Бухта писателя

Просто хвастаюсь :)

— ...Неужели мы тут из-за того, что тут будут играть в Доту или ещё какую-нибудь войнушку? — Помощник недовольно посмотрел на кучу игроков, сидящих перед мониторами. — Я думаю, убитое ими время точно можно внести в отчётность.

— Да не, мы тут по более печальному делу, — Смерть отодвинула рукав и взглянула на часы.

— Так, стоп. Это что, TAG Heuer Connected Calibre E5 стоимостью в четыре тысячи долларов? Откуда у вас такая техника?

— Ну... сам посуди! Часы, которые должны были умереть, попав в дробилку для веток! Жалко же!

— Госпожа... вы сейчас говорите, что просто спиратили часы? — Оскар обнюхал часы и потрогал их лапой.

— Спиратила — это когда с чужого борта, — уточнила Смерть. — А это находка.

— На флоте это называется трофей, капитанша, — одобрительно заметил кот.

— Вот! Хороший кот. Я говорю о хороших часах, которые я спасла от неминуемой гибели!

Помощник молча раскрыл ведомость и потянулся вписать часы в графу «имущество, снятое с учёта». Смерть, не глядя, опустила рукав.

Помощник потёр переносицу и устало спросил:

— Допустим. Но что писать в отчётность?

— Что часы покинули мир живых. — Смерть буднично пожала плечами и, снова взглянув на часы, сказала: — Через пять минут произойдёт более трагичное событие, чем укра... поломанные часы. Сейчас хозяин заведения включит в розетку свою любимую кофеварку, а один из игроков — старый, года три не включаемый компьютер. Короткое замыкание уничтожит информацию на пяти компьютерах, сломает кофемашину и убьёт дух этого места.

— Ну полный свистать всех наверх, а мы тут при чём? — Удивлённый кот повернул черепушку набок, выражая недоумение.

— Насколько я понимаю, по ведомости мы должны зафиксировать смерть кофемашины, пяти компьютеров, точнее информации из них, и... — Помощник посмотрел в ведомость и удивлённо вскинул брови. — И смерть духа места? У меня для этого даже графы нет.

— Значит, впишешь в «прочее». Самое главное — именно в этом! Это место пропитано весельем, я бы даже сказала, душа этого места состоит из веселья. И когда произойдёт несчастье — душа получит смертельную рану. И даже если всё починят, новый дух веселья долго будет нарастать.

— Сколько? — Помощник посмотрел на начальницу.

— Ну, неделю где-то.

— Так быстро?

— Быстро не быстро, а это будет другой дух. Недаром же говорят: «раньше было иначе». Это показатель того, что в какой-то момент дух места изменился, и ощущения, что дарил предыдущий, просто исчезли. Благо, если новый дух унаследует что-то от старого. А если нет — место меняется безвозвратно.

Ожидание, к удивлению Смерти, затянулось на полчаса, и, чтобы скоротать время, помощник сел за ближайший компьютер и нажал кнопку.

Последующие события Оскар назвал одним словом — аврал. Вспышка тока осветила помещение и погрузила его во тьму. Общий стон десятка игроков и ругань владельца ознаменовали завершение ожидания, к радости Смерти и Оскара, чего не скажешь о помощнике, который хотел только напечатать пару отчётов, а получил эффектное электрическое шоу.

— Вы же сказали, что компьютер включит один из игроков?

— Ну, перепутала. У тебя настрой был скорее как у игрока, чем как у офисного планктона. — Смерть пожала плечами и, подхватив Оскара, двинулась на выход.

Помощник печально глянул на компьютер и понял, что начальница, в принципе, права: его любовь работать за компьютером близка к игромании, так что настроение было соответствующее.

А ещё он понял, что в графе «причина» ему предстоит написать что-то, чего в форме тоже не предусмотрено.

— ...Госпожа, в отличие от тебя, не спит! — Оскар с кошачьей непритязательностью уселся на голову помощника и тыкал костлявой лапой ему в нос.

Помощник поморщился и, смахнув недовольно мяукнувшего кота, встал с гостиничной кровати.

Этот номер Смерть оплатила, дожидаясь его с собрания. Одноместный, маленький и тесный. Но помощник привык к спартанским условиям и был даже доволен.

— Что молчишь, юнга? У нас сегодня куча адресов, госпожа хочет тебе всё показать!

— Оскар, не слишком ли ты активен для кота?

— Слышь, салага, не тебе обсуждать начальство! Живо в гальюн и на камбуз, день будет тот ещё!

— Хорошо, хорошо. Только не ори! — Помощник неохотно потянулся и отправился в душевую приводить себя в порядок.

После завтрака, выйдя на улицу, они увидели, как Смерть, сидя на корточках, изучает что-то на асфальте тротуара.

— О, вы уже пришли! А я тут готовлюсь работать. — Смерть ткнула в две шевелящиеся точки на асфальте.

— Это... Это же муравьи?

— Именно! — Смерть с энтузиазмом потёрла руки. — Formica sanguinea. Кровавый муравей-рабовладелец. Идут на Formica fusca — воровать куколок. Те вылупятся уже в чужом гнезде и будут всю жизнь работать на захватчиков, искренне считая их семьёй.

— Это... вы серьёзно?

— Природа, юнга. У неё регламенты пожёстче ваших. — Смерть кивнула чуть в сторону, где по трещине в асфальте разворачивалась настоящая баталия. Рыжая армия наступала широким фронтом, и чёрные подавались назад: их было меньше, они были мельче — а рыжие шли как шли всегда, тысячи поколений подряд, эволюционно наточенные на одно-единственное ремесло. — Вот, посмотри. Эти, рыжие, пришли за будущими рабочими, которые вырастают из похищенных куколок, а чёрные защищаются. Много жизней прервётся в этой битве за свободу, — тихо добавила она.

— Мы что, всей командой встали на якорь ради букашек? — Оскар, слегка оторопев, сел возле помощника, который, достав планшет, уже заполнял форму: количество погибших с обеих сторон.

— Котик, иногда мелочь может оказаться важнее, чем смерть знаменитости.

