошая работа.

Следующий.

— Это бронза. — Пауза. — Нет. Это должна была быть бронза, но кто-то добавил лишнего свинца. Намного больше, чем нужно. — Она подняла взгляд. — Это бракованный сплав. Кто так делает?

В зале кто-то засмеялся — тихо. Потом перестал, потому что Стефани говорила серьёзно.

— Механические свойства ниже нормы процентов на тридцать, — продолжала она. — Для любого применения, где важна прочность — непригодно. Для украшений — можно, но зачем нужны такие украшения?

Даурт что-то сказал ассистенту тихо. Ассистент кивнул и записал.

Стефани прошла через весь ящик — восемь образцов. Кость, дерево, керамика, камень и еще несколько сплавов. Из восьми нашла дефекты в пяти. Два назвала чистыми. В одном призналась: «Не понимаю состав. Что-то незнакомое, но структура ровная, дефектов нет».

— Это экспериментальный сплав, присланный в нашу лабораторию из столицы, — сказал ассистент. — Его состав не публиковался.

— Тогда хорошо, что дефектов нет, — сказала Стефани.

Крас жестом подозвала доктора.

— Это доктор Оллен, — сказала она. — Он привёл трёх пациентов. — Она посмотрела на Стефани. — Я хочу, чтобы вы посмотрели на них. Не осматривали — просто посмотрели. И сказали, что видите.

Стефани посмотрела на первого пациента — студента с рукой, подвязанной к груди.

— Перелом, — сказала она сразу. — Лучевая кость. — Пауза. — Свежий, два, может три дня. Линия перелома ровная — это хорошо. Смещения не вижу.

Доктор Оллен посмотрел на своих записи.

— Точно, — сказал он ровно. — Три дня. Лучевая кость, без смещения.

Вторая пациентка — молодая женщина с плечом.

Стефани посмотрела.

— Здесь что-то есть, — сказала она. — Не в кости. В мягких тканях — глубоко, ближе к лопатке. Небольшое. Плотное. — Она думала. — Это кусок иглы, сталь дешевая, видно, что на месте слома есть инородное включение.

Женщина удивлённо посмотрела на доктора.

— Пациентка упала на иголку, — сказал доктор, делая запись в карту. — Три недели назад. Думали, вытащили все. Оказалось, нет.

— Глубоко лежит, — сказала Стефани. — и сместилась от удара о лопатку вниз, плашмя.

— Точно, — подтвердил доктор.

Третий пациент — пожилой мужчина.

Стефани посмотрела на него.

И остановилась.

Это было сложнее. Не потому, что она не видела — потому что видела что-то, для чего у неё не было слов. Кости она уже знала — структура, кристаллы, дефекты восстановления. Но здесь было другое.

— Я не вижу так ясно, — сказала она честно. Она смотрела на мужчину. — Но... Вот здесь. — Она показала, не касаясь. — Вот здесь что-то давит на кость изнутри. Я вижу изменения в костной структуре — там, где что-то оказывает давление. Как когда металл деформируется от постороннего включения изнутри.

Доктор Оллен смотрел на неё.

— Посторонние включения, — повторил он.

— Да. Как будто что-то внедряется в структуру кости. Медленно. — Она посмотрела на доктора. — Это плохо?

Доктор Оллен несколько секунд молчал.

— Да, — сказал он наконец. — Это плохо. — Он сделал пометку — долгую, внимательную. — Метастазы опухоли. В костях.

В зале стало тихо.

Стефани смотрела на своих руки.

«Метастазы». Это было слово из медицины — она слышала его от матери, которая когда-то объясняла разницу между болезнями, которые лечат травами, и болезнями, которые лечат иначе. Плохое слово.

— Я не видела опухоль, — сказала она.

— Вы видели её следы, — сказал доктор. — В костях. Это, в некотором смысле, даже важнее — на поздней стадии именно это труднее всего обнаружить стандартными методами. Иногда опухоль такая маленькая, что лечебная магия ее не видит.

Крас подошла к Стефани.

— В медицине ваш дар не сильно функционален, — сказала она негромко. — Слишком много того, чего вы не видите — мягкие ткани, кровь, многие процессы. — Пауза. — Но для экстренных случаев — перелом, инородное тело, некоторые костные изменения — это ценно. — Она посмотрела на Стефани. — Запишите это в свои наблюдения тоже. Как работает восприятие, что видите ясно, что — нет. Это важно понимать. И не беспокойтесь, мужчину вылечат, но благодаря вашим указаниям, вылечат полностью и сразу.

Стефани кивнула.

Она стояла посреди зала и думала о пожилом мужчине. О посторонних включениях, которые были в костях. О том, что она увидела это — не потому, что умела лечить, просто потому что видела структуру материала, и кость была материалом, и следы инородных включений в них читались четко.

«Материя есть материя», — вспомнила она слова Крас.

* * *

Остаток утра прошёл своим чередом.

На химии они разбирали свойства металлических сплавов — и Стефани, к некоторому удивлению соседей по парте, дважды дополняла объяснения преподавателя примерами из практики, которые тот принимал кивком и делал пометку в журнале.

— Откуда ты знала это? — спросил сосед по парте — светловолосый парень, чьего имени Стефани не помнила, который в начале семестра пересел поближе и с тех пор регулярно смотрел в её конспекты.

— Знала руками, — сказала Стефани, пожав плечами. — Теперь знаю словами.

На истории — длинная лекция о войнах магических домов три тысячи лет назад, в которой Стефани записывала методично и думала о том, что войны магических домов закончились, а металл, который делали для тех войн, до сих пор лежит в некоторых музеях. Она это знала — в Айнбруке был небольшой местный музей, и там был меч, которому было больше двух тысяч лет. Она смотрела на него в детстве с тем особым чувством, которое бывает, когда видишь работу великолепного мастера через тысячелетие.

На травоведении Мирна Олдт рассказывала о применении зверобоя в составах для заживления ран — и Стефани думала об амулете, и о ольховой коре, и о четырёх страницах в блокноте, которые она ещё не успела толком применить. Поле занятий, Мирна передала ей книгу про старинные сплавы, как и обещала. Стефани долго ее благодарила, радостно листая страницы.

За обедом Дара говорила без остановки про утренний урок — про то, как Томас поставил мат в пять ходов, и про клетку Эрика, и про то, что Стефани нашла метастазы у незнакомого человека просто посмотрев на него.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила Дара.

— Увидела изменения в костной структуре, — сказала Стефани.

— Ты, возможно, спасла ему жизнь, ведь не зная о всех метастазах, лекари могли упустить опасную для жизни.

Стефани посмотрела на свою тарелку.

