Бухта писателя

Глава третья. В которой герой попадает на Ярмарку, торгуется абсурдом и находит послание от мёртвого автора, изображение №1

Ярмарка Абсурда встретила меня ударом по всем органам чувств одновременно.

Я шагнул из портала — мир вывернулся наизнанку, реальность хрустнула, как сухарик — и внезапно оказался посреди... хаоса.

Нет, не хаоса. Хаос подразумевает отсутствие порядка. Здесь же был особый порядок. Абсурдный. Нелогичный. Но безусловно существующий.

Я стоял на площади, вымощенной разноцветной брусчаткой. Вернее, брусчатка считала себ разноцветной, хотя все камни были серыми. Но каждый из них настаивал на своём оттенке с таким упрямством, что в конце концов начинал его излучать. Синий камень под моей левой лапой тихонько гудел на ноте ми-бемоль.

Вокруг площади громоздились здания. Если это можно было назвать зданиями.

Одно было построено из застывшего тумана. Другое — из воспоминаний о кирпичах (не из самих кирпичей, а именно из воспоминаний). Третье вообще отказывалось существовать в трёх измерениях и периодически становилось плоским, как театральная декорация, а потом снова обретало объём.

Небо над головой было... я не уверен, что это было небо. Скорее, концепция неба. Голубое, но не совсем. С облаками, которые двигались в разные стороны одновременно. Солнце висело справа, но тени падали слева, и это никого не смущало.

Воздух пах корицей, старыми книгами, морем и почему-то арбузом. Все запахи одновременно, но не смешиваясь.

А люди...

Вернее, не люди. Существа.

Ярмарка кишела ими.

Антропоморфный жираф в цилиндре продавал «бутылки с эхом вчерашнего дождя». Трёхголовая кошка (все три головы спорили друг с другом о цене) предлагала «воспоминания о вещах, которые никогда не происходили». Существо, которое одновременно было и ящерицей, и стопкой книг, и запахом лаванды, торговало «тенями от несуществующих деревьев».

Повсюду были вывески. Их было слишком много, они налезали друг на друга, спорили за место, меняли текст на ходу:

«ЛАВКА ПРОТИВОРЕЧИЙ — Мы открыты, когда закрыты»

«МАГАЗИН НЕВОЗМОЖНОГО — Только для тех, кто не верит»

«БАНК ПАРАДОКСОВ — Возьмите кредит на то, что у вас уже есть!»

«БИРЖА НЕЛЕПОСТЕЙ — Курс здравого смысла упал до нуля!»

Шум стоял невообразимый. Торговцы выкрикивали предложения, покупатели торговались, где-то играла музыка (три оркестра одновременно, каждый в своём ритме), звенели колокольчики, хлопали крылья, скрипели телеги.

Я стоял, ошеломлённо вращая головой, и пытался осмыслить происходящее.

— Первый раз на Ярмарке, милорд? — раздалось рядом.

Я вздрогнул и обернулся.

Передо мной стоял... крот? Да, определённо крот. Антропоморфный, в жилетке и с моноклем (хороший вкус!), опирающийся на трость. Шерсть седая, морда добродушная, глаза за стёклами монокля мудрые и чуть насмешливые.

— Да, — признался я, поправляя свой монокль в ответ. — Впервые. И несколько... ошеломлён.

— Нормальная реакция, — кивнул крот. — Все поначалу ошеломлены. Потом привыкают. Или сходят с ума. Второе случается реже, чем думают. — Он протянул лапу. — Мортимер Молсворт, гид по Ярмарке. К вашим услугам.

— Реджинальд Фоксворт Третий, — я пожал лапу. — Библиотекарь.

— Библиотекарь! — Мортимер просиял. — Превосходно! Значит, вы человек... вернее, лис... культурный. Понимаете ценность знаний. Не то что эти варвары, которые приходят за «бутылками с криками прошлого года» или «носками, которые всегда тёплые, но никогда не существовали». — Он фыркнул. — Что привело вас на Ярмарку, мистер Фоксворт?

Я достал Книгу Будущих Подвигов из внутреннего кармана. Открыл на странице с картой. Точка «Ярмарка Абсурда» светилась слабым серебристым светом, а под ней мерцала надпись: «Подготовка».