Ближе к концу второго часа помощник, не отрываясь от формы, уронил планшет на армию рыжих. Совершенно случайно. Извинился, поднял, записал ещё троих в графу погибших.

А потом в битву вмешались воробьи и разогнали обе армии. Те, кто был ранен или недостаточно расторопен, были съедены.

— Техническая ничья! — Смерть встала и, осмотревшись, кивнула своим мыслям. — Бодрое начало дня! Ну что, команда, готовы к местам поинтереснее?

— Так точно, капитан! — Оскар вытянулся по струнке и приложил лапу к тому месту, где у котов обычно ухо.

Помощник просто кивнул, понимая, что сегодня он увидит намного больше невероятного, чем вчера.

Следующей их точкой оказалась автомастерская, где трое мужчин ковырялись в двигателе старого уазика.

— Что, сейчас кто-то из этих салаг напортачит и тут будет полный аврал? — Голос Оскара приобрёл мурчательные нотки в ожидании кровопролития.

— Боюсь, Оскар, не сегодня. Сегодня мы увидим прощание со старым другом.

— Это как? Тут же никого, кроме трёх механиков?

— Удивительно, как люди и животные зациклены на своих жизнях! — Смерть покачала головой. — Нет, сейчас они закончат сборку двигателя и попробуют завести его. Что и спровоцирует дальнейшую трагедию.

— Но если никто не пострадает, то в чём будет трагедия?

— Смотрите внимательно!

После того как механики закончили, один из них завёл машину и, выезжая, задел колесом палку, и та ударила по ящику с инструментом; ящик, упав, натянул трос, на котором держалась лампа, а лампа при падении уронила под колесо старую детскую машинку.

Хруст пластика и осознание, что произошло, вызвали у водителя крик и брань.

— Эту машинку подарил мне папа, когда я стал механиком! — Всхлипы и неуклюжие попытки стереть слёзы заставили помощника Смерти отвернуться и тоже смахнуть слезу.

— Смерть игрушки? — Кот с недоумением уставился на начальницу. — Серьёзно?

— Нет, Оскар. — Помощник проглотил ком в горле и, заполнив документ, продолжил: — Это смерть друга. Эта машинка была памятью об отце и, ты не поверишь, о детстве.

— Верно подмечено. — Смерть флегматично кивнула и, хлопнув помощника по плечу, пошла прочь от мастерской. — Ладно, идём дальше, тут мы уже закончили.

— ...Моя работа с агентом показывает её достаточно фривольное отношение к отчётности, но чёткое — к исполнению своих обязанностей. — Помощник Смерти стоял посреди большого кабинета, окружённый несколькими десятками существ, которых смертные обычно называют ангелами и демонами. — Но поскольку я только начал работать, моё суждение будет не объективным, а субъективным, что противоречит моей задаче наблюдателя и помощника.

— Всё верно, агент. Однако мы вызвали вас потому, что совет постановил: одного наблюдателя будет мало. К вам в команду назначается агент Оскар

Помощник Смерти удивлённо взял в руки коробку с наклейкой «Личная собственность Э. Шрёдингера. Не вскрывать до наблюдения», которую поднесла ему миловидная представительница бесов. Открыв её, он удивился ещё больше: в коробке лежали кости животного, а точнее — кошачьи.

— Но это просто скелет кошки!

— Сам ты кошка, сухопутная ты крыса! — раздался возмущённый голос из коробки, и скелет, собравшись в единое целое, забрался ему на плечо.

— Э-э-э... ладно. Но зачем нам кот-скелет? — Помощник покосился на кота, который делал вид, что вылизывает заднюю лапу.

— Агент Оскар будет отвечать за отчётность по животным. Да, мы в курсе, что существо рода кролики К-417×10¹⁰⁰⁰, которое должно было умереть, выжило.

— Кто?

— Кролик, агент. Кролик. И хотя отчётность по количеству не нарушена, нарушен принцип фатализма! Впредь, если подобное произойдёт снова, будьте добры сообщить нам незамедлительно, агент!

— Да, сэр! Конечно, сэр! — Помощник вытянулся по струнке, чувствуя, как пот течёт ручьём по спине.

— На данный момент вы свободны. Совет объявляется закрытым до завтра.

Вспыхнувший свет перенёс помощника с котом-скелетом к гостинице, где их ждала Смерть — попивая чай и заедая его печеньками.

— Первый рабочий день — и сразу к председателю. Пропесочили за отчётность? — спросила она, увидев бледное лицо помощника.

— Они знают, что кролик выжил!

— О, не только выжил, но и проживёт ещё четыре года: так понравился детям, что руководство зоопарка решило усилить за ним ветеринарный контроль.

— А ещё...

— А ещё, мяу, вам выдали помощника! — не дал ему договорить кот. — Отныне я на этом корыте старпом по живности! Штаб поручил мне вести рапорты по всей хвостатой части, и чтоб без самодеятельности у меня на борту, юнга, а то...

— Оскар, ты ли это? — Смерть обрадованно подхватила кота и пару раз подбросила в воздух. — Сам Непотопляемый Сэм в моей команде! Помню, как ты молил, чтобы сказки о девяти кошачьих жизнях оказались правдой.

— Погоди... так это с тобой я должен работать? — Кот-скелет разом поник, растеряв всю спесь и половину морского словаря.

— А с кем ещё? Я же помню, как ты трижды спасался с подбитых кораблей, — Смерть провела рукой над котом, будто поглаживая шерсть, которой давно не было. — Думаю, в плане отчётности один кот может и ошибиться в паре цифр. Правда, дорогой?

— Для моей — мур — капитанши хоть на дно и обратно!

Так помощник понял, что совет совсем не понимает его новую начальницу. А ещё — что «юнга» теперь, судя по всему, его официальная должность.

— Поверь, за людьми мы еще находимся, а вот увидеть все аспекты моей работы тебе будет полезно. — Смерть задумчиво повесила косу в воздухе и села на нее, как на табуретку.

— Да, но что мы делаем тут, под мостом? — помощник удивлённо посмотрел по сторонам.