— Я ничего не лечила, — сказала она.

— Ты указала на их наличие. — Дара смотрела на неё серьёзно. — Это тоже много. Очень много

Стефани думала об этом.

«Указала на их наличие. Может, и так.»

Она доела, убрала поднос, открыла блокнот и написала: «Посторонние включения в костной ткани при метастазах — видны как инородные включения в кристаллической структуре. Мягкие ткани — не вижу. Хотя, по идее, это тоже материал. Надо уточнить».

Потом отдельно: «Бракованный сплав с лишним свинцом — выяснить, откуда образец. Кто такое выпускает и сообщить в гильдию кузнецов».

Подчеркнула второе дважды.

* * *

После обеда её нашёл Граус, когда она шла на дисциплинарную комиссию.

Смотритель хозяйственного корпуса шёл через двор с видом человека, у которого есть конкретное задание и который намерен его выполнить. Увидев Стефани — остановился.

— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Хорошо, что я вас нашёл. У нас проблема.

— Какая?

— Второй шпиль. — Граус поморщился. — Студент третьего курса, маг огня. Расплавил секцию перил — случайно, говорит. Сейчас там дыра метра три, я не мерял. — Он посмотрел на неё. — Ректор спрашивал, нельзя ли быстро заменить. Кузнец из города приедет только через неделю. А перила там — для безопасности, не для красоты.

Стефани посмотрела на него.

— Три метра? — переспросила она.

— Может и больше, — сказал Граус. — Может, чуть меньше. Я не замерял, а на глаз сложно сказать.

— Какой металл был?

— Кованое железо, — сказал Граус. — Старое. Лет сто пятьдесят назад делали.

— Я посмотрю. — Стефани уже думала о металле, о форме, о том, что нужно. — А что с дисциплинарной комиссией?

— Вы готовы начать сегодня? — Граус смотрел на неё с выражением человека, которого одновременно устраивает и удивляет ответ.

— Да, — сказала Стефани. — Если материала хватит — начну. — Пауза. — У вас на складе есть прокатный металл?

— Есть несколько прутков.

— Пусть принесут в кузницу. Катки я уже починила и установила на механизм — наконец их опробую.

Граус смотрел на неё.

— Вы понимаете, что старые перила были исторической ценностью?

— Значит, новые должны быть не хуже, — пожала плечами Стефани. — Иначе зачем браться?

Граус помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

* * *

Второй шпиль стоял на северной стороне академии.

Стефани поднялась по узкой лестнице на площадку — там, где раньше шли перила, теперь был обрыв, на котором висели сигнальные ленты и у него стоял охранник. Оплавленный металл лёг неровным наростом у основания, часть упала вниз — её уже убрали. Осталась секция слева и секция справа, каждая длиной около метра, — и между ними пять метров пустоты над двором академии.

Она смотрела на сохранившиеся секции.

Старая работа. Хорошая старая работа — кованое железо, витые прутья в определённом ритме, поручень с простым, но правильным профилем, стойки с расширением у основания. Кто-то сто пятьдесят лет назад знал, что делал.

Она смотрела долго.

Потом достала блокнот. Зарисовала — ритм прутьев, профиль поручня, форму стоек. Потом измерила линейкой, которую взяла с собой из мастерской, — шаг между прутьями, толщину, высоту.

Потом спустилась.

* * *

В кузнице Граус с помощниками уже сложил металл — десяток длинных прутков разной толщины. Стефани осмотрела. Потрогала.

Хороший металл. Не отличный, но хороший — однородный, без крупных включений. Для перил — более чем достаточно.

Катки стояли у стены на специальном станке — оба, починенный и рабочий. Она подошла, проверила механизм, проверила натяжение. Каток держал шов нормально — лучше, чем она ожидала.

— Начнём, — сказала она сама себе.

Горн разгорелся быстро — холодный воздух давал хорошую тягу. Первый пруток она заложила, дала разогреться. Пока грелся — разметила форму на полу мелом, прямо на каменных плитах: вот где стойки, вот шаг прутьев, вот длина секций.

Потом начала.

Стойки — сначала. Основание с расширением требовало проковки под правильным углом, и Стефани делала это методично, часть за частью, сверяясь с зарисовкой. Металл был послушным — хороший металл всегда послушный, если работать с ним правильно.

Она катала прутья через механизм с отремонтированным катком.

Это было хорошо.

Не просто «работает» — хорошо, именно так, как должно быть. Каток шёл ровно, ход был ровным, без рывков, металл выходил с той толщиной, которую она задала зазором катков. Семь лет она работала без катков — только молот и наковальня, только ручная проковка. Теперь она смогла попробовать работу с катками. Это был другой опыт: быстрее, ровнее, и прокат давал поверхность, которую молотом не получить с такой точностью.

— Вот оно как, — сказала она. — Это красиво.

Прутья для решётки шли один за другим — ровные, с правильным сечением. Она гнула их по форме, сверялась с чертежом, проверяла по образцу со старой секции. Ритм должен был совпасть — не примерно, а точно.

Совпадал.

К вечеру первая секция была готова.

Стефани положила её рядом с куском оплавленной старой — они шли в плечо к плечу, и разница была. Не в качестве — в характере. Старая была той, которую делали сто пятьдесят лет назад с той техникой и теми инструментами. Новая была точнее, с более ровным прокатом, с чуть другой геометрией витья — потому что у неё был каток, которого тогда не было.

Но ритм прутьев совпадал. Профиль поручня совпадал. Пропорции совпадали.

Граус пришёл в восемь вечера — посмотреть, как идут дела и сообщить о решении комиссии.

Встал в дверях.

Стефани работала над второй секцией — поручень, последний элемент. Она не обернулась — только сказала:

— Завтра утром подниму. Вечером можно ставить, только сварку надо будет подготовить.

Граус молчал.

— Граус?

— Смотрю, — сказал он.

Она обернулась.

Он стоял и смотрел на первую готовую секцию — ту, что лежала рядом со старой. Смотрел долго, с тем выражением, которое Стефани уже знала: человек, который не ждал того, что увидел.

— Вы сделали её под старый образец, — сказал он.

— Да. Сто пятьдесят лет перилам. Новые должны выглядеть как часть прежних, а не как замена.

— Она лучше старой, — сказал Граус медленно. — Но выглядит как её продолжение.

— Так и должно быть. Иначе я не мастер.

Граус помолчал.

— Комиссия прошла — сказал он, словно ничего особенного не произошло.

— И что решили?

— Вас решили не наказывать, взяв во внимание вашу работу по ремонту перил. Решили указать как общественно полезные работы. Парня исключили и отправили под стражу. Так что больше вы его не увидите.