— Мне нужны... припасы, — сказал я осторожно. — Зефирки. Розовые. Много. И, возможно, что-то ещё полезное для путешествия между мирами.

Мортимер заглянул в книгу, присвистнул:

— О-о-о. Книга Будущих Подвигов. Том... — он прищурился, — две тысячи четыреста семнадцатый? Внушительно. Значит, вы не просто турист. Вы на задании.

— Против моей воли, — пробормотал я. — Но да.

— Самые интересные задания всегда против воли, — философски заметил крот. — Ну что ж, мистер Фоксворт. Зефирки — это к мадам Сахарине, торговке сладостями. А «что-то полезное» — это вам к старому Корвусу в лавку «Забытые Ненужные Вещи». Но сначала вопрос.

Он посмотрел на меня внимательно:

— У вас есть чем платить?

Я замер.

Чем платить.

Я даже не подумал об этом. У меня были... что у меня было? Несколько золотых монет в кошельке, оставшихся с прошлого путешествия. Но что-то подсказывало, что на Ярмарке Абсурда обычные деньги не работают.

— Э-э-э...

Мортимер вздохнул:

— Так и знал. Новички всегда забывают. На Ярмарке, мистер Фоксворт, валюта особая. Мы торгуем абсурдом.

— Абсурдом?

— Абсурдными историями. Абсурдными предметами. Абсурдными идеями. Чем нелепее, тем ценнее. — Он постучал тростью по брусчатке. — Например, вон тот господин с головой в виде аквариума — он только что купил вечный календарь на вчера, расплатившись историей о том, как его бабушка выиграла в шахматы у собственной тени. Очень ценная история. Тень обиделась и ушла, теперь он без тени.

Я моргнул:

— Он правда без тени?

— Разумеется. Абсурд на Ярмарке имеет свойство становиться реальностью. Будьте осторожны с тем, что рассказываете. — Мортимер прищурился. — Но вы библиотекарь. У вас наверняка есть абсурдные истории. У всех библиотекарей есть.

У меня было.

Два столетия работы с книгами, магией и читателями породили коллекцию совершенно невероятных историй. Вопрос был — какую рассказать?

— У меня есть, — сказал я медленно. — Но как я узнаю, что она достаточно абсурдна? Что она... ценная?

— Если история заставит торговца рассмеяться, поёжиться или задуматься о природе реальности — она ценная, — объяснил Мортимер. — Если торговец начнёт спорить, почему это невозможно, — она очень ценная. Если торговец потребует доказательств — вы богач.

Я кивнул, убирая Книгу Будущих Подвигов обратно в карман:

— Понятно. Тогда... веди меня к мадам Сахарине.

* * *

Лавка «Сладкие Противоречия» располагалась в здании, которое одновременно было пряничным домиком и готическим собором. Стены из марципана соседствовали с витражами из карамели. Дверь была украшена барельефами из шоколада, изображающими сцены, которые менялись, пока на них смотришь — то это было чаепитие, то битва драконов, то просто абстрактные узоры.

Над дверью висела вывеска из застывшего мёда:

«СЛАДКИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ»

«Мадам Сахарина, кондитер»

«Продаём сладости, которых не существует, и существующие сладости, которых быть не должно»

Мортимер толкнул дверь, и колокольчик звякнул мелодией, которая пахла ванилью.

Внутри было... уютно.

Неожиданно уютно для лавки в мире абсурда. Деревянные полки, уставленные банками, коробками, корзинами. Всё было аккуратно, чисто, с этикетками, выведенными каллиграфическим почерком. Пахло сахаром, карамелью, мятой и чем-то фруктовым.

За прилавком стояла пожилая мышь. Серая шерсть, круглые очки, передник в цветочек, добродушная улыбка. Она что-то насыпала в бумажный пакет и завязывала его ленточкой.

— Мортимер! — она просияла. — Привёл клиента? Хороший мальчик. Держи. — Она протянула ему конфету (которая была одновременно красной и синей, не фиолетовой, не полосатой, а именно каюрасной и синей, словно вы смотрите через стерео очки, поочерёдно закрывая то левый, то правый глаз).

