Детство в солнечных лучах

Родители спорили уже второй час. Вовик сидел за компьютером и ждал окончания спора. Так ему велели. А пока играл в Контру.

Контра — это что-то! Совершенно новый уровень! Во-первых — командная игра! Во-вторых, графика отменная, все такое реалистичное! Не то что Анриел — там графика, конечно, красивая, но очень глаз режет! И звуковые эффекты такие, что хотелось подушку на голову надеть! Зато было веселое оружие — странное, но не было ничего такого, что никогда бы не пригодилось! Даже мухи были именно мухами, а не жирными черными точками, как в Кваке.

Но Контра лучше! Тут есть террористы и спецназовцы. И играть было интересно: надо перебить соперника. Ну, или выполнить особую задачу. И тоже перебить соперника! А это не так просто: пули разлетаются куда угодно, но не в цель. И надо много думать (но думать очень быстро!) чтобы победить!

Родители не особо приветствовали игры в Контру. Если честно сказать — то совсем не приветствовали. Даже осуждали. Но Вовику удалось отбить хотя бы полчасика игры, если он будет учиться на «пятерки». Когда не получалось на одни «пятерки» — мама сразу цеплялась к игре:

— Это всё потому, — говорила она, — что ты все мозги своей игрой сжёг!

Как можно сжечь мозги игрой, в которой думать надо, Вовик не понимал. По его мнению — игра даже полезна. Она развивает внимание, скорость соображания и… И наверняка что-то ещё развивает. Но мама не понимает.

А сейчас она занята спором с папой. Ей не до Вовика и его Контры.

Все началось с того, что Вовику в школе задали писать доклад. Любой. Вовику было интересно написать доклад по истории. Потому что как, к примеру, писать доклад по алгебре? Или по геометрии? А физику как писать?

Перебрав предметы, Вовик решил, что проще всего написать по истории.

Но оказалось, что это тоже не так-то просто. Надо много знать. Того, что написано в учебнике, оказалось мало.

Вовик никак не мог выбрать тему, и пошел к учителю истории посоветоваться. Учитель посоветовал, и даже дал книжку.

— Будет интересно, — сказал учитель, — рассмотреть тему отражения колониальной политики Англии в литературе.

Вовик немного испугался, потому что даже не понял сразу, о чем писать. О колониальной политике? О литературе? О какой литературе? Англии или колоний?

Учитель велел пойти домой и подумать. И дал книгу «Культура Западной Европы».

Вовик думал два дня. Прочитать всю книгу он, конечно не успел. Зато ему пришла в голову другая идея доклада: написать, о чем были средневековые легенды Европы. Потому что только до средневековых легенд он и успел за два дня дочитать.

И черт его дернул спросить у мамы, филолога, какую тему лучше выбрать: свою или ту, которую учитель предложил. И началось…

— Конечно, лучше писать про легенды: это намного интереснее, да и сам много узнаешь.

— Легенды — это не история! — категорически влез папа. — Это литература. Тогда пусть пишет доклад по литературе.

— Почему по литературе? — удивилась мама, — по истории литературы.

— Тогда надо писать про то, как литература развивалась. А он что собрался писать? О чем говорят легенды. Это не история литературы, — настаивал папа.

Вовику было все равно. Литература, история… А родители спорили.

— И что плохого, что он пишет доклад по литературе?

— А что он скажет учителю истории? «Простите, мне не интересна история, мне интересна литература?» И что ему ответит учитель истории? Нет, не важно, что ответит, а что подумает? Пусть уж лучше пишет о колониальной истории Англии. Тут и карты, и войны, и экономика! Идеальный доклад.

— Очень идеальный, — мама, конечно, не могла уступить, — это география получается, а не история. Или экономика!

Вовик гонял в Контру и думал, что лучше бы не спрашивал. Сейчас напридумывают и заставят его делать.

Вот если бы ему разрешили выбирать. Вот если бы прямо и учителя разрешили — он бы выбрал эволюцию графики игр-бродилок. Интересно же, как тут все менялось! Всем интересно, не только учителю и родителям. А если вставить и картинки — тогда его доклад читали бы все в школе! А может — и в городе!

Папа с мамой продолжали спорить. Вовик грустил.

Лёсик бродил по мокрым улицам.

Ему было уже семь лет. Совсем взрослый и самостоятельный. Поэтому он гуляет одни. Без всяких мам и бабушек.

Ну и что, что дождь? Ему так даже приятнее. Потому что у Лёсика болит голова. Вчера он упал с качелей и разбил голову. В больницу мама его не повела. Мама снова пила пиво с папой, и ей не хотелось никуда идти. Она осмотрела голову Лёсика, решила, что это просто ссадина, и потащила его в ванную промывать рану и бинтовать.

Забинтованный Лёсик гордо вышел во двор. Так он был похож на бывалого спецназовца. Такие у старшего брата Димки в компьютерной игре бегали. Здоровые такие мужики и с перевязанной головой. Или рукой. Нога редко была перевязана — как с перевязанной ногой бегать-то?

Так и лёг спать, перевязанный.

Утром его никто не будил: каникулы. Поэтому мама ушла на работу, а они остались дома спать.

Проснулись поздно, и то только потому, что всех разбудила Настя — старшая сестра.

— Все вставайте и ешьте идите! Некогда мне с вами нянчиться, мне уходить пора.

Лёсик встал, а брат Димка — нет.

Повязка ночью свалилась и теперь валялась на подушке. Лёсик взял её и пошел к Насте на кухню.

— Насть, завяжи мне, — протянул он грязную повязку сестре.

Настя взяла повязку, оглядела её и выбросила.

— Пошли, — и повела его в ванную. — Надо чистую, сейчас, чем-нибудь намажу и перевяжу.

Лёсик вспомнил, как вчера мама мазала его болючей зелёнкой, и поморщился.

— Я сейчас вот этим… — Настя достала маленький флакончик.

Это была не зелёнка. Настя быстро намочила ватку, приложила к ссадине. Лёсик замер… Но ничего особенного не случилось. Так, немного пощипало. Настя быстро намотала на голову Лёсика бинт. Крепко намотала, даже стянуло кожу на лбу.

— Всё, мне пора, иди ешь. Димке оставь!