— Ну и отлично. Надеюсь, другие девочки в порядке?

Он молча кивнул, издав звук, похожий на «угу» и «ага» одновременно, смотря как она работает. Потом развернулся и пошёл. У двери остановился.

— Я скажу ректору, что к завтрашнему вечеру будет готово, — сказал он.

— Скажите, что к обеду, — ответила Стефани, состроив глазки. — Но если с утра мне не помогут поднять конструкции и начать монтаж. Всё же я девочка, такие тяжести в одиночку таскать неудобно.

Граус вышел, прикрыв смешок рукой.

Стефани вернулась к поручню.

Горн гудел ровно. Металл был податливым и послушным. Катки стояли у стены — использованные, с тонким слоем окалины на рабочей поверхности, как и должно быть у инструмента, который поработал.

За окном академия жила своим вечерним ритмом. Где-то смеялись. Где-то быстро шли по улице. Кто-то занимался вечерней зарядкой.

В библиотечном корпусе, как всегда, горел свет.

Стефани работала.

Пять метров перил для второго шпиля академии, которой было триста восемьдесят лет.

Хорошая работа. Хороший день.

Обложка новой истории

В общем, в прошлом посте я писал про эксперимент, который хочу провернуть. Идея меня так зацепила, что я пошёл и написал план будущего произведения, в который согласно изначальной задумке буду вписывать случайные истории на темы из FoxyTale. Ну, чтобы целостность сюжета не пострадала. Закинул все свои мысли чату ГПТ, чтоб он проверил, нет ли сюжетных дыр, потом спросил, как он видит для этого обложку. И на основе его мыслей нарисовал это.

Это даже не столько рисунок, сколько графический дизайн. Но, в общем, вот

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

(Подлинная история)

ПРОЛОГ: РИФ

Сентябрь 1721 года. Атлантика.

Корабль «Голландец» шёл полным ходом, когда вперёдсмотрящий закричал с вороньего гнезда:

— Рифы! Рифы под водой прямо по курсу!

Рулевой закружил штурвал, но было поздно.

Судно содрогнулось. Грохот. Треск. Деревянный корпус вспорол подводный камень, как нож вспарывает брюхо рыбы.

Капитан ван Дер Декен выбежал из каюты.

— Доложить о повреждениях!

Боцман вырвался из трюма, весь мокрый и бледный.

— Пробоина сильная, капитан. Большая. Вода прибывает.

— Чинить!

— Боюсь не сумеем, — боцман покачал головой. — Слишком быстро прибывает вода.

Ван Дер Декен замер.

Тридцать лет в море. Сотни рейсов. И вот — конец.

— Спускать шлюпки на воду, — приказал он. — Всем покинуть судно!

Экипаж не заставил себя просить дважды.

Матросы бежали к шлюпкам, расталкивая друг друга, хватая всё, что попадалось под руку — одежду, бутылки рома, личные вещи, деньги. Боцман крикнул:

— Продукты! Хватайте продукты!

Но никто не слушал. Паника съедала дисциплину.

Через десять минут три шлюпки отчалили от борта «Голландца».

Капитан ван Дер Декен сидел в первой, сжимая борта. Он не оглядывался. Не хотел видеть, как его корабль — его дом — медленно погружается в воду.

Шлюпки гребли прочь.

А «Голландец» оставался. Один. Пустой.

Точнее, не совсем пустой.

* * *

ГЛАВА 1: РЕШЕНИЕ

В трюме, среди бочек и тюков с зерном, сидели крысы.

Много крыс.

Они жили на «Голландце» годами. Поколениями. Корабль был их домом — не меньше, чем для людей.

И когда люди сбежали, крысы остались.

Старый крыс по кличке Грей сидел на бочке и смотрел на воду, медленно прибывающую через пробоину. Вокруг него собрались другие: молодые, старые, толстые, худые. Все молчали.

— Бежим? — наконец спросил молодой крысёнок по имени Пип.

Грей посмотрел на него.

— Куда?

— В шлюпки! За людьми!

— Люди сбежали без нас, — Грей покачал головой. — Мы для них — паразиты. Вредители. Думаешь, они возьмут нас с собой?

Пип замолчал.

Грей спрыгнул с бочки, прошёлся по трюму. Вода уже покрывала пол. Через час — через два — корабль затонет.

— Знаете, кто настоящие крысы? — Грей повернулся к остальным. — Они. Люди. Они сбежали первыми. Бросили корабль. Бросили нас.

Крысы зашуршали, переглядываясь.

— А мы? — продолжил Грей. — Мы прожили здесь всю жизнь. Этот корабль — наш дом. И что, мы его просто так бросим?

— Но он тонет! — пискнул кто-то.

— Тонет, — согласился Грей. — Но ещё не утонул.

Пауза.

— Ты предлагаешь... — Пип уставился на него. — Спасти корабль?

— Да, — Грей кивнул. — Если мы заткнём пробоину, откачаем воду — судно выживет. И мы выживем.

— Но мы крысы! — кто-то возразил. — Мы не умеем чинить корабли!

— Мы умные, — Грей оскалился. — Мы научимся.

Крысы молчали.

Потом одна за другой начали кивать.

— Ладно, — сказал Пип. — Попробуем. Другого варианта нет.

* * *

ГЛАВА 2: СПАСЕНИЕ

Крысы работали.

Они стаскивали всё, что могло заткнуть пробоину: тряпки, доски, куски парусины, промасленную ткань. Грызли канаты, чтобы сделать верёвки. Таскали смолу из бочки в каюте плотника.

Грей руководил.

— Пип, тащите доску! Вот эту! Да, большую!

Десяток крыс волокли доску к пробоине. Другие удерживали её, пока третьи заталкивали тряпки в щели.

— Смолу! Нужна смола!

Крысы тащили бочонок. Опрокидывали. Смола текла, заливая щели.

Вода продолжала прибывать, но медленнее.

— Откачивайте воду! — Грей махнул лапой. — Вёдра!

Крысы нашли маленькие деревянные черпаки (люди использовали их для вина). Начали вычерпывать воду, передавая черпаки по цепочке — от трюма к палубе, к борту.

Это было медленно. Мучительно медленно.

Но работало.

Через три часа вода перестала прибывать.

Через шесть — начала убывать.

Через двенадцать — трюм был почти сухим.

Крысы падали от усталости, некоторые утонули, спасая корабли и свои стаю. Но корабль больше не тонул.

Грей сидел на палубе, глядя на звёзды.

— Мы справились, — прошептал он.

Пип подошёл, устало плюхнулся рядом.

— Что теперь?

Грей посмотрел на него.