Мортимер принял конфету с поклоном:

— Мадам Сахарина, позвольте представить — мистер Реджинальд Фоксворт Третий, библиотекарь. Ему нужны зефирки. Розовые. Много.

Мадам Сахарина посмотрела на меня поверх очков. Глаза были умными, острыми, несмотря на добродушную внешность.

— Зефирки, говоришь? Розовые? — Она задумалась. — У меня есть зефирки розовые, которые на самом деле белые, но считают себя розовыми. Есть зефирки розовые, которые розовые только по вторникам. Есть зефирки, которые розовые, пока на них не смотришь. Какие именно вам нужны, молодой человек?

Я поправил монокль:

— Мне нужны зефирки, которые розовые всегда, независимо от обстоятельств, и которые при этом... существуют в обычной реальности. Я путешествую между мирами, и мне нужны припасы, которые не исчезнут, не изменят цвет и не превратятся в философскую концепцию.

— Ах, практичный клиент! — мадам Сахарина всплеснула лапками. — Как редко! Обычно приходят за «зефирками из снов» или «зефирками, которые помнят вкус детства». А ты хочешь просто... розовые зефирки. Которые работают.

— Именно, — подтвердил я. — У вас есть такие?

— Конечно есть. — Она полезла под прилавок и вытащила большую стеклянную банку. Внутри были зефирки — идеально розовые, пухлые, аппетитные. Обычные. Нормальные. Почти скучные на фоне всего безумия вокруг. — Вот. «Зефирки Разумных Ожиданий». Розовые, сладкие, съедобные, стабильные во всех известных реальностях. Скучные, но надёжные.

Я уставился на банку с таким облегчением, что чуть не всплакнул:

— Сколько?

— Одна хорошая абсурдная история, — сказала мадам Сахарина. — Про библиотеки, книги, читателей. Мне нравятся такие истории. И она должна быть правдой. Я чувствую ложь за километр, милорд.

Правдивая абсурдная история про библиотеку.

У меня их было сотни.

Я обдумал варианты. История про читателя, который вернул книгу через сто лет и потребовал компенсацию за испорченное настроение? История про том, который исчезал из каталога каждую полночь? История про...

Нет. Я знал, какую рассказать.

Я сделал глубокий вдох:

— Однажды, — начал я, — ко мне в библиотеку пришёл читатель. Антропоморфная черепаха, пожилая, в очках. Попросила книгу. Я спросил, какую. Она сказала: «Ту, которую я прочту завтра».

Мадам Сахарина наклонила голову, заинтересованно.

— Я объяснил, — продолжал я, — что не могу выдать книгу, которую она прочтёт завтра, потому что не знаю, какую она выберет. Она посмотрела на меня с огромным терпением и повторила: «Ту, которую я прочту завтра». Мы спорили двадцать минут. Я предлагал каталог. Она качала головой. Я предлагал жанры. Она повторяла: «Ту, которую я прочту завтра».

— И что ты сделал? — спросила мадам Сахарина, чуть улыбаясь.

— Я закрыл глаза, — признался я, — подошёл к полке наугад, вытащил первую попавшуюся книгу и отдал ей. Она взяла, кивнула с видом «наконец-то ты понял» и ушла. На следующий день она вернулась, вернула книгу и сказала: «Спасибо. Это была именно та книга, которую я прочла вчера».

Тишина.

Мортимер тихонько хихикнул.

Мадам Сахарина смотрела на меня несколько секунд, потом медленно кивнула:

— Хорошая история. Правдивая. Абсурдная. И в ней есть... мудрость. — Она взяла банку с зефирками, пересыпала их в холщовый мешочек и протянула мне. — Держи. Этого хватит на месяц путешествий. А если будешь экономить — на два.

Я принял мешочек с благоговением:

— Благодарю.

— И вот ещё, — она достала маленький бумажный свёрток. — Возьми. Бесплатно. «Конфеты Ясности». Когда запутаешься, съешь одну. Поможет увидеть суть.

Я взял свёрток, растроганный:

— Вы очень добры, мадам.

— Я просто стара и помню, каково быть молодым и растерянным, — она похлопала меня по лапе. — Удачи тебе, библиотекарь. Что бы ты ни искал — найди. Что бы ни защищал — сохрани.