И Настя убежала.

Лёсик потрогал голову: бинт сидел крепко. Лёсик просунул палец под бинт и потянул. Стало легче.

На улице моросил дождь. Он приятно охлаждал горячее лицо. Лёсик бродил по улицам. Делать было решительно нечего.

На углу улицы Мира и улицы Молодых Горняков какая-то женщина собирала граблями сухую траву в кучу.

Когда-то эта трава, может, и была сухой. А теперь она была влажной. От моросящего дождя.

Лёсик подошел ближе. Женщина оказалась пожилой учительницей. Лёсик не знал, как её зовут, это была учительница его старшего брата, и даже один раз она приходила к ним домой. Димки дома не было, в коридор встречать учительницу вышли мама и бабушка. Лёсик делал уроки, но тоже вышел в коридор, послушать, что скажет гостья.

— Мальчик, что ты грызёшь? — спросила учительница Димы у Лёсика и осторожно забрала у него уже вконец разгрызенную авторучку. Лёсик успел разгрызть даже кончик стержня.

Лёсику было не жалко ручку. Тем более, что учительница её не забрала себе, а положила на полку под зеркалом. Лёсик потом заберёт. Ещё учительница погладила его по голове. Лёсик засмущался (он же большой уже!) и увернулся.

И вот эта учительница под моросящим дождём сгребает в кучу траву. Интересно, что она собирается с этой кучей делать?

Лёсик подошел ещё ближе. Теперь учительница его увидела, кивнула ему и продолжила свои труды.

Наверное, она тут живёт. Лёсик осмотрел ветхий барак. Да, точно, вон и шторки на окне. И цветочек. Герань, наверное. У бабушки Лёсика тоже есть такая герань.

Учительница закончила сгребать листья, отложила грабли, и присела около кучи. Достала бумажку и положила её поглубже в кучу. Понятно, хочет поджечь траву.

Лёсик сделал ещё шаг. Костер – это интересно.

Учительница достала коробок спичек, из него спичку и чиркнула. Спичка вспыхнула и погасла.

— Сырая, — сказал Лёсик.

Учительница сокрушенно покачала головой, достала вторую спичку. Чиркнула, второй раз… И эта спичка снова сначала вспыхнула и потом погасла. Учительница не успела даже поднести её к бумажке в траве.

— Весь коробок сырой, — сказал Лёсик.

Учительница грустно смотрела на кучу травы.

— Ну, ничего не поделаешь, больше спичек нет, — учительница бросила коробок в кучу травы. — Потом сожгу. Весной.

Лёсик подошел к учительнице совсем близко, вытащил из кармана коробок спичек и протянул учительнице.

— Нате.

Учительница взяла.

— Спасибо, — заулыбалась.

Эти спички не были сырыми, зажглись сразу, учительница подожгла бумажку, скоро задымила и трава.

— Возьми, — протянула учительница списки Лёсику. — Ты очень меня выручил.

Лёсик засмущался, сунул руки в карманы и отшагнул.

— Да не надо, — он улыбался во весь рот. Приятно же. Он, как совсем взрослый, помог учительнице. — Мне они не нужны больше. Я курить уже бросил.

Учительница удивленно посмотрела на него.

— Бросил?

— Бросил, — вздохнул взрослый Лёсик и сплюнул через дырку в зубах. Мама сказала, что это молочный зуб выпал и ничего страшного, новый вырастет. А пока не вырос, очень удобно плеваться.

— А с головой что? — участливо спросила учительница.

— Да так… — Лёсик потрогал немного ослабевшую повязку. — Ерунда.

Учительница не стала настаивать и выспрашивать, что за ерунда… Как бы он ей рассказал, что просто упал с качелей, как маленький?

— Ничего, заживет, — сказала учительница.

Лёсик кивнул. Конечно, заживет! Заживало же раньше.

— Я пойду, мне пора, — сказал он, развернулся и пошёл, как взрослый, не оглядываясь.

— Спасибо ещё раз, — сказала ему вслед учительница.

Лёсик шел по мокрой улице и думал, чего это брат Димка говорил, что она вредная? Она нормальная. Даже костёр разжечь умеет.

Таня с мамой шли в детский сад. За плечами Таня болтался маленький черный лакированный рюкзачок. Это подарок тёти Наташи. Рюкзачок был неудобный: в него почти ничего не входило, только маленький блокнот и фломастеры. И конфета.

Идти нужно было целый километр. Или даже два. За это время Таня с мамой успевали обсудить все проблемы. И куда спешат собачки, и о чём разговаривают в палисаднике котики.

Навстречу прошла другая мама с девочкой. Девочка тоже была с рюкзаком, правда это был большой рюкзак. И ещё он был розовый.

— Мама, а куда идут тётя с девочкой? Детский сад же там, — Таня помахала рукой в сторону сада.

— Они в школу идут.

— А в школу тоже с мамами ходят?

— Когда маленькие — то с мамами. А потом сами.

— А когда они сами?

— Когда запомнят дорогу — тогда сами и ходят.

— А я же помню дорогу. Я тоже могу ходить сама? — Таня подёргала маму за руку. — Мама, я хочу сама!

— Мы далеко живём. И потом — около Чеклановых злая собака часто гуляет, которая на нас в прошлый раз напала, помнишь?

Таня кивнула. Конечно, помнит: собака кинулась на них, мама едва успела выхватить Таню почти из самой зубастой пасти. Собака прыгала и пыталась достать Танины ноги, но мама прятала Таню за спину и кричала на собаку. На крик выбежали хозяева и сказали, что они не знают, почему собака напала, а так она мирная. Первое время мама боялась ходить той дорогой. Стали обходить стороной, по другой дороге, но там тоже была собака. Большая. Но за забором. Она кидалась на забор, и забор шатался. Тане казалось, что вот сейчас прыгнет — и забор свалится, и собака кинется на них. И мама снова будет прятать Таню за спину.

Но пока собака ещё ни разу не завалила забор.