— Теперь? — он усмехнулся. — Теперь этот корабль — наш.

* * *

ГЛАВА 3: ОБУЧЕНИЕ

Крысы научились управлять «Голландцем».

Это заняло недели.

Грей изучал всё: как работают паруса, как крутить штурвал, как читать компас (компас был огромный, но крысы нашли способ — вставали на него по несколько штук, следя за стрелкой).

Они научились поднимать паруса, дёргая за канаты всем скопом.

Научились менять курс, вращая штурвал (десять крыс толкали рукоятки, как рабы толкают жёрнов).

Научились грести вёслами (когда ветра не было).

Но главное — они поняли одно: Людям нельзя показываться.

— Если люди узнают, что кораблём управляют крысы, — сказал Грей, — они придут. Убьют нас. Заберут судно.

— Так что делать? — спросил Пип.

— Мы будем невидимыми, — Грей оскалился. — Пусть думают, что корабль проклят. Что им управляют призраки.

— Как?

— Мы никогда не покажемся на палубе, когда рядом другие суда. Паруса будут двигаться сами. Пушки поворачиваться *сами*. Людей не будет видно.

— А если кто-то поднимется на борт?

— Тогда, — Грей прищурился, — мы их напугаем так, что они больше никогда не захотят возвращаться. Тела наших родственников помогут в этом.

* * *

Через месяц крысы столкнулись с проблемой.

Еды не осталось.

Запасы, оставленные людьми, закончились. Рыбу ловить крысы не умели. Охотиться — не на кого.

— Мы умрём от голода, — пискнул кто-то.

Грей молчал, думая и глядя на горизонт.

Потом увидел.

Паруса.

Торговое судно. Шло тем же курсом.

— Готовьтесь, — сказал Грей тихо. — Мы идём на абордаж.

* * *

ГЛАВА 4: ПЕРВОЕ НАПАДЕНИЕ

Торговое судно «Мария» шло под английским флагом.

На борту — двадцать человек экипажа, груз солонины и зерна.

Капитан Томас Грин стоял у штурвала, попыхивая трубкой, когда вахтенный крикнул:

— Судно по правому борту!

Грин обернулся.

Голландский корабль дрейфовал неподалёку. Паруса спущены. Тихо. Только волны плещутся о корабль со свежей заплаткой на борту.

— Похоже, брошенный, — буркнул боцман. — Может, проверим? Вдруг там что-то ценное осталось.

Грин кивнул.

— Подходим ближе.

«Мария» подошла к «Голландцу». Матросы перекинули абордажные крюки, подтянули суда друг к другу.

— Эй! — крикнул боцман. — Есть кто живой?!

Тишина.

— Пойдёмте, проверим, — боцман махнул рукой троим матросам.

Они перелезли на «Голландец».

Палуба пустая. Ни души.

— Странно, — пробормотал один из матросов. — Корабль в порядке. Почему его бросили?

Боцман пожал плечами.

— Пойдём в трюм. Посмотрим, что там.

Они спустились.

И замерли.

Трюм был полон костей крыс.

Сотни. Тысячи. Они были на бочках, на канатах, на балках. И... смотрели на людей.

Не лежали. Не валялись бесформенными кучками..

Они смотрели горящими в темноте глазами

— Господи, спаси и сохрани, да избавь нас от сил зла... — прошептал матрос.

Боцман попятился.

— Уходим. Быстро.

Они развернулись.

И тут «крысы» двинулись.

Волной. Разом. Тысячи костей ринулись на людей.

Матросы заорали, побежали к трапу.

Крысы не кусали. Не грызли.

Они просто гнали.

Как стая волков гонит оленя.

Матросы вылетели на палубу, перемахнули через борт на «Марию».

— Отчаливать! — заорал боцман. — Немедленно!

Канаты с крюками обрубили. «Мария» начала отдаляться.

И тут...

Паруса «Голландца» начали подниматься.

Сами.

Канаты дёргались. Паруса разворачивались. Мачта скрипела.

Но на палубе — никого.

— Это... это невозможно... — прошептал капитан Грин.

Штурвал «Голландца» начал вращаться.

Сам.

Корабль развернулся. Пушки на борту медленно, со скрипом, повернулись в сторону «Марии».

Без людей. Без экипажа.

— Огонь! — заорал Грин своим канонирам.

Пушки «Марии» выстрелили.

Ядра пролетели мимо.

И тут пушки «Голландца» ответили.

БА-БУММ!

Одно ядро попало в мачту «Марии» и одно в том. Дерево мачты треснуло, а втрюме образовалась брешь.

Матросы в панике бежали по палубе.

— Отходим! — Грин крутил штурвал. — Поднять все паруса!

«Мария» развернулась, пошла прочь, набирая скорость.

«Голландец» не преследовал.

Он просто... остановился.

Паруса снова опустились.

Штурвал замер.

Корабль снова стал мёртвым.

* * *

На борту «Голландца», в трюме, крысы, измазанные черной краской и облепленные костями своих сородичей, тащили мешки с зерном и бочонки с солониной которые они сбросили с «Марии» во время абордажа из пробитого ядром борта трюма.

Грей сидел на бочке, жуя кусок сыра.

— Неплохо, — сказал он. — Неплохо поработали.

Пип подошёл, тяжело дыша.

— Они испугались.

— Ещё бы, — Грей усмехнулся. — Корабль без экипажа. Пушки стреляют сами. Паруса двигаются сами. Скелеты крыс бегают по трюму. — Он посмотрел на Пипа. — Пусть думают, что мы — призраки.

* * *

ГЛАВА 5: ЛЕГЕНДА

Капитан Грин рассказал историю в первом же порту.

В таверне. За кружкой рома.

— Корабль-призрак, клянусь! Голландское судно. Ни души на борту. Паруса поднялись сами. Пушки стреляли сами. И тысяча живых скелетов крыс в тоюме.

— Бред, — буркнул кто-то.

— Я видел! — Грин ударил кулаком по столу. — Мой боцман видел! Весь экипаж!

— И что за корабль?

— Не знаю названия. Потрёпанный. Но... — Грин запнулся. — На корме была надпись. «Голландец».

Кто-то в углу таверны вздрогнул.

— «Голландец»? Ван дер Декена?

— Откуда ты знаешь?

Старый моряк, седой и сгорбленный, вышел из тени.

— Слышал историю. Капитан ван дер Декен... его судно затонуло. На рифах. Вся команда спаслась на шлюпках, но шлюпка капитана так и не объявилась нигде на суше. Корабль же пошёл ко дну.

— Значит, это не он.

— Или, — старик прищурился, — это его призрак. Судно, которое не может утонуть. Летучий Голландец.