Я поклонился и вышел из лавки, крепко сжимая мешочек с зефирками.

Первая задача выполнена.

* * *

— Теперь к Корвусу, — сказал Мортимер, ведя меня по узким улочкам Ярмарки. — Старый ворон странный, даже по меркам этого места. Но если кому-то нужна вещь полезная и необычная — это к нему.

Мы петляли между лавками. Миновали «Магазин Завтра» (торговал вещами, которые будут изобретены через сто лет), «Аукцион Сожалений» (продавали возможность переиграть прошлые решения), «Лотерею Обещаний» (главный приз — обещание, которое точно сдержат).

Наконец остановились перед невзрачной лавкой в конце переулка.

Здание было... старым. Настоящим старым, не магическим. Серое дерево, покосившаяся дверь, выцветшая вывеска:

«ЗАБЫТЫЕ НЕНУЖНЫЕ ВЕЩИ»

«Корвус, антиквар»

«Покупаю и продаю то, что больше никому не нужно»

— Вот здесь, — Мортимер кивнул на дверь. — Я здесь подожду. У меня с Корвусом... философские разногласия.

— О чём? — не удержался я.

— О том, существует ли время, — невозмутимо ответил крот. — Он говорит, что нет. Я говорю, что да. Мы не разговариваем третье столетие.

Я решил не уточнять и толкнул дверь.

Колокольчик каркнул. Буквально каркнул, как ворон.

Внутри было темно, пыльно и тесно. Лавка была забита вещами. Книгами, шкатулками, часами, зеркалами, картинами, статуэтками, лампами, посудой, инструментами. Всё это громоздилось на полках, висело на стенах, стояло на полу, свисало с потолка.

И пахло... временем. Старыми вещами. Забытыми историями.

— Клиент, — прокаркал голос из глубины лавки.

Из-за шкафа вышел ворон.

Антропоморфный, высокий, худой, в чёрном сюртуке, который видел лучшие дни. Перья седые на концах. Глаза — жёлтые, умные, древние. В клюве он держал трубку (не зажжённую).

— Библиотекарь, — констатировал он, оглядывая меня. — Лис. Путешествует. Ищет что-то конкретное или просто смотрит?

— Конкретное, — ответил я. — Мне сказали, у вас есть вещи... полезные для путешествий между мирами.

— Всё, что у меня есть, полезно, — Корвус прошёлся вдоль полок, перебирая предметы. — Вопрос в том, полезно для чего. Компас, который показывает на то, что ты потерял? Зонт, который защищает от времени? Перчатки, которые позволяют держать воспоминания?

Я задумался. Всё это звучало соблазнительно, но...

— У вас есть что-то, что помогает с книгами? — спросил я. — Я библиотекарь. Мне нужно что-то, что поможет понять тексты, найти информацию, расшифровать...

Корвус остановился. Повернул голову (на полные сто восемьдесят градусов, что было жутковато).

— Закладка, — сказал он просто.

— Простите?

— Закладка. — Он полез на верхнюю полку, разгребая хлам. — Где-то здесь была... ага!

Он вытащил старую книгу. Потрёпанную, в коричневом переплёте, без названия на обложке. Страницы пожелтевшие, пахнущие плесенью.

И между страниц торчала закладка.

Тонкая, шёлковая, тёмно-синего цвета, с золотой вышитой каймой. На ней была вышита надпись на латыни: «Verba volant, scripta manent» — «Слова улетают, написанное остаётся».

Корвус протянул мне книгу:

— Вот. Закладка Вечного Чтения. Магический артефакт. Вставь её в любую книгу — она расскажет тебе всё о книге. Умеет говорить. Любит цитировать. Привязывается к книге, пока её не вытащишь.

Я взял книгу осторожно. Закладка была тёплой на ощупь, словно живая.

— Она... говорит?

— Конечно говорит, — фыркнул Корвус. — Ты думаешь, я продаю обычные закладки? Вытащи её. Она покажет сама.

Я аккуратно вытащил закладку из книги.

И она заговорила.