А ещё дальше, вот так наискось справа, была ещё собака, поменьше. Она тоже гавкала, а потом гналась за ними вдоль забора, а потом запрыгивала на крышу своей будки и через забор — на дорогу. Как из цирка собака. Тане нравилось смотреть, как она прыгает на крышу, потом на дорогу. Потом она, конечно, тоже гавкала на Таню и маму, но на ноги не бросалась, просто бежала рядом несколько метров. Потом вспоминала, что у неё дела во дворе, возвращалась через калитку — у неё там был вырезана маленькая дверь. Таня не понимала, почему тогда эта собака через крышу на улицу сбегает, если есть дверь. Вот Таня же не сбегает на улицу через крышу, потому что есть дверь — калитка.

Тане эта дорога нравилась, а маме — нет.

— Тут тротуара нет, приходится идти по дороге, а машины туда-сюда носятся, опасно тут ходить, — сказала мама.

Машины, действительно, носились туда-сюда. Огромные, с песком. Это они с карьера песок возили куда-то. Таня считала, что где-то строят новый пляж. А мама говорила, что это чтобы делать плиты для домов. Какие же плиты из песка? Они же рассыпятся! Поэтому — пляж. Или огромная детская песочница! Там, наверное, сто детей сразу смогут играть! Вот бы туда попасть! Интересно, а игрушки там тоже огромные?

— Осторожно переступай лужу, — отвлекла мама от важных мыслей.

Таня переступила и посмотрел направо — они уже подошли к продуктовому магазину.

— Мама, а у тебя есть деньги?

— Есть, — ответила мама. — Тебе что-то надо в магазине?

— Нет, — помотала Таня головой. — Вот смотри, мама, у тебя есть деньги, да?

— Да, ну и что?

— А ведь у кого-то их нет, да?

— Ну, наверное, у кого-то их нет, — согласилась мама.

— Тогда надо с ними поделиться. Нам Лидия Ивановна говорит, что надо делиться.

Мама молчала. Таня перепрыгивала через лужи.

Вот и дошли до детского сада.

— Мама, а у меня же тоже нет денег?

На этот раз мама ответила:

— У тебя нет. Потому что ты ребенок, а детям деньги не положены, — сказала мама, помогая Тане переобуваться. — Вот вырастешь — посмотрим, будут у тебя деньги или нет. Может, у тебя их будет больше, чем у меня, — мама улыбалась.

— А почему детям деньги не положены?

— А зачем тебе деньги? — мама закрыла Танин шкафчик. — Едой я с тобой делюсь, одежду тоже тебе покупаю.

Таня подумала. Но ничего не придумывалось.

— Я тогда вечером скажу, зачем, — пообещала она маме, и поскакала в группу — там уже началась зарядка.

Таня сидела на лавочке и болтала ногами. Она бы с удовольствием побегала по двору, но папа не разрешил. Потому что бабушка пошла спать. А папа рубил дрова. Присматривать за Таней было больше некому.

Сидеть было скучно, и Таня пошла смотреть, как папа рубит дрова.

— Аккуратнее, — сказала папа, — отойди в сторонку, чтобы в тебя щепка не отлетела.

Таня отошла. Папа брал полено, один раз замахивался и одним ударом раскалывал полено на две части.

Тане надоело смотреть на папу, и она стала смотреть на птиц в небе. Осень уже, скоро птицы полетят в теплые страны. Чтоб переждать там зиму. А Таня, мама, папа и бабушка будут тут зиму пережидать. Поэтому папа дрова и колет. Зимой Таня будет помогать папе: носить дрова в дом. А потом папа будет разжигать печку. И на кухне будет пахнуть дымом.

— Смотри, как будто нос у полена, — крикнул папа Тане и отвлек её от мыслей.

Таня посмотрела. Обыкновенное полено с уцелевшей веточкой. Никакой это не нос.

— Видишь? — папа приподнял полено, чтоб Таня могла рассмотреть. — Почти Буратино!

Таня не видела. Какой же это Буратино? Это просто полено, чтоб в печь положить. Буратино — это деревянный мальчик. У него есть голова, есть ножки и ручки. Мама читала Тане сказку про Буратино.

— Ладно, — сказал папа, — я тебе вечером покажу, что это точно Буратино! — он отложил полено в сторону и продолжил рубить дрова.

Вечером мама пришла с работы, и Таня ей рассказала про папу и полено.

— Это никакой не Буратино, правда же? — допытывалась она у мамы.

— Не знаю, я не видела, что там папа нашёл. Но ведь папа Карло своего деревянного мальчика из полена вырезал. Ты же помнишь?

Это Таня помнила.

— А у папы не похож! — настаивала она.

После ужина папа позвал Таню на веранду.

— Вот, — сказал он и протянул Тане полено, — смотри! Похож?

Таня взяла полено. Теперь это уже не совсем полено, конечно. Вот настоящий нос. А вот глаза. А вот тут — рот. Рот улыбается, и видны зубы.

Таня недоверчиво посмотрела на папу:

— Ты папа Карло?

— Ну, я, конечно, не Карло, но тоже могу мальчика вырезать, — засмеялся папа.

— Это Буратино? А где же у него ножки и ручки? — Таня повертела бывшее полено.

— Ножки… — задумался папа. — А за ножки и ручки отвечает мама! И за одежду. Пошли к маме.

— А папа Карло сам шил, — не согласилась Таня. — Из своей курточки.

— Это потому, что у него нашей мамы не было. А у нас мама шьёт!

Мама не особенно удивилась их появлению.

— Ножки? И ручки? И одежда?

— И колпачок! — чуть не забыла Таня.

Мама взяла у Тани человечка-полено.

— Хорошо. Через два дня у меня выходной. Тогда и будем шить одежду мальчику, — мама щелкнула «мальчика» по носу и засмеялась.

— Не надо, ему больно, — Таня забрала «мальчика» у мамы. — Он у меня пока поживёт.

Через два дня мама забрала у Тани мальчика-полено.

— Ему надо примерять одежду, - объяснила она Тане.

И закрылась в комнате.

Таня сидела на диване, смотрела мультики и слушала, как стрекочет мамина швейная машинка.

— Иди, погуляй, погода же хорошая! — говорила бабушка. — Последние погожие денёчки. Скоро и морозы будут.

Бабушка вздыхала и качала головой. Таня не знала, почему она так расстраивается. Потому что Таня не хочет идти на улицу? Или потому что скоро морозы? Сама Таня тоже вздыхала. Таня устала сидеть на одном месте, но ей очень хотелось первой увидеть принаряженного мальчика-полено.

