Детство в солнечных лучах

Вера не любила, когда старшего брата оставляли присматривать за ней. Потому что брат её не любил. Он всегда дергал её за волосы и называл «дурой».

А она никакая не дура. Она даже читать умеет и в библиотеку ходит, и тётенька библиотекарь всегда говорит: «Такая маленькая, и уже читает так хорошо!»

Скорее бы в школу. Тогда Вера будет уже совсем взрослой, и мама не будет оставлять её с братом. В школу только через год.

— Собирайся, пошли, — вечно недовольный брат заглянул в комнату.

А чего ей собираться? Надела сандалии и пошла.

Брат потащил её в соседний двор, там жил его друг Генка. Он младше брата на год, и у него нет братьев и сестер. Поэтому он ни с кем не сидит. И Верин брат поэтому всегда завидовал ему. И ругал Веру:

— Надоела! Из-за тебя никуда не сходишь!

Генка был высокий, белобрысый. И не злой.

— А давай возьмем её с собой на пруд? — предложил Генка.

— Куда её на пруд, утонет, дура! — злился брат.

— Не утонет, там курице по колено, — смеялся Генка.

— Да она и в луже утонет! Она ж ничего не соображает! Смотри! — брат схватил кусок сухой травы и положил Вере на голову.

Вера стряхнула траву с головы, оказалось, трава была с землёй, теперь в волосах будет земля.

— Смотри! Видишь? Ничего не соображает! — брат стал больно стучать Веру по голове: — Ты землю-то стряхивай, дура! Что стоишь? Стоит она… Ещё заревёт сейчас.

Генка смеялся и тоже стряхивал землю с Вериной головы.

— Да пойдем, там много мелких, не утонет!

И они пошли. Пруд был недалеко, если от Вериного дома пойти налево мимо частных домов, то сразу за домом Гуниных и был пруд. Туда все пригоняли на день гусей и уток. Гуси и утки плавали у другого берега, далеко от дороги и от места, где дети купались. Но если прийти на пруд пораньше, можно увидеть скользкий сероватый берег, истоптанный гусями и утками.

Вода в пруду мутная. Вера никогда не видела дна. Большие дети, которые заходили подальше, на середину пруда, говорили, что там вода чище. И даже видно руку, если опустить ее поглубже в воду. Но Вера туда не могла дойти — маленький рост не позволял.

А Генка с братом Веры могли. Они ушли туда, где нет вечно визжащих малышей, и там плавали, ныряли, играли в мяч. Если он был, мяч.

Вера всегда немного стеснялась раздеваться на пляже: у неё не было купальника. Если бы совсем ни у кого не было купальника — это ничего. А если на пляже кто-то был в купальнике — тогда Вера стеснялась. Аккуратно в стороне, на траве, складывала свое платьице и шла в воду тут, в стороне, где никого нет.

Зато вода всегда была теплая. И из воды никто не выгонял: брат был занят своими делами. Иногда он там, на глубине, останавливался, и искал Веру, прикрыв глаза от солнца. Находил, кричал Вере: «Не ходи глубоко!» — и продолжал играть с Генкой.

Когда становилось немного прохладнее, тени становились длиннее, брат и Генка начинали собираться домой: ходили за бугорок выжимать трусы, велели Вере тоже выжать трусы. И они шли домой.

Ходить домой после пруда было скучно: дома мама. Наверняка она будет ругаться, что Вера испачкала трусы, что пришла вся мокрая, и волосы теперь мыть надо, и трусы стирать. И вообще — Веру всю надо теперь мыть!

Но зато раз мама дома — брат больше не будет за ней следить. И можно отпроситься у мамы пойти во двор, поиграть в песочнице, или попросить Олега, чтоб дал покататься на велосипеде. Олег ходил с ней в одну группу в детский сад. И у него был маленький, выкрашенный в голубой цвет велосипед. Двухколесный. И ещё два маленьких колесика были по краям заднего колеса.

А завтра будет суббота. А значит, весь день Вера может играть со своими друзьями: хоть в войну, хоть в догонялки, хоть в дочки-матери.

Только на пруд их одних не пустят. Ну и не надо! Грязный он, пруд-то. И купального костюма у Веры нет.

Заяц пропал, когда семья Тани переезжала из уральского городка в этот маленький шахтерский посёлок.

То есть заяц не совсем пропал. Просто у Тани его не стало.

Переезд очень хлопотный. Мама суетливо бегает из дома к машине, всё таскает какие-то вещи. Бабушка тоже иногда выходит, выносит вещи.

Таня сидит на большом деревянном столе во дворе. Они живут в двухэтажном доме. Тане четыре года. Солнце нагрело доски, оно слепит глаза, если поднять голову. Но Таня не поднимает голову: она смотрит на грязного голубого зайца из искусственного меха. Он лежит рядом, на горячих досках.

Хлопнула калитка. Таня оглянулась: с огорода вышел её брат, и сердце сжалось: сейчас он заберёт зайца и бросит его в пыль. Он забрал. И бросил.

— Дурак, — сказала Таня брату и замахнулась, но куда там…

Ему восемь лет. Он выше и сильнее. И, конечно, он даже не испугался, а стал смеяться.

Подул ветер и со стола что-то свалилось в пыль: разбитая лампочка. Таня смотрит на неё и ей страшно. Просто страшно. Солнце светит так, что всё вокруг белеет, и Таня видит только разбитую лампочку.