* * *

Легенда распространилась.

Из порта в порт. От моряка к моряку.

«Летучий Голландец». Корабль-призрак. Судно без экипажа, управляемое проклятием.

Кто его видит — попадает в беду.

Кто с ним сталкивается — никогда не возвращается домой.

(Последнее было неправдой, но легенды редко правдивы.)

Моряки боялись. Торговцы обходили районы, где «Голландца» видели последний раз.

А крысы продолжали грабить.

Не золото. Не специи.

Еду.

Только еду. Ну и забирали с собой других крыс.

Они нападали раз в месяц. Пугали экипаж. Забирали зерно, солонину, сухари, воду и уходили.

Никого не убивали. Не топили суда.

Просто... ели.

* * *

ЭПИЛОГ: ТАВЕРНА

Прошло пять лет.

Капитан ван дер Декен сидел в таверне Амстердама.

Постаревший. Спившийся. Без корабля. Без репутации. Никто его не узнавал.

Пять лет он прятался от кредиторов, пять лет жил как нищий в Африке.

Он потерял всё вместе с кораблем и грузом.

И вот, в этой таверне, он слушал историю.

Молодой матрос рассказывал:

— ...и тогда «Голландец» появился из тумана! Паруса сами поднялись! Пушки сами повернулись! Мы еле ушли!

Ван дер Декен замер.

— «Голландец»? — переспросил он хрипло.

— Да! Летучий Голландец! Проклятое судно!

— Как... как он выглядел?

Матрос описал. Мачты. Паруса. Форму корпуса.

Ван дер Декен побледнел.

«Это мой корабль.»

— Но... но он же утонул... — прошептал он.

— Утонул? — матрос покачал головой. — Да он до сих пор плавает! Грабит суда! Говорят, им управляют мертвецы!

Ван дер Декен встал. Шатаясь, вышел из таверны.

Стоял на пристани, глядя на море.

«Мой корабль. Жив. А я... я его бросил.»

Он засмеялся. Горько. Безумно.

— Крысы, — прошептал он. — Мы оказались крысами бросившими тонущий корабль...

* * *

СОВРЕМЕННОСТЬ

2025 год. Атлантический океан.

Рыболовное судно «Надежда» дрейфовало в тумане.

Капитан Алексей Громов стоял у радара, хмурясь.

— Странно, — пробормотал он. — Тут что-то есть. Большое. Но сигнал... странный. Металла почти нет.

— Деревянный корабль? — предположил помощник. — Кто сейчас на дереве ходит?

Туман начал редеть.

И Громов увидел.

Старый парусник. Потрёпанный. С дырами в парусах.

Дрейфовал в сотне метров.

— Что за... — Громов взял бинокль.

На палубе — пусто.

Штурвал медленно вращался.

Сам.

Громов опустил бинокль.

— Уходим, — сказал он тихо. — Немедленно.

— Но...

— Я сказал уходим!

«Надежда» развернулась, пошла прочь на полном ходу.

* * *

А на «Голландце», в трюме, старый крыс по кличке Серый Третий (прапраправнук Грея) грыз сухарь.

— Опять испугались, — пискнул молодой крысёнок.

— Ага, — Серый Третий кивнул. — Люди всегда боятся того, чего не понимают.

— А мы?

— А мы, — крыс усмехнулся, — просто живём. Как жили триста лет. Надо будет добыть свежей древесины, пора ремонт делать.

Он посмотрел на пробоину в борту (ту самую, заделанную ещё его прапрадедом).

— Этот корабль — наш дом. И пока мы живы — он не утонет.

Крысёнок кивнул.

Наверху заскрипели канаты. Паруса поднимались.

«Летучий Голландец» шёл дальше.

Невидимый. Бессмертный.

* * *

THE END

(Или нет?)

Литературный эксперимент

Полноценная книга из случайных кусков

Сидел я что-то думал на тему писательства этого вашего. Пока моя текущая книга всё ещё находится в вычитке, я планировал сюжет следующего романа. Периодически хочется писать что-то. А тут у нас FoxyTale вроде как двигается.

Обычно я пишу как архитектор: планирую весь сюжет, разбиваю на части, пишу досье на каждого мало-мальски важного персонажа. Но тут решил, что нужно попробовать иной подход. Я попробую собрать цельный законченный роман, но так, чтобы каждая глава была на тему, которую выдаст наш челлендж. Возможно, из этого не выйдет ничего достойного)

Зачем я это написал? Просто чтоб за собой зафиксировать обещание самому себе данное, тут нечего смотреть, проходите мимо)

Глава восьмая. Понедельник — день тяжёлый

Понедельник начался с тяжёлой головы.

Не больной — просто тяжёлой, как бывает, когда спал достаточно, но что-то всё равно не так. Как металл, который выглядит правильно, но звенит немного не так под молотком — и непонятно, в чём дело, пока не разберёшь.

Стефани лежала и смотрела в потолок.

Карта неизвестного острова смотрела в ответ.

Октябрь начался три дня назад. В академии это ощущалось — воздух стал другим, тяжелее и холоднее, утренняя зарядка теперь проходила в сером рассветном полусвете, и даже горн, казалось, разгорался охотнее, потому что снаружи стало холоднее, и тяга работала лучше.

Вставать не хотелось.

Это было странное ощущение — Стефани не помнила, когда последний раз не хотела вставать. В Айнбруке она просыпалась сама, раньше будильника, потому что кузница ждала и это было правильно. Здесь, в академии, первые недели были такими же — новое место, новые задачи, всё требовало внимания и сил.

Сейчас — не хотелось.

Она смотрела в потолок и думала о вчерашнем вечере. О горне, который угасал. О карандаше, который стал немного тверже. О пустоте там, где раньше было что-то тёплое и знакомое.

«Работа только началась», — сказала она себе.

Это было правдой.

Правда не всегда помогает встать.

Но она встала.

* * *

Тренировочный клинок она решила отковать ещё в воскресенье — в те несколько минут, когда смотрела на верстак с набросками и думала о следующей работе. Тяжелее обычного учебного. Не боевой — тренировочный, для отработки хвата и движений, тот, с которым Крайт заставлял стоять в стойке, пока запястье не начнёт помнить правильное положение само.

Учебные клинки в зале фехтования были стандартными. Стефани хотела свой — тяжелее, с другим балансом, такой, чтобы после него стандартный казался лёгким.

Это была конкретная задача.

Конкретные задачи помогали вставать.

Она разожгла горн — привычно, методично, с тем утренним ритуалом, который уже стал частью дня. Пока горн разгорался, она разложила материал. Сталь для клинка — не та, что нужна для боевого оружия, но достаточно хорошая для тренировочного. Взяла нужный пруток, осмотрела.