— Сегодня тут умрет некогда знаменитая детская песенка. Ее последний носитель будет сожжён как обычная бумага.

— Какая песенка?

— Ты думаешь, если я назову её, ты вспомнишь? Последний человек, который помнил её ушел в вечность два столетия назад.

— Ого, и как песня так долго просуществовала без памяти о ней?

— Самое банальное — её записал в блокнот один из знающих её.

Помощник достал термос и начал разливать чай по кружкам, когда увидел, что его начальница надела нечто странное.

— Зачем тебе эти нелепые очки с усами и старое рваное пальто? Стой, погоди, ты собираешься спасти песенку?

— Ну, в конце концов, подкину её какому-нибудь фольклористу. — Смерть пожала плечами и не дав ответить помощнику, подошла к бездомному, что собрался разводить костер в бочке.

— А как он тебя увидит? Это же нарушает правила? — помощник даже не мог определить, что больше его удивило, то, что Смерть опять нарушила протокол и спасает какую-то песенку или то, что ее увидит живой, чей срок еще не подошел.

— Он увидит не меня, а усатого бездомного мужчину средних лет. Маскировка, на случай, если надо контактировать с живыми, выдана верхним советом лет пятьдесят назад. Раньше был костюм чумного доктора, да только мода меняется быстрее, чем реагирует совет.

Усатый бездомный средних лет подошёл к бочке, что-то сказал, и настоящий бездомный засмеялся. Дальше произошёл обмен, старый как мир: полпачки печенья против стопки бумаги на растопку. Обе стороны остались в уверенности, что обманули друг друга.

Смерть вернулась, на ходу снимая нелепые очки с усами, и протянула помощнику старую мятую желтую страницу в с текстом. Чернила выцвели до цвета слабого чая.

— Подержи. Только не читай вслух.

— Почему?

— Потому что прочитаешь — запомнишь. А запомнишь — станешь носителем. Это уже не спасение объекта, это передача, другая форма, другой отдел, — она задумалась. — Хотя...

Помощник посмотрел на страницу. Потом на Смерть. Потом снова на страницу. В графе «способ спасения» его планшет предлагал варианты «архивация», «передача третьим лицам» и «прочее». Графы «выучить наизусть, потому что жалко» там не было и не могло быть.

Он прочитал вслух.

— Свиристел свиристель —

На полянке ель,

Под елью пень,

На пне лень,

Ты водишь целый день!

Считалочка оказалась короткой, глупой и прекрасной — из тех, под которые двести лет назад кого-то водили, кого-то ловили и кто-то жульничал. Слова легли в память сразу и навсегда, как ложатся только бесполезные вещи.

— Поздравляю, — Смерть отпила чаю. — Теперь она живёт в тебе. Оформи как «прочее».

— Так сегодня кролику Грише исполняется пять лет и дирекция решила, что удаву нужен свежий корм. — Смерть задумчиво изучала схему зоопарка, запутавшись в указателях.

— А, так ты за кроликом?

— Нет, я за удавом. Не привык он к живой пище, подавится.

— А кролик?

— А кролик проживёт еще год, поскольку удав подавится крысой, что забежала сегодня в его террариум.

— Подожди, — помощник полистал планшет. — А крыса? Крыса в ведомости есть?

— Крыса идёт бонусом. Совмещённый визит, — Смерть перевернула схему вверх ногами, что не помогло. — Совет такое любит. Называется «оптимизация логистики».

— А если крысу... ну... отогнать? Удав жив, все живы, никакой смерти.

— Можно, — согласилась Смерть. — Тогда удав съест Гришу, поперхнётся ухом и умрёт всё равно, только вместе с Гришей. Я считала варианты. Мой — единственный, где именинник доживает до торта.

— У кролика будет торт?

— Морковный. Дети из третьего класса принесут. Поэтому шевелись, у нас окно до одиннадцати.

Террариум нашёлся сам — точнее, его нашёл помощник, потому что читать указатели, как выяснилось, входит именно в его должностные обязанности. Удав лежал внутри толстым вопросительным знаком и смотрел на мир с сытым безразличием существа, которого всю жизнь кормили размороженным.

А вот кролик Гриша, сидевший в переноске у террариума в ожидании своей роли свежего корма, Смерть увидел сразу. И не испугался ни капли — повёл ухом и продолжил жевать. Звери вообще её видят всегда, но не боятся: у них к смерти нет вопросов, у них к ней просто нет документации.

— Он что, не понимает? — шёпотом спросил помощник.

— Понимает лучше нас с тобой. Просто у него сегодня день рождения, а страх в праздничный график не внесён.

В десять сорок семь из вентиляции деловито вышла крыса. Осмотрелась. Оценила террариум как жилплощадь с недостатками, но перспективную.

Смерть сняла с плеча косу.

— Так, — сказала она будничным тоном сантехника, пришедшего по заявке. — Работаем.

— А удава не жалко? — внезапно встрял помощник.

— Ну как сказать, у него должок где-то в пять лет, но его ведомость как-то случайно исчезла вместе с той крысой, которая наелась яда.

Смерть, подмигнув, что на самом деле невозможно, пустой глазницей, пошла выполнять свою работу, флегматично жуя морковную печеньку, которую утащила из кормушки кролика.

— Конечно. Если суммарная масса превышает пятьсот граммов. Иначе у нас коллективная душа не формируется, а за каждым по отдельности ходить — вечности не хватит.

— Поэтому мы пришли на этот склад, хотя по документации у нас профилактические визиты к пенсионерам? — Помощник сморщил нос, наблюдая, как дезинсектор сметает в совок большую коричневую кучу мертвых насекомых. — Да тут килограммов шесть будет... Кстати, а как это — профилактический визит смерти?

— Ну, у кого телефон сломается, кто кружку разобьет... — ответила Смерь, флегматично жуя печеньку, сидя на косе, как ведьма на метле.

— Что?

— Что? Ты думаешь у любимых вещей нет души? — Смерть повернула голову на бок, посмотрев на помощника. — Между прочим, даже у моего китайского флагмана есть искусственный интеллект, а значит и искусственная душа!

— Э-э-э, ты пользуешься телефоном?