У крыльца — большая машина. В неё грузят вещи в коробках. Они (мама, папа, брат и Таня) уезжают очень далеко и навсегда. В коробках — всё, что они берут с собой. Они, но не Таня. Таня хочет взять вон того резинового кота, он валяется у крыльца. Таня спускается и поднимает кота: у него порвано, да почти оторвано левое ухо, видно, что внутри он белый, Таня вытягивает руку с котом и говорит тем, кто грузит коробки: «И его положите. Он мой…». Кто-то хватает Таню за запястье и вырывает кота. Отшвыривает его снова под крыльцо. Это мама: «Он драный! Всякую грязь собираешь!»

Таня немеет от горя, но кота не поднимает: теперь это вечный ей укор, это первое ощущение предательства друга.

Хотя, Таня не помнит, играла ли с ним когда-нибудь. Вот этого голубого зайца из меха помнит (мама его тоже не взяла, велела отнести к бабушке и оставить там), синий пластмассовый бочонок с жёлтой ручкой — помнит. А кота — нет. Может, это был и не Танин кот. Но это ничего не значит для Тани: кот остался под крыльцом, а она уехала. Может, его кто-то подобрал, и он закончил свою жизнь в благополучии. Тане остаётся только верить в это. И она иногда верит.

Сугроб

Зима. Мороз. У дома такие огромные сугробы, что закрывают окна первого этажа.

Дом деревянный, двухэтажный. Таня с семьей живёт на втором этаже, налево от лестницы.

Таня вышла погулять. Прямо от порога начиналась дорожка сквозь огромный, до второго этажа сугроб. В шаге от порога сделан лаз. Это, наверное, вчера мальчишки специально примяли там снег, чтоб сделать себе комнату. Танин брат радовался, когда выпал снег: он собирался строить дом из снега, как эскимосы на севере. Таня не знала, как можно из легкого, пушистого снега сделать дом. Поэтому брату не верила.

И вот она стоит и заглядывает в снежный лаз. Там, внутри, почти что комната, просторная. Лучи солнца падают на снежный пол и на стены, они искрятся. Может, этот дом и хотел построить брат?

Таня осторожно потрогала край лаза: прочный. Она поставила на него коленку, легла животом и поползла внутрь. Снег немного приминался, но был плотным, как диван. Таня влезла внутрь вся и села.

Стряхнула снег с коленок. Огляделась. Ямка в снегу действительно была большая, тут даже три Тани поместилось бы. А вот крёстная не вместится. Крёстная Тани очень большая тётя. Даже больше мамы и бабушки. Когда крёстная идет по их узкому коридору на кухню, то её бока задевают стены, а в дверь она протискивается с кряхтением.

У крёстной есть огромный эмалированный таз с розами на дне. Однажды Таня залезла в таз. Он ей понравился, Таня представила, что это её плот, на котором можно плавать в пруду. А так, без плота, ей плавать не разрешают. И лодки у Тани нет.

Но крёстная прогнала Таню из таза.

— Это для варенья, — сказала крёстная, — а ты тут сидишь! Нечего тут сидеть!

Крёстная в эту снежную ямку не войдет. Если Таня будет тут жить — то без крёстной.

Бабушка тоже не войдет. У бабушки есть сарай, а в сарае — огромная бочка. В этой бочке бабушка хранит пельмени. Сначала они всем домом вместе с соседями всё воскресенье лепили пельмени, а потом носили их на больших досках в сарай — чтоб замерзли. А потом ссыпали их в бочку. Пельмени стучали, как камешки. Тане нравилось ворошить пельмени: они были твердые и холодные, но бархатные на ощупь. Если пельменей было мало — Таня не могла до них достать. Такая была большая бочка. А бабушка доставала. В Таниной в ямке не поместятся бочка с пельменями и бабушка.

Таня облокотилась о стенку ямки. Как в кресле.

Наверное, брат придёт жить в этот дом. Он его построил для себя. А может, и другие мальчишки тоже придут. И они выгонят Таню из домика. Как волк выгнал зайчика из ледяной избушки.

Но потом зайчику построили новый дом.

Может, и ей, Тане построить новый дом? Снега много…

Захотелось спать. Таня прилегла, положила под щёку варежку, чтоб щека не мёрзла от снега. Хоть бы никто не пришёл… Если бы хотели — давно бы уже пришли. Значит — это теперь её домик насовсем.

Таня закрыла глаза и улыбнулась. Потом она принесет сюда жить своего синего зайца. У него тоже будет новый дом.

Танина мама стояла у сугроба и заглядывала в лаз. Рядом стоял старший брат Тани — Димка. Они смотрели на спящую Таню.

— Она сама залезла, — оправдывался брат.

— Давно она там? — мама нагнулась и потрогала Танин нос, щёки. — Не простыла бы.

— Она только что туда залезла, я в окно видел. Я только мультик досмотрел.

— Дим, ты бы вытащил её из сугроба, завалит ещё снегом, испугается… Да и обедать пора.

Таня открыла глаза и увидела Димку.

— Ты пришёл сюда жить? — спросила она.

— Нет, я что, дурак, что ли… Пошли, мама сказал вести тебя обедать.

Таня улыбнулась и села. Ура! Теперь у неё есть свой собственный дом! У неё и у синего зайца.