Мамина машинка перестала стрекотать. Таня сидела, затаив дыхание: сшила или ещё нет? Скорее бы.

Дверь открылась и вышла мама.

Таня вскочила с дивана и бросилась к маме. Мама протянула ей настоящего Буратино! Вот ножки, вот ручки, и даже колпачок! Красный с белыми полосками и помпончиком! И рубашка с белым воротничком.

— Он настоящий! — восхищенно прошептала она, прижала Буратино к груди и застыла.

Мама улыбнулась, погладила по голове и ушла к себе в комнату.

Таня посмотрела в деревянные глаза Буратино.

— Теперь ты будешь жить у меня. Пойдем знакомиться со всеми.

Они понесла его к себе в комнату, приговаривая на ходу:

— Ну и что, что ты такой большой, мальчики должны быть большими. Ты будешь защищать меня, и Крысу, и куклу Лялю… И кота Барсика.

Дисклеймер: Наверное,кто-то знает эту историю. но с другого ракурса...

Крыса была большая и с молнией на животе. Теперь она стоит на полке, разведённые лапы до сих пор готовы обнять Таню.

Знакомство с крысой началось задолго до её появления в доме.

Тане было тогда года три. Почти четыре.

Однажды Таня пришла из детского сада, и бабушка встретила её словами:

— Наконец моя внучка пришла! Вот кто мне поможет почту проверить.

Таня всегда была готова помочь. Она помогала Барсику спуститься с дивана, помогала папе перенести инструмент, помогала и бабушке: то огород полить, то телевизор включить, но тапочки в коридоре ровно расставить.

И сейчас она с готовностью потянулась к бабушке. Бабушка взяла её на руки.

— Вот так. А то мы маленькие, до почтового ящика сами не достанем.

Бабушка приподняла крышку почтового ящика, и они с Таней заглянули внутрь.

— Ой, там что-то лежит! — обрадовалась бабушка. — Доставай скорее!

Таня вытащила большой бумажный конверт. Настоящее письмо!

Бабушка поставила Таню на землю и сказала:

— Ну что ж ты не открываешь? Тебе письмо-то!

Таня рассматривала конверт. Вот марка, как у настоящего письма, вот что-то написано, а вот тут нарисована крыса. Красивая, с кружевным воротником и в пальто. Так показалось Тане, что крыса в пальто.

— Я же читать не умею… — растерянно сказала она и протянула письмо бабушке.

— Ой, нет, у меня очков нет, я не смогу прочитать, иди вон к маме. Или к отцу.

Таня побежала искать маму или папу. Они были на кухне.

— Почитайте, а то у бабушки очков нет, — протянула она письмо родителям.

— А ты сама не умеешь что ли читать? — удивился папа.

Таня покачала головой:

— Не умею…

— А я и не знал… А от кого письмо? От Крысы… Вот тут она нарисована, видела? — папа показал Тане рисунок на конверте.

Таня закивала головой.

— А вот написано имя отправителя, — папа показал Тане строчки на конверте. — Точно не умеешь читать?

Таня растерянно смотрела на папу: неужели откажется читать?

— Эта Крыса тоже не знала, что ты читать не умеешь. Надо учиться! — папа закинул ногу на ногу и достал из конверта сложенный листок. — Так, что там у нас?

Таня заглянула в письмо. Строчки, строчки, а между строчками рисунки.

— «Здравствуй, Таня…» — начал читать папа. — «Меня зовут Крыса, я живу далеко-далеко…». Смотри, а вот портрет Крысы, — папа показал Тане рисунок в письме.

На рисунке крыса была точно такая же, как на конверте. В лапках Крысы был цветочек.

— «Я приеду к тебе в гости, в среду…», — читал дальше папа. — Так, а сегодня что? Сегодня, пятница. Осталось пять дней.

— А зачем она приедет? — спросила Таня.

— А мы сейчас посмотрим… — папа рассматривал письмо. — Вот, тут написано, что она приедет с подарком, и даже подарок нарисовала, смотри, — папа протянул письмо Тане.

Таня взяла лист. Да, вот нарисован подарок: коробочка с бантиком. А что в коробочке, не видно.

— А что в коробочке? — спросила она папу.

— Я не знаю. Это же сюрприз!

— А чего это крыса вам подарки дарит, а? — вмешалась мама.

— Как, мама, разве ты забыла, что будет в среду? — удивился папа, — А вот Таня помнит, да?

Таня помнила. В среду у Тани день рождения. Ей исполняется четыре года! И она понесет в детский сад конфеты и печенье, чтоб угостить детей.

— Помню, — кивнула Таня, — у меня день рождения!

— Да, — папа снова взял письмо, — вот тут Крыса пишет: «Я приеду к тебе в гости на день рождения!»

Таня улыбалась и хлопала в ладоши: надо же, даже неизвестная Крыса знает про её день рождения!

— Что ж, будем ждать гостью в среду, — сказала мама. — А пока всем мыть руки, ужинать пора.

Таня взяла письмо из рук папы, спрятала в конверт. Она будет его хранить и, может быть, когда-нибудь сама научится читать и прочитает.

В среду с самого утра Таня прислушивалась — вдруг кто-то звонит в дверь. Но звонка не было. Таня шла по тропинке от дома и оглядывалась — не идёт ли Крыса? Будет очень обидно, если Таня уйдёт в детский сад, Крыса приедет, а Тани нет… А вдруг Крыса расстроится и уедет?

— Мама, а если она без меня приедет? — допытывалась Таня. — Кто ей дверь откроет?

— Не волнуйся, бабушка дома, она и откроет.

Вечером Таня, едва зайдя в дом, бросилась к бабушке:

— Приехала?

— Кто приехал? — удивилась бабушка.

— Бабушка! Крыса же должна приехать сегодня! Сегодня же у меня день рождения!

— Ах, какая я забывчивая! — вскинула руки бабушка. — Тогда надо стол праздничный накрывать! Иди, скорее раздевайся, и будем праздновать!

Все сели за стол и стали праздновать. Мама и папа подарили Тане куклу, бабушка подарила две заколки с цветочками. Тане было немного жалко, что не подарили шоколадку… Но зато на столе был торт в розочках.