— А как же! Смерть сайта, смерть аккаунта, смерть данных. Не говоря уже о смертях в игрушках! Особенно люблю в Доту приходить.

— В Доту? — переспросил помощник слабым голосом. — Зачем?

— Ну, во первых, не смотря на воскрешения, персонажи там умирают по настоящему. Да и призывают там меня чаще, чем во всех конфликтах мира вместе взятых, — Смерть стряхнула крошки с балахона. — «Смерть тебе», «сдохни», «мид, ты труп». Вслух, искренне, по сорок раз за матч. Неудобно игнорировать. Я же вежливая.

— И ты... приходишь?

— Прихожу. Стою за спиной, смотрю. Никто не оборачивается. Все думают, это лаги.

Помощник достал планшет и дрожащей рукой открыл новую форму.

— Так. Стоп. Тараканы — полкило, вещи — с душой, Дота — по призыву. Почему ничего из этого нет в документации?!

— Потому что документацию писал совет, — Смерть слезла с косы и пошла к выходу со склада. — А совет последний раз спускался на землю, когда тут было в основном море. С тех пор у них очень хорошая отчётность по трилобитам.

— А пенсионеры? У нас в плане пенсионеры!

— А мы к ним и идём.

Пенсионерка Зинаида Марковна не увидела ни Смерть, ни помощника — не заслужила ещё, в хорошем смысле. Зато их прекрасно видел телевизор «Рубин» тысяча девятьсот восемьдесят второго года выпуска. Он доживал последние дни и знал это: изображение держалось только если сверху положить утюг, а утюг Зинаида Марковна берегла.

Смерть села перед телевизором на пол, по-турецки.

— Ну, здравствуй, старик.

«Рубин» мигнул горизонтальной полосой. Благодарно.

— Это и есть профилактический визит, — тихо объяснила Смерть, не оборачиваясь. — Прихожу заранее. Чтобы, когда время придёт, он не боялся. Вещи, знаешь ли, боятся не смерти. Они боятся, что их вынесут на помойку раньше, чем они умрут.

Помощник стоял с планшетом наперевес и чувствовал, что в форме 7-Д нет ни одной подходящей графы. Вообще ни одной. Потом медленно убрал планшет в чемоданчик и сел рядом, на пол.

— А... долго ему?

— До конца чемпионата по фигурному катанию дотянет, — Смерть достала печеньку и положила половинку на телевизор. Просто так. — Он ради неё держится. Зинаида Марковна очень расстроится если пропустит, а так, может даже ремонтника вызовет в благодарность.

— Слушай, а если она вызовет ремонтника... это же срыв планового срока. Мне что, писать корректировку?

— Пиши, — Смерть поднялась и отряхнула балахон. — В графе «причина переноса» так и укажи: фигурное катание.

Помощник нерешительно посмотрел на неё.

— Такое точно пропустят?

— Не пропустят, просто положишь туда. — Смерть указала в сторону очень уверенного в себе пустого места.

— Оно тут откуда?

— Оно всегда там, где я. Так что с отчетностью проблем не будет.

Помощник молча кивнул и записал.

Форма 7-Д приняла запись молча. Это была единственная вещь во Вселенной, которая, как выяснилось, души не имела.

— Привет. Так, стоп. Почему ты меня видишь? Я же смерть, я прихожу только к тем, кто должен умереть!

— Ну, я приставлен верхним советом. Для контроля планов и помощи с отчётностью. Хочешь кофе?

С этих слов началась история личного помощника Смерти.

Смерть работала одна четырнадцать миллиардов лет, и всё это время документооборот у неё был устроен идеально: его не было.

— Я взял на себя смелость разобрать ваш график, — сказал помощник, балансируя подносом. — Две тысячи визитов на сегодня, из них восемьсот без уведомления. Верхний совет считает, что это неоптимально.

— Совет вообще много чего считает, — Смерть не открыла глаза, по уважительной причине: глаз у неё не было. Она сидела на собственной косе, как на жёрдочке, в позе, которую йоги назвали бы невозможной. — В основном чужие души и свою значимость. Ты кофе принёс или форму 7-Д?

— И то, и другое.

— Кофе давай. А форму положи вон в ту стопку.

Помощник посмотрел в указанном направлении. Стопки не было. Там вообще ничего не было, кроме очень уверенного в себе пустого места.

— Это... архив?

— Это дзен, — сказала Смерть, попивая кофе и не меняя позы. — Всё, что туда кладут, считается исполненным. Работает безотказно четырнадцать миллиардов лет. Аптайм — сто процентов.

По дороге на первый визит их встретил гопник на корточках у подъезда. Смерть гопник не увидел — не заслужил ещё. Зато прекрасно увидел помощника.

— О, — обрадовался он и для установления контакта отвесил пенделя. — Мелкий очкарик с чемоданчиком. Закурить есть?

В переулке за домом помощник остановился. Поправил перекошенные очки и помятую после дружеского досмотра одежду. Руки у него дрожали, как у человека, который всю жизнь заполнял графу «примечания» — и вдруг узнал, что в мире существуют примечания к нему самому.

— Никогда меня так не унижали! Я убью его, — сказал он тихо и очень отчётливо.

— Нельзя, — Смерть даже не обернулась.

— Почему это?!

— Во-первых, это нарушит отчётность. Его срок стоит в плане на послезавтра: кирпич уже согласован, крыша проинструктирована. Вклинишься — у совета поедет вся ведомость за квартал. Догадайся, кто будет писать объяснительную.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — Смерть наконец посмотрела на него сверху вниз, с высоты своих двух с половиной метров и бесконечного стажа, — нельзя помощнику делать работу начальника. Это прописано, наверное, где-то у вас в регламентах. Я не читала. Мне было лень. Но звучит правдоподобно.

Помощник открыл рот. Закрыл. Открыл чемоданчик, достал термос и налил себе чаю. Зефирка всплыла в нём, как маленькая невинная душа.

— Послезавтра, значит, — сказал он, делая глоток. — Я лично проконтролирую этот кирпич.

— Вот, — одобрила Смерть. — Уже входишь во вкус.