И замерла.

Она всегда осматривала металл перед работой — это была привычка, рефлекс, первое, чему учил Грюнвальд. Смотри, прежде чем бить. Металл говорит тебе, что с ним не так, если смотреть правильно.

Но сейчас она видела иначе.

Взгляд видел не просто поверхность — она видела сердцевину металла. Не как сквозь мутное стекло, как вчера, когда пыталась зачаровать обрезок, — а ясно. Структура металла читалась, как текст в хорошей книге: вот зерно, вот направление, вот — здесь, у торца, небольшое включение, почти незаметное, которое при ковке нужно вывести наружу или обойти. Она видела это так же чётко, как видела неравномерный цвет при нагреве.

Нет — чётче.

Она положила пруток.

Взяла другой. Посмотрела.

Этот был чище. Зерно мелкое и равномерное, включений нет, структура однородная. Хороший металл. Она знала это и раньше — на ощупь, по звуку, по тому, как он вёл себя под молотком. Но сейчас она это видела до начала работы.

«Интересно», — подумала она.

Отложила первый пруток. Взяла второй.

Начала работать.

* * *

Ковка шла хорошо.

Тренировочный клинок требовал другого подхода, чем боевой, — не тонкого, не лёгкого, а массивного, с намеренно более массивным клинком и рукоятью, рассчитанной на удобный хват при длительной нагрузке. Стефани работала методично, прогревая металл до нужной температуры, проковывая форму слой за слоем.

И всё время видела.

Видела, как меняется структура при нагреве — как зерно становится крупнее, как напряжения перераспределяются. Видела, где нужен следующий удар — не интуитивно, как раньше, а почти буквально: вот здесь металл чуть плотнее, вот здесь чуть тоньше, вот здесь граница, которую нельзя трогать сейчас, пока не выровнялось.

Зачарование не работало — она попробовала раз, осторожно, просто проверить. Пустота. Как вчера.

Но видение — видение работало.

Она закончила клинок к половине восьмого. Положила на верстак, дала остыть правильно. Осмотрела — привычно, придирчиво.

Хорошая работа.

Потом огляделась.

И обнаружила, что видит не только клинок.

Дверь мастерской — массивная, деревянная, старая. Она смотрела на неё и видела: вот здесь, в правом нижнем углу, в толще дерева — два хода. Маленькие, почти незаметные снаружи. Личинки древесного жука, судя по размеру и форме. Живые. Активные. Через месяц, может через два — дерево начнёт крошиться изнутри.

Она смотрела на дверь.

Потом — на котёл в ванной, когда пошла умыться. Она видела — нет, не видела, это было другое слово, не «видела», скорее «знала», но знала так ясно, как будто видела. Котёл. Медный, хороший, новый, всего несколько лет работы. И вот здесь, у соединения с трубой — микротрещины. Сейчас они не текут. Через несколько недель — потекут.

Переодевшись, Стефани стояла посреди мастерской и смотрела на свои руки.

«Это что-то новое», — сказала она себе. — «Этого не было раньше. Или было, но слабее? Намного слабее».

Она выдохнула.

Взяла куртку.

Пошла на зарядку.

* * *

Дара ждала у входа во двор — в пальто, с волосами, убранными наспех, с кружкой горячего, которую она держала двумя руками с видом человека, не готового отпускать источник тепла.

— Доброе утро, — сказала Дара. — Ты как?

— Нормально, — сказала Стефани.

Она смотрела на Дару.

Дара улыбалась — та самая улыбка, чуть больше лица. Стефани смотрела на неё и видела: вот зуб, правый верхний — пломба, старая, хорошая работа, держит уже несколько лет. Вот ещё один, нижний слева — пломба новее. Вот правая рука, которой Дара держит кружку — мозоль на лучевой кости, та особая мозоль, которая остаётся после перелома, когда кость срослась правильно, но место помнит.

Дара смотрела на неё.

— Стефани? — спросила она. — У тебя взгляд странный.

— Прости, — сказала Стефани. — Ты ломала правую руку?

Дара удивилась.

— Да, — сказала она. — В восемь лет. Упала с дерева. А откуда...

— Потом объясню, — сказала Стефани. — Сначала мне нужно к Красс. Передай физруку, что я отлучилась по поводу самоконтроля.

* * *

Красс открыла дверь аудитории семь на третьем этаже с видом человека, которого не удивить ранним визитом студента с необычным даром.

— Лютенберг-Фламберг, — сказала она. — Вы должны быть на зарядке.

— Я вижу предметы насквозь, — сказала Стефани.

Пауза.

— Заходите, — сказала Крас.

Она выслушала всё — дверь с жуками, котёл с трещинами, зубы Дары, старый перелом. Выслушала методично, не перебивая, с тем выражением человека, который складывает детали в картину и уже видит, какой она будет.

Потом помолчала секунду.

— Садитесь, — сказала она.

Стефани села.

Крас прошлась по аудитории — медленно, как тогда, когда обходила её по кругу на первом занятии.

— Когда вы выплеснули весь накопленный резерв, — сказала она, — вы не просто потратили силу. Вы разрушили переполненные каналы. — Пауза. — Понимаете, что это значит?

— Они были забиты, — сказала Стефани. — Потому что дар не раскрылся вовремя.

— Именно. Забитые каналы — это как трубы с известковым налётом. Через них что-то идёт, но плохо, неправильно, под давлением. — Крас остановилась у окна. — Когда они разрушились, организм начал строить новые. С нуля. Но теперь — правильно. Без многолетних наслоений, без неправильных привычек. Чистые каналы.

— Но пустые, — сказала Стефани.

— Пока — да. Почти пустые. — Крас повернулась к ней. — Но даже той малости, что есть, хватает для работы восприятия. Зачарование — это не только изменение материи. Это прежде всего — понимание материи. Видение её структуры. — Пауза. — Ваш дар начал с того, на что у него есть силы делать прямо сейчас.

Стефани смотрела на неё.

— Кости, — сказала она медленно. — Я видела старый перелом у Дары.

— Кости — это тоже материал, — сказала Крас. — С точки зрения зачарования материи — минеральная структура, кристаллическое строение, дефекты и восстановления. Ваш дар не делает различия между деревом и костью, между сталью и эмалью зуба. Материя есть материя.

Стефани думала.

«Материя есть материя», — повторила она мысленно.

— Это значит, — сказала она медленно, — что когда я чувствовала металл раньше...