Бабушка разлила чай, каждому положила по кусочку торта…

Раздался стук.

— Таня, мне кажется, кто-то стучит, — бабушка отставила чай и посмотрела на дверь. Таня подбежала к двери, прислушалась.

— Никто не стучит…

К двери подошли все: папа, мама и бабушка. Снова раздался стук.

— Ну, вот же стучат! — обрадовалась бабушка, — Открывай скорее!

Таня толкнула дверь. Дверь немного приоткрылась. В коридоре было темно, и Таня никого не увидела.

— Шире открывай.

Таня приоткрыла дверь пошире. Никого… Таня в недоумении оглянулась на родителей и бабушку.

— Да ты вниз посмотри!

Таня опустила глаза: там, у порога на полу стояла большая серая Крыса. В полосатом пальто и кружевном воротнике.

Таня завизжала от радости и запрыгала. Схватила Крысу и понесла на кухню. Следом на кухню потянулись все остальные.

— Так ты эту Крысу с утра-то ждешь? — спросила бабушка.

Таня только кивнула.

— Мама, а подарок она куда дела? — не понимала Таня.

Она рассматривала Крысу со всех сторон. Большая, мягкая, с глазами-бусинами и усами. А подарка нет… И даже цветочка нет.

— Таня, смотри, у неё пальто на животике расстёгивается, — показала мама. — Расстегни, вдруг Крысе жарко.

Таня рассудила, что мама права. Крысе жарко в пальто.

Она потянула за язычок молнии, замочек пополз вниз… И из живота Крысы посыпались шоколадки и конфеты.

— Мама, вот же подарок-то! Вот он! — счастливая Таня подбирала конфеты, показывала всем и складывала на стол. – Спасибо тебе, Крыса, — Таня поцеловала гостью в большой нос-бусину.

До самого сна Таня не расставалась с Крысой. Имя ей не дали, так и стали звать: Крыса.

Иногда в Танино сердце закрадывалось сомнение: как это Крыса сама пришла, сама стучала в дверь, если она игрушка? Таня была не глупая девочка, отличить игрушку от настоящей крысы могла. Да и настоящих крыс она тоже видела — в живом уголке.

Почему другие игрушки не приходят сами? Их всегда кто-то приносит: мама, бабушка, соседка тетя Галя.

А если Крыса пришла сама, вдруг она и уедет туда, к себе, тоже сама?

Уже неделю взрослые собирались вечером на лавках у дома и шёпотом что-то обсуждали, качали головами и смотрели в сторону соседней пятиэтажки. Лица у них были серьёзные, бабушки прижимали платочки ко рту и качали головами.

Марина и Алёша сидели и смотрели в окно: отсюда было видно тот самый дом. Ничего особенного они не видели: дом как дом. А что там говорили взрослые, услышать не было никакой возможности. Взрослые сразу замолкали, когда рядом появлялись дети.

Пришёл старший брат Оли.

— Что вы тут сидите, как мыши? — спросил он, заглянув в комнату.

— Вадь, а про что они там говорят? — Алёша показал в сторону лавок с соседками.

— Они? Про покойника.

Алёша и Оля в ужасе смотрели на Вадима. Покойник?

Наверное, многие дети боятся покойников. Боялись и Алёша с Олей.

Алёша, может, и не так боялся. Он никогда не говорил, что боялся. Это Оля так решила.

А сама Оля даже смотреть на покойника боялась до трясучки. Лица у мертвецов были странные, не как у живых, острые лица. Жёлтые.

Боялась звука похоронной музыки. Сердце ускорялось внезапно, становилось тяжело дышать, и Оля старалась убежать подальше в комнаты, чтоб не слышать и даже случайно в окно не увидеть гроб и покойника. Если похоронная процессия заставала Олю на улице, она не знала, куда бежать, бледнела, и до боли в пальцах сжимала кулаки. Вдохнуть было почти невозможно — спазм сжимал горло.

В их поселке на похоронах играли одни и те же музыканты, они шли за гробом, и их медный инструмент блестел на солнце, звуки были натужные, трудные, как будто музыканты тоже умирают и дудят из последних сил.

Оля боялась даже крышки гроба в подъезде.

Боялась запаха покойников. Этот запах появлялся вместе с крышкой в подъезде и не пропадал, даже когда крышку уносили.

— Я боюсь, — сказала Оля.

— Эх ты, девчонка! — махнула на неё рукой брат, — Вот Алёша не боится, да?

Алёша кивнул, но по бледному лицу был видно — боится!

— И правильно, — продолжал брат, — тем более, что и покойника пока никакого нет. Говорят, что пахнет покойником.

— Где? — обмирая от ужаса, спросила Оля.

Ей надо знать, где. Она туда ходить не будет. Она может даже месяц дома просидеть, лишь бы не встречаться с покойником.

— Да в соседнем доме, на пятом этаже, вон в той квартире, — брат показал на соседнюю пятиэтажку.

— Слева? — спросил Алёша.

— Да, слева.

— Там Чириковы живут, — сказал Алёша. — Папа говорит, что их дядя Женя уже неделю на работе не появлялся.

Оля всё ещё переживала, что где-то есть покойник, старалась успокоить разбушевавшееся сердце.

— Ага, точно-точно, так и говорят. Твоя мама… — Вадим ткнул в Алёшу пальцем, — сказала, будто бы там, в квартире уже давно не появлялись люди, и соседи чувствуют запах, и даже вызвали милицию.

Оля с Алёшой смотрели на окна пятого этажа соседнего дома. Там, за окнами, жил кошмар…

— Пошли, посмотрим, — потянул Алёша Олю. — Не бойся, я же с тобой.

Они вышли из подъезда.

Люди собирались у соседнего дома, где была страшная квартира.

— Я не пойду туда, — сказала Оля. — Я тут посижу.

Она осталась на детской площадке, а Алёша побежал к взрослым. Но скоро вернулся.

— Нас оттуда прогоняют. Но я всё равно подслушал! — Алёша сделал большие глаза и зашептал Оле на ухо тревожные новости:

— Там уже милиция. Они дверь ломают…

Другие дети тоже бегали от толпы к детской площадке и приносили новости. Оля не бегала, просто слушала. Ей не было любопытно. Ей было страшно, потому что она услышала про покойника. «Повесился…» Это слово витало в воздухе и означало что-то особенно страшное. И она ушла домой.