Карета дёрнулась — резко, с тем характерным толчком, который бывает, когда что-то останавливается не плавно, а сразу — и она проснулась.

Она спала неглубоко — дорога, медведь, уже у неё на коленях, так спать удобнее, мысли о шестерёнках — так, дремала вполуха. Поэтому, когда карета встала и из-за передней перегородки донёсся звук выброса пара — громкий, сердитый, с тем свистом, который бывает у предохранительного клапана под нагрузкой — она сразу открыла глаза.

Родители тоже проснулись.

— Что случилось? — спросила мама.

Снаружи Отто уже слез с водительского места — она слышала его шаги по гравию, потом его бормотание, то особое бормотание специалиста, который смотрит на поломку и мысленно оценивает объём работы, не всегда цензурно.

Папа открыл дверь.

— Отто, — сказал он. — Что случилось?

— Привод, — сказал Отто из-под кареты. — Камень попал в зацепление. — Пауза, в которой было много всего. — Прошу прощения. Мне нужно бежать в усадьбу за помощью — здесь самому не справиться, нужны инструменты и второй человек, ну и другой транспорт вам пришлю.

— Далеко до усадьбы?

— Две мили. — Отто вылез из-под кареты — пожилой, но двигался быстро. — Господин Фламберг, прошу прощения. Я уже проверял механизм перед выездом, но от камней у него нет защиты, хотя я предупреждал герцога..

— Идите, — сказал папа. — Мы подождём.

Отто ушёл — быстро, с тем деловитым шагом человека, которому стыдно и который компенсирует это скоростью.

Стефани сидела в карете и смотрела на передний отсек.

Камень в механизме.

Она смотрела на пол у правой двери.

На два свободных болта. Значит это Отто их не завернул до конца.

* * *

Родители вышли.

Мама — сразу, с тем выражением человека, который два дня в карете и рад любому поводу размяться. Папа — следом, оглядываясь на Стефани.

— Мы здесь, — сказал он. — Рядом, так что не чуди.

— Хорошо, — сказала Стефани с видом оскорблённого достоинства.

Она сидела смирно и ждала.

За окном мама увидела поляну — небольшую, у края дороги, с той пожухлой ноябрьской травой, среди которой кое-где держались последние стебли чего-то зеленого.

— Леон, — сказала мама. — Это же золотой чернобыльник. И вон там — зверобой поздний.

— Хорошо, — сказал папа.

— Нет, ты не понимаешь, это редкий экземпляр для ноября. — Мама уже шла к поляне. — У него другой состав в поздних листьях, совсем другой.

— Леонора, — сказал папа.

— Пять минут, — сказала мама, уже собирая цветы на поляне.

Папа посмотрел на неё. Потом на карету. Потом — с тем выражением человека, который знает, что «пять минут» это не пять минут — пошёл следом.

Стефани выждала. Один. Два. Три.

Голоса отдалились — мама что-то говорила про состав алкалоидов в поздних листьях, папа отвечал короткими «угу» с нарастающим интересом.

Она вышла из кареты.

* * *

Под каретой пахло маслом и горячим металлом и немного — паром, который ещё не весь вышел.

Стефани лежала на спине на гравии и смотрела снизу на привод, забыв, что одета в приличное платье.

Она видела его сразу — камень, крупный, неправильной формы, застрявший точно между зубьями ведущей и ведомой шестерни. Не сверху — сбоку, там, где его не должно было быть вообще. И рядом — тяга, с неестественным изгибом: металл не лопнул, просто повело, небольшой изгиб, но достаточный, чтобы механизм заклинило.

Поршень давил. Шток тянул. Нагрузка ушла в тягу. Тягу и повело.

Она выбралась из-под кареты, поскольку поняла, что из кареты доступ к камню удобнее.

Посмотрела на пол у правой двери.

Два свободных болта.

Она открутила их — руками, без инструмента, потому что они и так были почти свободные. Потом два нормальных — с помощью ключа, который нашла в ящике под водительским сиденьем Отто. Там же — набор инструментов, небольшой, но правильный. Молоток. Ключи нескольких размеров. Зубило. Щипцы.

Она взяла молоток. Взвесила в руке.

Потом подумала и достала из мешочка свой.

Малый кузнечный молоток — тот самый, завёрнутый в шапку с медвежьими ушками. Лёг в руку правильно, как всегда, ложился.

Мама сказала «никаких инструментов».

Это инструменты Отто. Свой — только один. (Строго говоря, Стефани признавала, что это очень слабое оправдание.)

* * *

Камень выходил плохо.

Он застрял плотно — именно так, как застревают камни, которые попали случайно и при этом идеально вписались в зазор. Она работала аккуратно, без спешки — выбивать нужно было точно, не повредив зубья и крепления механизма. Три удара. Четыре. Пятый — с другого угла.

Камень вышел.

Упал на гравий с тем глухим стуком, который бывает у камней, сделавших своё дело.

Стефани смотрела на шестерни. Потом открутила тягу.

Металл был хороший — она видела это сразу. Изгиб вроде небольшой, но достаточный. Она положила тягу на гравий, подложила под неё плоский камень как наковальню, взяла молоток.

И остановилась.

«Импульс, — подумала она. — Крас говорила — не гасить, а перенаправить».

Она смотрела на тягу с тем лёгким раздражением мастера, который видит хорошую деталь в плохом состоянии. Это было не злость — просто та рабочая досада, которая появляется, когда что-то сделано неаккуратно или сломалось из-за недолжного ухода.

Она поймала это.

И перенаправила в глаза.

Видение вспыхнуло ярко.

Тяга открылась сразу — металл однородный, хороший, изгиб точно там, где она видела, без скрытых трещин. Но была ещё одна вещь — маленькая, почти незаметная: в месте крепления штока к кривошипу одна заклёпка сидела неплотно. Не критично сейчас, но через сотню миль стала бы.

И ещё — подшипник на валу. Износ неравномерный, чуть больше с одной стороны. Работает, но не идеально.

Стефани смотрела на всё это.

Потом начала работать.