— Это было начало того же самого, — сказала Крас. — Слабее, неосознанно, через перегруженные каналы. Как смотреть сквозь закопчённое стекло. — Пауза. — Теперь стекло чистое. Силы пока мало — но то, что есть, работает правильно.

Стефани смотрела на свои руки.

«Слабее, чем раньше», — подумала она. — «Но правильнее».

Это было странное утешение. Честное утешение — не «всё хорошо», а «вот как есть, и вот почему».

— Я раньше чувствовала металл, — сказала она. — Не так ясно. Но чувствовала.

— Да, — сказала Крас.

— Это значит, что каналы работали. Хоть как-то.

— Хоть как-то, — согласилась Крас. — Этого хватало на интуицию. На то, чтобы видеть дефекты лучше, чем обычный кузнец. На то, чтобы бить точнее, чем объяснимо физически.

Стефани подумала о клинке Касселя. О том, как увидела утолщение — не просто заметила, а увидела, как видят что-то, что не должно быть там.

— Я думала, это опыт, — сказала она.

— О, опыт кузнеца стал для вас основой, — сказала Крас. — Опыт и дар шли вместе, и вы не умели их различить, потому что опыт был на сто шагов впереди. — Она посмотрела на Стефани. — Теперь вам не надо учиться различать опыт и дар. Ваш опыт позволит развивать видение. И строить ваш дар, как положено. Медленно — как строят хорошую кузницу. Не за один день.

Стефани смотрела на свои руки.

Не знала, радоваться или нет.

Она видела жуков в двери. Видела трещины в котле. Видела старый перелом в руке подруги.

Но не могла зачаровать грифель карандаша без усилия на пределе возможного.

«Долгий путь», — сказала она себе. — «Ладно. Долгий путь — это всё равно путь.».

Это было честнее, чем «всё будет хорошо».

Она встала.

— Спасибо, — сказала она.

— Идите на занятия, — сказала Крас. — И запишите всё, что видели сегодня утром. Подробно. Это данные — они понадобятся. Для понимания вашего дара. И для будущих поколений.

* * *

Занятия прошли буднично.

На математике Вейс объяснял арифметику через передаточные числа, после чего написал на доске задачу, и Стефани решила её первой в аудитории, потому что вчера вечером думала о шестерёнках и передаточные числа были у неё в голове на поверхности.

На физике Мирр начал тему про упругость и деформацию материалов, и Стефани слушала с тем особым вниманием, когда слова на доске — это не абстракция, а описание того, что она делала руками.

Основы магии — лекция про классификацию стихий, которую Стефани слушала и думала о том, что её дар не вписывается в классификацию настолько, что для него даже корпуса отдельного нет.

Между занятиями она записывала — жуки в двери, трещины в котле, зубы Дары, перелом. Подробно, как сказала Крас. Цифры, описания, то, как именно она это видела.

День шёл своим чередом.

До ужина.

* * *

Столовая в понедельник вечером была полной.

Они сидели все четверо — Дара с полной тарелкой разных блюд, Томас с книгой рядом, Эрик у окна. Стефани ела и думала о жуках в двери, о которых нужно было куда-нибудь сообщить, потому что дверь мастерской была ей нужна целой.

За соседним столиком сидели незнакомые студенты.

Один второкурсник, судя по нашивке, выделялся на общем фоне. Светловолосый, с той уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что им всё сходит с рук. Он разговаривал с приятелями громко — не потому, что не умел иначе, а потому что хотел, чтобы слышали.

Стефани его не замечала.

До тех пор, пока он не встал и не подошёл к их столику.

— Эй, — сказал он, останавливаясь рядом. Голос у него был из тех, которые Стефани уже научилась узнавать — с той особой интонацией человека, который уверен в результате. — Ты же та малышка кузнец с первого курса?

Пауза.

Дара положила вилку.

Томас поднял взгляд от книги.

Эрик открыл записную книжку.

Стефани посмотрела на студента.

Что-то в ней дёрнулось — знакомое, привычное. Кулак под столом сам начал складываться.

Но она вспомнила Красс: «Запомните ощущение. Оно вам понадобится». Вспомнила завтрак в субботу — как удержала себя. Как сказала «я занята» ровным голосом.

Попробовала найти это ощущение сейчас.

Студент улыбнулся — видимо, принял её паузу за растерянность.

— Малышка, — сказал он — не хочешь провести вечер в компании настоящего парня?

Это была ошибка.

Не потому, что Стефани не смогла удержать контроль. Нет — она вполне осознанно выдохнула, почувствовала, как злость поднимается и остаётся, никуда не уходит, и приняла решение.

Сознательное решение.

Иногда нужно спустить пар.

Левый апперкот пошёл снизу — резкий, с полным вложением корпуса, с тем самым поворотом через переднюю ногу, который Крайт называл «неправильным хватом, но хорошим вложением».

Папа был прав.

Левый был слишком резкий.

Студент описал дугу.

Широкую.

Приземлился он на стол, от которого подошел к ней. Лежал, покрытый едой и напитками. Потом начал подниматься, с помощью друзей — медленно, держась за челюсть рукой. Лицо у него было, какое бывает у людей, которые понимают, что что-то сломано, но ещё не до конца осознали масштаб.

Он что-то панически мычал, но говорить не мог.

В столовой стояла тишина.

Стефани опустила руку.

Смотрела на него.

Что-то было не так. Не в том смысле, что она жалела — нет. В том смысле, что результат был другим. Кассель в первый день встал сам, отряхнулся, разговаривал. Мирна Олдт поднялась с достоинством. Даже тот третьекурсник в столовой встал и ушёл своими ногами.

Этот держался за челюсть и не мог говорить.

— Хруст, — сказал Томас тихо.

Не вопрос. Констатация.

Дара смотрела на студента. Потом на Стефани. Потом снова на студента.

— Он... — начала она.

— Ты сломала ему челюсть, — сказал Томас.

Стефани смотрела на свои руки.

Обычные руки. Руки кузнеца — с мозолями на правильных местах, с сухожилиями, которые читались чётко. Руки, которые с одиннадцати лет держали молот. Руки, которые ковали металл не меньше трёх часов в день.

Не магия.

Просто руки.

— Подождите, — сказал Томас. Голос у него был странным — тем особым тоном, который появлялся, когда он складывал что-то в голове и результат его удивлял. — Кассель. Олдт. Тот студент в субботу.

— Томас? — спросила Дара.

— Никто ничего не сломал, — сказал он. — При таких ударах. При таких расстояниях. — Пауза. — А сейчас — сломана челюсть от одного удара.

Стефани смотрела на него, слегка побледнев.

«При таких ударах. При таких расстояниях. Боже, я ведь могла убить его!»