А потом домой пришла мама и стала шептаться с отцом, Оля услышала только, что дверь вскрыли. Догадалась, какую дверь. Мама опять ушла из дома — ТУДА. Оля выглянула в окно: ей было видно только толпу в соседнего дома. Но ничего не было слышно. И хорошо!

Было невыносимо знать, что смерть в соседнем доме, смерть необычная («Повесился…»), что она реальна, что она притянула всех, и если Оля спрячется и не проследит — она не будет знать, КАК смерть находит всех. Это казалось важным. Смертельно важным. И она следила. И видела, как волновалась толпа, когда выносили тело, как зажимали носы платками, как отходили и качали головами.

Похорон этого человека Оля не запомнила. А разговаривали об этом ещё очень долго. И соседи на лавке у подъезда. И Алёша, и папа с мамой. Говорили полушёпотом, оглядываясь, словно кто-то подслушивал. Оля тоже оглядывалась. Но в разговорах не участвовала. Она хотела всё забыть. А ещё лучше, если бы того дня вообще не было. Никогда.

Все во дворе делали секретики.

Самое главное — чтоб никто не видел, где они спрятаны.

Мальчишки очень любили разорять эти секретики. Или открыть чужой секретик, выбросить цветочек и положить вместо него жабу.

Секретик обычно делали в песочнице. Обычно в углу в песке выкапывали глубокую ямку. Потом следовало прихлопать руками песок, чтобы он не засыпал украшения. Украшения были у каждого свои. У кого были фантики — делали из них цветные фигурки. Можно было положить сорванный цветочек. Или бантик из тоненькой ленточки. Самые «дорогие» секретики были с бусинами и красивыми пуговицами.

— А у меня дорогой секретик, — хвастался кто-нибудь на лавочке, — А где — не скажу.

И мальчишки от нетерпения начинали ерзать: им хотелось откопать этот «дорогой» секретик, украсть бусину и потом дразнить хозяйку. А потом выменять бусину на конфету.

Но надо было ждать, пока все разойдутся: девчонки всегда защищали свои богатства. А некоторые могли и побить нахального разорителя секретов. Вот, например, Маринка из первой квартиры могла побить.

Песочниц в округе было шесть или семь. Обойти их все незаметно было трудно. К тому же самые-самые дорогие секретики закапывали снаружи песочницы, и не обязательно в углу. И искать их было очень трудно. И опасно: секретик прикрывался кусочком стекла, чтобы песок или земля не засыпали сокровища. Сколько пальцев было порезано об эти стёкла — не сосчитать.

Оля не любила делать секретики. Потому что ей было жалко, что их разоряли и воровали «богатства». Поэтому она вовсе не прятала никаких богатств.

Но зато Оля любила помогать делать секретики: копать ямку, искать и отмывать стёклышко. Закапывать секретик и маскировать его так, чтобы посторонний взгляд не мог его сразу найти.

В этот раз она помогала Свете.

Света разложила на краю песочницы свои драгоценности: кусочек кружева, большую перламутровую пуговицу, цветок цикория и два цветочка ромашки.

— Такое богатство надо прятать вот тут, — показала Оля. — Тут всё прикрыто лопухом. Тут никто искать не будет.

Они раскопали пальцами твердую землю. Иногда попадались камешки, их откладывали в сторону. Потом выложили из них бортик вокруг секретика.

— Вот так вокруг мы уложим кружево, — Света аккуратно разложила полоску кружева. — А тут — пуговицу.

Они всё уложили, добавили и цветочки, потом аккуратно накрыли стеклом. Стекло положили на бортик из камешков, чтобы оно не задевало веточки и кружева. Сверху присыпали землёй и травой. Встали, посмотрели: не заметно.

— Пойдем руки мыть, — сказала Света, — а то я платье испачкаю, мама ругаться будет. Я обещала не пачкаться.

Собрались идти по домам, и у самого подъезда встретили Алёшу.

— Вы где были? — спросил он.

— Секрет, — ответила Света и убежала домой.

— Понятно, — грустно сказал Алёша. — А я тоже хотел секретик сделать, вот у меня что есть, — он раскрыл ладонь.

На ладони лежала большая металлическая пуговица со звездой и несколько мелких патронов.

— Это настоящие? — спросила Оля.

— Это строительные. Мы нашли вон там, у гаражей. Там много было. Штук десять. Мне папа сказал, что этими строители стреляют.

Оля не знала, зачем строителям стрелять. Алёша тоже не знал.

— Мне так папа сказал.

Это было настоящее и редкое сокровище: патроны и пуговица со звездой. Это не какие-то там обыкновенные пуговицы и бусинки, которые есть у каждой девчонки. И прятать надо было тоже так, чтоб никто никогда не нашёл.

— Где ты будешь делать секретик? — поинтересовалась Оля.

— А ты никому не скажешь?

— Не хочешь, не говори, — обиделась Оля и повернулась, чтоб идти домой.

— Ну не обижайся, давай вместе прятать?

— Давай, — смилостивилась Оля. — А где?

Алёша пожал плечами. Они прошли по двору и осмотрели все подходящие места.

— Тут нельзя, тут много прятали, тут и будут искать в первую очередь, — рассудила Оля.

— Может, там? — Алёша показал в сторону забора.

За забором был дом.

— Там собака, — Оля оглядела забор. — Она всё время лает, если подойти к забору.

— Это хорошо. Там никто не найдет.

Они нашли стекло, их много валялось в куче с мусором у соседнего дома. Там делали ремонт и разбили окно. Всё стекло свалили в кучу с другим мусором. Дети с соседних дворов таскали оттуда стёкла для секретиков.

Как только они подошли к забору, с лаем прибежала большая чёрная собака с белой мордой. Она прыгала на забор и лаяла без перерыва. Забор даже слегка шатался от её прыжков.

— Надо скорее делать, а то хозяева придут.

— Ну и что? Мы же не к ним в огород залезли, — успокоил Алёша.