* * *

Тягу она выправила первой — методично, с несколькими точными ударами, проверяя после каждого. Металл слушался хорошо — качественная сталь, но знание куда ударить позволяла ее поправить без особых усилий. Три удара, два выравнивающих, один контрольный.

Потом — заклёпка. Отто в ящике нашёлся запасной крепёж — небольшой, но подходящий. Она осадила старую, поставила новую, закрепила. Плотно.

Подшипник — тут сложнее. Она не могла его заменить — не было запасного. Но можно было перераспределить нагрузку, немного сдвинув посадку. Это заняло больше всего времени.

К тому моменту, когда она ставила тягу обратно, руки у неё были по локоть в масле. Рукава — тоже. На лице — не смотрела, но чувствовала, что там тоже есть масло.

Она закрутила болты пола. Все четыре — плотно, как должно быть.

Потом вылезла из-под кареты, где проверяла подвижность механизма.

Встала.

Отряхнулась.

Посмотрела на себя.

«Мама, — подумала она. — Мама меня убьёт».

Потом посмотрела на карету.

А потом — на водительское место.

* * *

Руль был точно такой, как она представляла по схеме — колесо на оси, с тем особым сопротивлением хорошего механизма. Педали — тормозная и для увеличения подачи пара. Несколько рычагов — она изучала их ещё в первый день, мысленно, наблюдая за Отто через переднюю перегородку.

Папа стоял у кареты.

Он смотрел на неё — на масло, на молоток в руке, на водительское место.

— Ты починила? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани. — Тягу выправила, заклёпку поменяла, подшипник перепосадила. — Пауза. — Ещё два болта пола были плохо прикручены — теперь все нормально.

Папа смотрел на неё.

— Ты взяла инструменты из ящика Отто?

— Да.

— Мама говорила «никаких инструментов».

— Это инструменты Отто, — сказала невинно Стефани. — Я взяла у него.

Папа смотрел на неё ещё секунду.

Потом в его глазах появилось то выражение — хитрое, довольное, то самое, которое он умел скрывать, но не всегда успевал.

— Котёл нужно разогреть, — сказала Стефани. — Поможешь?

Папа посмотрел на котёл.

— Как маг огня, могу помочь, — сказал он.

— Отлично.

— Но вот Леонора будет не очень довольна. Особенно твоим видом.

Папа посмотрел на поляну. Потом на карету. Потом — с тем особым выражением человека, принимающего очень конкретное решение.

— Ну, зови маму, — сказал он ехидно. — Я займусь котлом.

* * *

Мама увидела её сразу, Стефани даже к поляне не успела подойти.

Не карету, не водительское место — её - Стефани, с маслом на руках и на лице, и на рукавах, с молотком в руке, стоящую у кареты с тем видом, с которым стоят люди, сделавшие что-то хорошее и знающие, что сейчас за это получат.

— Стефания, — сказала мама.

— Я починила карету, — сказала Стефани.

— Ты...

— Тяга была погнута, камень в шестернях, заклёпка свободная, подшипник изношен. — Стефани говорила быстро. — Всё исправила. Карета едет.

— Инструменты!

— Из ящика Отто, — сказала Стефани. — Не свои.

Мама смотрела на неё.

Потом на рукава.

Потом на молоток.

— Это твой молоток, — сказала мама. — Мы с твоим отцом лично его заказывали.

— Это маленький молоток, — сказала Стефани. — Для тонкой работы. Он в шапке был, наверное положила, когда из академии ехала.

Долгая пауза.

Мама сделала то, что она делала, когда была одновременно права и неправа — закрыла глаза на секунду, выдохнула, открыла.

— Садись в карету, — сказала она. — Я потом скажу тебе всё, что думаю.

— Я поведу карету, — сказала Стефани.

— Что?

—Я буду на водительском месте. Папа разогрел котёл.

Мама посмотрела на папу.

Папа смотрел в сторону с видом человека, который здесь случайно.

— Леон, — сказала мама с особой интонацией.

— Я просто разогрел котёл, — сказал папа.

* * *

Карета шла с натягом — не идеально, Стефани это чувствовала через руль, через те маленькие вибрации, которые говорят мастеру больше, чем любые слова. Подшипник давал себя знать — чуть больше сопротивления, с одной стороны, чуть неровный ход. Да и тяга не идеально ровная. Но карета двигалась. Нормально двигалась, достаточно быстро для последних двух миль.

Она держала руль обеими руками и смотрела на дорогу.

За спиной — мама, которая молчала с тем особым молчанием человека, который копит слова на потом. Папа рядом с ней, тоже молчал, но по-другому.

Дорога пошла вверх — пологий холм, сосны по обеим сторонам, те густые хвойные леса, про которые говорилось: «Айнвальд, единый лес». Тёмно-зелёные, с той особой плотностью, которая бывает у старого леса, который рос здесь долго и привык.

Потом за поворотом открылась усадьба.

* * *

Она была большой — не дворец, именно усадьба, но с той масштабностью, которая бывает у домов, строившихся несколько поколений подряд. Серый камень, высокие окна, башня с одной стороны. Ворота открытые. И у ворот — несколько человек.

Отто — запыхавшийся, только добежавший до усадьбы.

Рядом с ним — двое из челяди.

И ещё один.

Невысокий пожилой мужчина в тёмно-зелёном костюме — том же оттенке, что и карета. С той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших держаться правильно настолько долго, что это стало естественным. С белыми волосами, аккуратно убранными. И с улыбкой — мягкой, почти доброй, той улыбкой, которая первой бросалась в глаза.

Вторым бросался взгляд.

Стальной. Внимательный. Тот взгляд, который видит не то, что ему показывают, а то, что есть.

Стефани остановила карету у ворот.

Пожилой мужчина смотрел на неё.

Потом — на папу, который первым слез с кареты.

— Леон, — сказал он. Голос был ровным, тёплым, с той особой теплотой, которая может быть настоящей, а может быть отточенной до совершенства. — Рад тебя видеть.

— Альрик, — сказал папа, слегка поклонившись. Коротко, без лишних слов и движений.