Она думала об этом. Кассель полетел на два метра и встал. Мирна Олдт сбила с ног ректора и поднялась без единого ушиба. Физически — результаты были несоразмерны с тем, что должно было быть.

— Каналы, — сказала она медленно.

— Что? — спросила Дара.

— Красс говорила про каналы. — Стефани смотрела на свои руки. — Что сила шла через них неправильно. Через забитые каналы — под давлением, криво, не туда. — Пауза. — Каждый раз, когда я ударяла кого-то — в момент контакта что-то происходило. Не намеренно. Просто — происходило.

— Зачарование при ударе, — сказал Томас.

— Укрепление, — сказала, осознав всё, Стефани. — Дар укреплял в месте контакта. Я не знала. Я просто била — а что-то внутри страховало.

Томас смотрел на неё.

Потом на студента с челюстью.

Потом снова на неё.

— Сейчас каналы пусты, — сказал он.

— Да.

— Значит — ничего не страховало.

— Да.

Пауза.

Эрик достал записную книжку. Открыл. Посмотрел на студента. Потом написал что-то — коротко, одну строчку.

— Просто рука, — сказал он. — семь лет у горна. Без магии.

— Да, — сказала Стефани.

Дара смотрела на неё долго, будто что-то взвешивая.

Потом сказала:

— Он три недели приставал к моей соседке Нене. У неё уже не было сил идти в столовую в определённое время. — Пауза. — Я знаю, что это не делает сломанную челюсть хорошей вещью. — Ещё пауза. — Но я рада, что ты была рядом.

Стефани смотрела на свои руки.

«Просто руки. Семь лет у горна».

Раньше дар защищал. Теперь — нет. Это был факт, который нужно было принять и учесть. Как учитывают новые свойства металла при изменении состава.

Она опустила руки.

— Нужно позвать кого-нибудь, — сказала она. — Ему нужен лекарь.

— Уже бежит. Как и охрана.

* * *

Ректора Холма, судя по выражению его лица, когда Стефани вошла в кабинет, уже несколько недель посещало ощущение, что эта конкретная студентка является источником событий, не предусмотренных ни одним академическим уставом.

— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Присаживайтесь.

Стефани села.

За последние три недели она несколько раз оказывалась в ситуациях, требующих объяснений. Дориан Кассель — первый день. Мирна Олдт — второй инцидент. Сейчас — третий.

Ректор смотрел на неё.

— Это было осознанное решение? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани.

— Вы понимаете, что...

В дверь постучали.

Холм посмотрел на дверь с выражением человека, который ждал этого и при этом не ждал что это всё же случится.

— Войдите.

Дверь открылась.

Вошли десять первокурсниц — все сразу, одним потоком, с видом людей, принявших коллективное решение и намеренных его придерживаться. Впереди шла девушка, которую Стефани видела несколько раз в столовой, но имени не знала.

— Ректор Холм, — сказала девушка. — Мы пришли дать показания.

Холм посмотрел на десять первокурсниц.

Потом на Стефани.

Потом снова на десять первокурсниц.

— Показания, — повторил он.

— Студент Веррен систематически приставал к нескольким студенткам первого курса в течение нескольких недель, — сказала девушка ровно, пока остальные молча кивали. — У нас есть конкретные случаи, даты и свидетели. — Пауза. — Мы хотим, чтобы это было зафиксировано.

В дверь снова постучали.

Холм уже выглядел человеком, у которого заканчиваются административные ресурсы для обработки происходящего.

— Войдите, — сказал он.

Вошёл физрук Кестер.

С той же записной книжкой, что и тогда, когда приходил к флигелю Стефани в день, когда она делала амулет. Прошёл к ректорскому столу, встал сбоку с видом человека, пришедшего по делу.

— Кестер, — сказал Холм, устало потерев переносицу. — Вы тоже хотите сделать заявление?

— Студентка Лютенберг-Фламберг посещает академическую зарядку с первого дня без пропусков, — сказал Кестер. — Один раз не пришла. — Пауза. — Я пришёл к ней с претензией. Она была в кузнице, что-то ковала. А поскольку разогрев горна требует времени, то она начала работу задолго до зарядки. — Ещё пауза. — Сегодня сообщила, через подругу, что ей нужна консультация у профессора Крас. Профессор подтвердила, что консультация была действительно нужна. Та, кто знает, что такое дисциплина, просто так бить не будет.

В кабинете стало тихо.

Холм смотрел на физрука.

Потом на десять первокурсниц.

Потом на Стефани.

Стефани сидела ровно, руки на коленях. Не торжествовала — просто сидела и ждала. Она умела ждать.

Холм взял со стола лист бумаги.

Посмотрел на него. Потом отложил.

— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Использование физической или магической силы против другого студента является нарушением устава академии. Это фиксируется. — Пауза. — Обстоятельства будут учтены при рассмотрении дисциплинарных мер против вас и против студента Веррена. А вы, барышни, должны были сообщить это намного раньше, а не ждать удобного момента! — Строгий взгляд заставил первокурсниц потупить взгляды, сам ректор повернулся снова к Стефани. — Запомните, Стефания, даже если вас простят, это не означает, что подобное приемлемо как метод решения проблем. Вы понимаете разницу?

— Да, — сказала Стефани.

— Хорошо. Дисциплинарный комитет соберется завтра, после обеда. — Холм посмотрел на девушек у двери. — Ваши показания будут зафиксированы. Все. Отдельно. — Потом на Кестера. — Спасибо, Бруно.

Кестер кивнул.

Развернулся.

Уходя, бросил взгляд на Стефани — короткий, без выражения.

Но Стефани поняла его правильно.

* * *

Вечером во флигеле было тихо.

Она сидела у верстака с блокнотом — записывала всё, что сказала Крас. Про каналы, про восприятие, про то, почему видение работает раньше, чем зачарование. Рядом — заметки про жуков в двери. Про котёл.

Потом написала отдельно: «Спросить у Крас — неосознанное укрепление при ударе. Как это работает. Можно ли научиться делать это осознанно, когда появятся силы».

Подчеркнула.

Потом посмотрела на тренировочный клинок, который лежал на верстаке.

Хороший клинок. Тяжелее стандартного, с правильным балансом, с зерном металла без включений.

Она взяла его в руку.

Подержала.

Не пыталась зачаровать — просто держала. Чувствовала вес, баланс, то, как рукоять сидит в ладони.

И видела его структуру — ровную, однородную, без дефектов.

Хорошая работа.

«Работа только началась», — сказала она себе. — «Нужно довести его и сделать рукоять».

За окном октябрь опускался на академию — холодный, тёмный, честный.

Горн горел, согревая душу.