Но постарались всё сделать быстро. Земля была мягкая, не сыпалась, как песок, поэтому ямку сделали легко. Собака то истошно лаяла, то убегала, как будто хотела позвать хозяина. Но обошлось — и забор выдержал, и хозяин не пришёл.

Они отошли в сторону и посмотрели — место секретика ничем не выделялось.

— Здорово, совсем незаметно, — сказала Оля.

— Как думаешь, будут смеяться? — спросил Алёша.

— А никто и не узнает, это же секретик.

Алёша кивнул. Было приятно думать, что его секрет — самый-самый. И если никто не будет знать, что он есть — никто и не найдет! Потому что и место у него тоже — секретное!

По двору ходила большая вислоухая собака с грустными глазами. Из-за ушей её так и назвали — Висла.

Дети её не боялись. Она была добродушная и спокойная. Виляла хвостом, когда её гладили.

Собака была худой, иногда грязной.

— Она бездомная, — сказал Алёша, — Я всегда вижу, как она тут ходит, у меня окна в эту сторону.

Висла лежала в траве, Оля, Алёша и Света сидели вокруг на корточках и по очереди гладили белый собачий бок. Оля обводила пальчиком коричневые пятна.

— Вот рёбрышки, — Света потрогала торчащие рёбра.

— Она есть хочет. Надо ей что-нибудь принести, — предложил Алёша. — Я могу макароны принести.

— А я не знаю, что у нас дома есть, — сказала Оля.

— А у нас сосиски на обед, так мама сказала. Но она мне сосиску не даст, — сказала Света.

— А ты утащи. Положи незаметно в карман и всё. Мама подумает, что ты съела, и ругаться не будет, — Алёша настаивал на сосиске. — Висла большая, ей много еды надо.

— А можно ей кашу дать? — с надеждой спросила Оля.

Оля кашу не любила. Она надеялась, что Висла любит кашу.

— С маслом? — Алёша потрогал черный нос Вислы, Висла фыркнула и отодвинула нос подальше от Алёши.

— С маслом, — подтвердила Оля. — Я видела, как мама масло кладет.

— Тогда можно, — разрешил Алёша.

— Тогда я завтра утром принесу, когда мама на работу уйдет. А что сегодня принесу, я не знаю.

— Завтра ей тоже есть надо, — рассудительно заметил Алёша. — А сегодня будет есть макароны… — Алёша посмотрел на Свету, — …и, может быть, сосиску.

Половину лета они старательно носили Висле еду. Даже принесли из дома пустую плоскую жестяную банку от селёдки — вместо тарелки. Тарелку поставили подальше от окон, чтобы родители не видели. Вдруг они догадаются, что дети воруют котлеты и сосиски и носят их собаке, и прогонят Вислу. А она уже заметно поправилась, вон какое пузо стало большое…

Однажды Висла пропала. Они продолжали носить ей еду, иногда её никто не ел, иногда еда пропадала из жестяной банки.

Все переживали.

— Вдруг она умерла? — плакала Света.

— Она очень занята и поэтому приходит ночью поесть — успокаивал девочек мужественный Алёша.

— А почему тогда вчера не пришла? — возражала Оля.

Она не плакала, как Света. Но все равно волновалась.

— Говорю же, она занята очень!

— Чем занята собака? Вот раньше она приходила. А теперь почему занята?

— Может, её на работу взяли.

— Собак на работу не берут! — возразила Света и заплакала ещё сильнее.

— Ещё как берут! — уверенно возразил Алёша. — Они границу охраняют.

— И дом стерегут, — добавила Оля.

Света вытерла слезы и с надеждой посмотрела на друзей.

— А вот на складе, где мой папа работает, тоже собачка есть. Она там работает?

— Натурально, — подтвердил Алёша.

Так и успокаивали себя, пока…

Пока во дворе не появилась Висла, да не одна, а с весёлым щенком. Висла бежала на поводке рядом с мужчиной, а щенок путался у них под ногами. Он был такой же беленький с пятнами и с закрученным маленьким хвостиком. И толстенький.

Оля, Света и Алёша заворожённо смотрели на компанию.

— Здравствуй, Висла, — первым очнулся Алёша и потянулся рукой к Вислиной морде.

Мужчина остановился, улыбнулся. Висла тоже остановилась и потянулась к Алёшиной руке. Алёша погладил её по носу.

— Её Динка зовут, — сказал мужчина. — Она не кусается.

— Это ваша собака? — Алёша решил внести ясность в вопрос.

— Да, а вы её знаете?

— Знаем. Мы думали она бездомная. А она вон чего… — Алёша поглядел на щенка.

— Она не бездомная. Просто гуляет часто. Мы её на цепи не держим. У нас огород большой, и сад есть. А Динка под забором лаз вырыла. Как захочет погулять — так и идёт. Потом приходит обратно.

— А чего её давно не было? — спросила Оля.

— Так она беременная была, с животом в лаз не пролезала, — засмеялся мужчина. — А в калитку иногда выходила. Но редко. Больше спала в тенёчке под вишней — там у неё любимое место.

— Ясно, — сказала Оля.

Они сидели на лавочке у дома и болтали ногами. Больше делать было нечего: в догонялки поиграли, секретики закопали, а Вислу больше кормить не надо.

— Зато она теперь не бездомная, — Света улыбалась.

— А она и не была бездомная, — возразил Алёша. Он был очень серьёзный и умный мальчик.

— И я теперь не буду плакать, когда её вижу, — Света слезла с лавки и радостно попрыгала. — Потому что мне жалко её было, поэтому я плакала.

— А ещё у неё щенок есть.

— И ей тоже теперь весело!

— Может, всё-таки будем дальше её кормить? И щенка? — предложил Алёша.

— Можно! — обрадовалась Оля. — Пока она не станет толстой! И щенок!

Они сидели в тенёчке на лавочке и решали, чем сегодня будут кормить собачью семью.

Вера не любила, когда старшего брата оставляли присматривать за ней. Потому что брат её не любил. Он всегда дергал её за волосы и называл «дурой».

А она никакая не дура. Она даже читать умеет и в библиотеку ходит, и тётенька библиотекарь всегда говорит: «Такая маленькая, и уже читает так хорошо!»

Скорее бы в школу. Тогда Вера будет уже совсем взрослой, и мама не будет оставлять её с братом. В школу только через год.