Потом мужчина посмотрел в окно кареты — на маму, которая смотрела оттуда с видом человека, который одновременно рад, устал и немного удручён. Узнал её. Улыбнулся — чуть теплее, и эта улыбка выглядела настоящей.

А потом он посмотрел на водительское место.

На Стефани.

На масло на руках и лице.

На молоток, который она не убрала из-за масла на руках и рукоятке.

Молчание длилось секунду.

Потом Отто кашлянул.

— Ваша светлость, — сказал он. — Это... госпожа Стефания, она похоже устранила поломку. Я предупреждал — плохо защищен механизм, из-за этого камень спокойно попал в привод.

Альрик Лютенберг смотрел на Стефани.

Стефани смотрела на него.

Улыбка на его лице не изменилась — но что-то в ней стало другим. Что именно, она не могла сразу сформулировать. Не теплее и не холоднее. Просто — другим.

— Добро пожаловать в Айнвальд, внучка, — сказал он. — Прошу в дом.

* * *

Ванна была не просто ванной.

Это была купальня — большое помещение с каменным полом и двумя глубокими бассейнами, один больше, один меньше. Вода в меньшем была горячей — почти слишком горячей, той степени, которая сначала кажется невыносимой и потом становится единственно правильной. Несколько артефактов на стенах держали температуру, не давая воде остывать.

Мама вошла первой.

Остановилась.

Потом повернулась к Стефани.

— Вот, — сказала она. — Вот так должно всё выглядеть, когда живут правильно.

— У нас дома тоже хорошо, — сказала Стефани, осмотрев помещение.

— У нас дома хорошо, — согласилась мама. — Но вот так — это другое.

Они мылись долго — мама молча, Стефани тоже, с тем общим молчанием, которое бывает после дороги, когда говорить особо нечего, а просто быть рядом — уже достаточно.

Потом служанка принесла что-то горячее — чай, травяной, незнакомый, с тем вкусом, который бывает у трав северных лесов, немного смолистым, немного горьким, и при этом хорошим.

— Мама, — сказала Стефани.

— Что?

— Ты всё-таки скажешь мне что думаешь?

Мама молчала секунду.

— Потом, — сказала она. — После обеда.

— Это значит — что уже не скажешь, — сказала Стефани.

Долгая пауза.

— Ты починила карету, — сказала мама. — Хорошо починила. Отто сказал, что сам бы возился несколько дней. — Ещё пауза. — Но ты взяла молоток.

— Да.

— Я сказала «никаких инструментов».

— Да.

— Молоток был в шапке.

— Да.

Мама смотрела на неё.

— Но я забыла о том, что он в шапке, — сказала Стефани, сделав честные глаза. — Правда!

— Я верю, — сказала мама. — Именно поэтому — всё потом.

* * *

Обед был в малой столовой.

Не парадной — малой, с одним длинным столом и камином, с теми тёплыми тонами, которые бывают у комнат, в которых обедают часто и без церемоний. Но стол был накрыт правильно, и посуда была хорошей, и цветы — живые, что в ноябре означало либо магию, либо оранжерею, скорее всего и то и другое.

Дед сидел во главе.

Рядом с ним — дядя - Эрвин Лютенберг, старший сын, с той же прямой спиной и с той же точностью движений, только моложе и с чуть большей жёсткостью в лице. Он посмотрел на Стефани так, как смотрят на величину, которую нужно оценить.

Она посмотрела на него так же, вызвав у него одобрительную ухмылку.

Рядом с дядей — его жена, тихая женщина с умными глазами, которая до конца обеда почти ничего не говорила, но при этом слышала всё.

И дети. Несколько — разного возраста, от совсем маленьких до почти взрослых.

И одна — с той особой осанкой человека, привыкшего к академическим коридорам.

Стефани заметила её сразу.

Девушка лет двадцати, с тёмными волосами, убранными идеально - не для красоты, для удобства. С тем взглядом, который бывает у людей, знающих что-то, что ты не знаешь, и не торопящихся говорить.

За обедом они оказались рядом.

— Ты из академии? — спросила девушка тихо — не вопрос, скорее подтверждение.

— Да, — сказала Стефани. — Первый курс.

— Я знаю, — сказала девушка. — Меня зовут Лизель.

— Стефани.

— Я знаю, — сказала Лизель снова. — Ты починила дедову карету?

— Да.

— Он был доволен. — Лизель взяла бокал с соком. — Он не показывает, но я знаю, как он выглядит когда доволен .

Стефани посмотрела на деда — на ту улыбку, на тот взгляд.

— Он всегда так выглядит? — спросила она тихо.

— Нет, — сказала Лизель. — Иногда — по-другому. Когда не доволен. — Пауза. — Тогда улыбка та же, но в глазах другое.

Стефани смотрела на деда.

«Бывалый политик, — вспомнила она письмо. — Действия отвечают только за пользу роду».

— Спасибо, — сказала она Лизель.

— За что?

— За информацию.

Лизель посмотрела на неё.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Это редкость среди наших родственников.

* * *

После обеда начался хаос.

Не сразу — сначала дед сказал «вечером будет небольшой приём» таким тоном, которым говорят о вещах, о которых уже всё решено. «Небольшой» означало «около ста человек», это Стефани поняла по тому, как начала двигаться челядь.

Маму она потеряла почти сразу.

Нашла в своих покоях — вместе с тремя служанками, которые уже что-то раскладывали, что-то развешивали, что-то нагревали.

— Садись, — сказала мама.

— Что происходит?

— Приём. Ты едешь к дедушке и попадаешь на приём — это логично, Стефания, подумай.

— Ты знала?

— Я предполагала. — Мама взяла гребень. — Садись.

Стефани села.

Следующие два часа она сидела, стояла, поворачивалась, поднимала руки, опускала руки и думала о шестерёнках. Тёмно-зелёное платье оказалось правильным — мама была права, как обычно. Серебряная брошь с листьями пришлась точно туда, куда должна была. Волосы убрали вверх — не жёстко, мягко, с теми несколькими прядями, которые мама называла «это должно выглядеть естественно, а значит нужно постараться».

Папа заглянул один раз.

Посмотрел на всё это.

— Как на коронации, — сказал он.

— Леон, — сказала мама.

— Ухожу, — сказал папа.

— Ты говоришь это каждый раз, — сказал Стефани. — И каждый раз возвращаешься.

— Это потому, что интересно, — сказал папа и ушёл.

За стенами усадьбы начали прибывать кареты — одна, другая, потом сразу несколько. Голоса в коридорах, чьи-то шаги, смех откуда-то снизу. Усадьба наполнялась.

Стефани смотрела в окно и думала о том, что где-то там, в этом потоке людей, есть те самые родственники, которых она не знала, и политические связи, о которых предупреждал дедушка, и что-то ещё — то, что папа называл «тебя смотрят».

— Готово, — сказала мама.

Стефани посмотрела в зеркало.

Незнакомая девушка в тёмно-зелёном смотрела на неё в ответ. С правильной осанкой — академия поставила, Кестер закрепил. С тем взглядом, который она не умела описать, но который мама, видимо, видела — потому что мама посмотрела на неё с тем тихим выражением, которое появлялось редко.

— Хорошо, — сказала мама. — Пойдём.

* * *

Зал был полон.

Не переполнен — именно полон, с той правильной плотностью людей, когда места хватает и при этом пусто не бывает. Свечи в люстрах давали мягкий свет — магический, ровный, без мерцания. Музыканты в дальнем углу играли что-то негромкое.

Стефани стояла рядом с мамой и смотрела на всё это.

Дед перемещался по залу — от группы к группе, с той же улыбкой, с тем же взглядом. Папа стоял у окна и разговаривал с кем-то из мужчин — она видела по его спине, что разговор был нейтральным, не раздражающим, просто разговор.

Лизель появилась рядом — бесшумно, с тем академическим навыком перемещаться в толпе, который вырабатывается сам.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально, — сказала Стефани. — Интересно.

— Это хороший ответ для начала, — сказала Лизель. — Потом будет по-другому. Особенно когда тебя официально всем представят.

— Лучше или хуже?

— Зависит от человека. — Лизель взяла бокал у проходящего слуги. — Для тебя — скорее интереснее. Ты такая.

— Какая?

— Та, которой всё интересно.

Стефани посмотрела на неё.

— Ты давно в академии?

— Третий год.

— Тебе там хорошо?

— Да, — сказала Лизель. — Лучше, чем здесь. Здесь нужно помнить слишком много.

Стефани поняла, что она имеет в виду.

Потом что-то изменилось.

Не сразу — постепенно, как меняется что-то, когда в комнате появляется новый человек, которого ещё не видишь, но уже чувствуешь по тому, как меняется воздух вокруг.

Она увидела — краем глаза — как дед пошёл к маме. Быстро, для деда — почти быстро. Лицо у него изменилось — та же улыбка, но в глазах было что-то другое, то самое, о чём говорила Лизель.

Он что-то говорил маме.

Мама слушала.

И лицо у мамы тоже менялось.

«Что-то случилось, — подумала Стефани. — Или случится.»

Она начала поворачиваться, когда сзади раздался голос.

* * *

Голос был молодым. Лёгким. С той небрежной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что им всё позволено.

Стефани повернулась.

Молодой человек — примерно её возраста, может чуть старше. Скромный наряд, без лишних украшений. Простой серебристый обруч с одним сапфиром. Светлые волосы. Лёгкая улыбка.

Он смотрел на неё сверху вниз — не грубо, просто с той высоты, которая была у него, и с тем выражением человека, который сейчас скажет что-то, что считал остроумным.

— Привет, малышка.

Это было всё, что он успел.

* * *

Папа разрешил правый апперкот.

Она ударила правой.

Кулак пошёл снизу вверх — коротко, точно, с тем весом корпуса, который Кестер ставил три месяца. Правый апперкот, не левый. Именно тот, который папа называл правильным.

Она почувствовала контакт — чёткий, однозначный.

И увидела, как он летит.

Не далеко — но убедительно. В сторону, назад, в толпу, которая успела расступиться на удивление быстро — как будто кто-то уже знал или привык расступаться именно в таких случаях.

В зале стало очень тихо.

Потом — один голос. Женский, пожилой, с той степенью ужаса, которая бывает у людей, видящих очень конкретную катастрофу.

— Боже, она ударила наследного принца!

Стефани стояла. Смотрела на него.

Он поднялся — не сразу, с достоинством, с той медленностью, которая могла быть растерянностью, а могла быть намеренной. Потёр подбородок. Выпрямился.

И посмотрел на неё. Не зло. Не обиженно. Внимательно.

С тем выражением человека, который только что получил что-то неожиданное и пока не решил, что с этим делать. Но уже думает.

Стефани стояла и смотрела на него в ответ.

За её спиной — мама, которая была очень бледной. Дед, который перестал улыбаться. Папа, который где-то у окна — она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит.

Наследный принц смотрел на неё.

Она смотрела на него.

Тум-тум-тум.

ТУММ.

Процесс простой: сначала печатаем книгу как обычно, со спуском полос по тетрадкам, процесс такой же как я описывал тут.

Потом режем эту фигню попалам

В этом способе я стараюсь использовать минимум оборудования, обойтись тем, что может нарыть себе каждый. Вместо нормально пресса я использую коробку, в которую положил книгу, а сверху поставил вазу с цветами.

А потом промазываем корешок обильно термоклеем. Пистолет нужно разогреть на максимум. Лучше забыть о нём на пару тройку минут, чтоб клей был прям житкий.

В итоге получаем вот такую несимпатичную блямбу, но это не страшно.

Делаем обложку: просто печатаю её на обычном листе А4 и ламинирую с одной стороны. Этап ламинации можно пропустить, если делать просто для себя. Но для долговечности лучше всё же сделать. Потом сгибаем обложку вот так

Внедряем книгу внутрь обложки

Накрываем ХМ тряпочкой и слаборазогретым утюгом проглаживаем медленно. Так чтобы не повредить материал обложи, но чтоб клей под ней опять начал растекаться.

Ну а потом обрезаем книжный блок и вуоля: вы великолепны!

Всем хороших книг!