— Собирайся, пошли, — вечно недовольный брат заглянул в комнату.

А чего ей собираться? Надела сандалии и пошла.

Брат потащил её в соседний двор, там жил его друг Генка. Он младше брата на год, и у него нет братьев и сестер. Поэтому он ни с кем не сидит. И Верин брат поэтому всегда завидовал ему. И ругал Веру:

— Надоела! Из-за тебя никуда не сходишь!

Генка был высокий, белобрысый. И не злой.

— А давай возьмем её с собой на пруд? — предложил Генка.

— Куда её на пруд, утонет, дура! — злился брат.

— Не утонет, там курице по колено, — смеялся Генка.

— Да она и в луже утонет! Она ж ничего не соображает! Смотри! — брат схватил кусок сухой травы и положил Вере на голову.

Вера стряхнула траву с головы, оказалось, трава была с землёй, теперь в волосах будет земля.

— Смотри! Видишь? Ничего не соображает! — брат стал больно стучать Веру по голове: — Ты землю-то стряхивай, дура! Что стоишь? Стоит она… Ещё заревёт сейчас.

Генка смеялся и тоже стряхивал землю с Вериной головы.

— Да пойдем, там много мелких, не утонет!

И они пошли. Пруд был недалеко, если от Вериного дома пойти налево мимо частных домов, то сразу за домом Гуниных и был пруд. Туда все пригоняли на день гусей и уток. Гуси и утки плавали у другого берега, далеко от дороги и от места, где дети купались. Но если прийти на пруд пораньше, можно увидеть скользкий сероватый берег, истоптанный гусями и утками.

Вода в пруду мутная. Вера никогда не видела дна. Большие дети, которые заходили подальше, на середину пруда, говорили, что там вода чище. И даже видно руку, если опустить ее поглубже в воду. Но Вера туда не могла дойти — маленький рост не позволял.

А Генка с братом Веры могли. Они ушли туда, где нет вечно визжащих малышей, и там плавали, ныряли, играли в мяч. Если он был, мяч.

Вера всегда немного стеснялась раздеваться на пляже: у неё не было купальника. Если бы совсем ни у кого не было купальника — это ничего. А если на пляже кто-то был в купальнике — тогда Вера стеснялась. Аккуратно в стороне, на траве, складывала свое платьице и шла в воду тут, в стороне, где никого нет.

Зато вода всегда была теплая. И из воды никто не выгонял: брат был занят своими делами. Иногда он там, на глубине, останавливался, и искал Веру, прикрыв глаза от солнца. Находил, кричал Вере: «Не ходи глубоко!» — и продолжал играть с Генкой.

Когда становилось немного прохладнее, тени становились длиннее, брат и Генка начинали собираться домой: ходили за бугорок выжимать трусы, велели Вере тоже выжать трусы. И они шли домой.

Ходить домой после пруда было скучно: дома мама. Наверняка она будет ругаться, что Вера испачкала трусы, что пришла вся мокрая, и волосы теперь мыть надо, и трусы стирать. И вообще — Веру всю надо теперь мыть!

Но зато раз мама дома — брат больше не будет за ней следить. И можно отпроситься у мамы пойти во двор, поиграть в песочнице, или попросить Олега, чтоб дал покататься на велосипеде. Олег ходил с ней в одну группу в детский сад. И у него был маленький, выкрашенный в голубой цвет велосипед. Двухколесный. И ещё два маленьких колесика были по краям заднего колеса.

А завтра будет суббота. А значит, весь день Вера может играть со своими друзьями: хоть в войну, хоть в догонялки, хоть в дочки-матери.

Только на пруд их одних не пустят. Ну и не надо! Грязный он, пруд-то. И купального костюма у Веры нет.

Заяц пропал, когда семья Тани переезжала из уральского городка в этот маленький шахтерский посёлок.

То есть заяц не совсем пропал. Просто у Тани его не стало.

Переезд очень хлопотный. Мама суетливо бегает из дома к машине, всё таскает какие-то вещи. Бабушка тоже иногда выходит, выносит вещи.

Таня сидит на большом деревянном столе во дворе. Они живут в двухэтажном доме. Тане четыре года. Солнце нагрело доски, оно слепит глаза, если поднять голову. Но Таня не поднимает голову: она смотрит на грязного голубого зайца из искусственного меха. Он лежит рядом, на горячих досках.

Хлопнула калитка. Таня оглянулась: с огорода вышел её брат, и сердце сжалось: сейчас он заберёт зайца и бросит его в пыль. Он забрал. И бросил.

— Дурак, — сказала Таня брату и замахнулась, но куда там…

Ему восемь лет. Он выше и сильнее. И, конечно, он даже не испугался, а стал смеяться.

Подул ветер и со стола что-то свалилось в пыль: разбитая лампочка. Таня смотрит на неё и ей страшно. Просто страшно. Солнце светит так, что всё вокруг белеет, и Таня видит только разбитую лампочку.

У крыльца — большая машина. В неё грузят вещи в коробках. Они (мама, папа, брат и Таня) уезжают очень далеко и навсегда. В коробках — всё, что они берут с собой. Они, но не Таня. Таня хочет взять вон того резинового кота, он валяется у крыльца. Таня спускается и поднимает кота: у него порвано, да почти оторвано левое ухо, видно, что внутри он белый, Таня вытягивает руку с котом и говорит тем, кто грузит коробки: «И его положите. Он мой…». Кто-то хватает Таню за запястье и вырывает кота. Отшвыривает его снова под крыльцо. Это мама: «Он драный! Всякую грязь собираешь!»

Таня немеет от горя, но кота не поднимает: теперь это вечный ей укор, это первое ощущение предательства друга.

Хотя, Таня не помнит, играла ли с ним когда-нибудь. Вот этого голубого зайца из меха помнит (мама его тоже не взяла, велела отнести к бабушке и оставить там), синий пластмассовый бочонок с жёлтой ручкой — помнит. А кота — нет. Может, это был и не Танин кот. Но это ничего не значит для Тани: кот остался под крыльцом, а она уехала. Может, его кто-то подобрал, и он закончил свою жизнь в благополучии. Тане остаётся только верить в это. И она иногда верит.