Голос был тонким, мелодичным, слегка педантичным:

— «В этой книге триста сорок две страницы. Автор не указан. Год издания — тысяча восемьсот двадцать третий. Жанр — дневник. Последняя запись сделана зимой. Автор писал о потере. О Рождестве. О духах.»

Я замер:

— О духах?

— «Да. О Рождественских духах. Записи фрагментарны. Но есть одна интересная страница. Хотите, процитирую?»

— Да, — выдохнул я.

Закладка помолчала, словно листая невидимые страницы памяти, потом прочла:

— «А что, если Эбенезер Скрудж победил духов Рождества?»

Мир вокруг словно замер.

Я уставился на закладку:

— Что?

— «Это единственная строчка на странице сто двадцать семь. Остальное размыто. Но внизу есть подпись.»

— Какая? — прошептал я, хотя уже знал ответ.

— «Чарльз Диккенс. Реджинальду Третьему.»

Книга выпала из моих лап.

Я стоял, не в силах пошевелиться, и в голове кричало только одно:

«Диккенс. Знал. Обо мне. Написал. Мне. Послание.

«Что, если Скрудж победил духов Рождества?»

Пожиратель Слов. Дух Рождества. Скрудж.

Это было связано. Как-то. Каким-то невозможным образом.

Корвус поднял книгу с пола, отряхнул:

— Интересная реакция. Значит, это важно?

— Да, — я сглотнул. — Очень. Я... я могу купить закладку? И книгу?

— Закладку — да. Книгу — бесплатно. — Корвус протянул мне оба предмета. — Она всё равно никому, кроме тебя, не нужна. Твоё имя на ней. Твоя судьба.

— Чем платить? — я схватился за карман, доставая... что? Что можно предложить за артефакт, который знает всё о книгах?

— У тебя есть что-то абсурдное? — Корвус прищурился. — Предмет. Не история. Предмет.

Я лихорадочно обшарил карманы. Монокли — нет, они нужны. Блокноты — нет. Перья — нет. Что у меня было абсурдного?

И тут я вспомнил.

Полез в самый дальний карман плаща и вытащил... лампочку.

Обычную стеклянную лампочку. Но внутри неё, вместо нити накаливания, была крошечная звёздочка, мерцающая темнотой. Лампочка вечной ночи. Подарок от одного чудаковатого изобретателя, которому я когда-то помог найти книгу по алхимии.

— Лампочка вечной ночи, — сказал я. — Даёт свет, который делает темнее. Абсурдно?

Корвус взял лампочку, повертел:

— Очень. Сделка.

Мы обменялись предметами.

Я сунул закладку в книгу обратно (она тихонько прошелестела: «Спасибо. Приятно снова быть полезной»), а книгу — во внутренний карман, рядом с Книгой Будущих Подвигов.

— Удачи, библиотекарь, — сказал Корвус, провожая меня к двери. — И помни: не всё, что написано, правда. Но всё, что забыто, когда-то было важным.

Я вышел из лавки в задумчивости.

Мортимер ждал снаружи:

— Нашёл, что искал?

— Да, — пробормотал я. — И намного больше, чем ожидал.

* * *

Мы вернулись на центральную площадь. Я остановился, доставая Книгу Будущих Подвигов. Открыл на странице с картой. Первая точка — «Ярмарка Абсурда» — теперь светилась зелёным. Выполнено.

Вторая точка пульсировала: «Мир Безупречной Логики».

— Спасибо за помощь, Мортимер, — я протянул лапу кроту. — Вы очень помогли.

— Пожалуйста, — крот пожал лапу. — Возвращайся, если выживешь. Хорошие библиотекари редкость.

Я усмехнулся:

— Постараюсь выжить. Хотя бы ради того, чтобы вернуть Диккенсу его «Большие надежды».

Открыл Книгу на странице со второй точкой. Под названием «Мир Безупречной Логики» появился текст:

«Для активации портала произнесите вслух утверждение, которое логически непротиворечиво, но эмоционально абсурдно.»

Я задумался.

Логически непротиворечиво, но эмоционально абсурдно.

И произнёс:

— Я, Реджинальд Фоксворт Третий, библиотекарь, добровольно отправляюсь спасать мир от существа, которое пожирает слова, используя только чай, зефирки и педантичность.

Воздух треснул.

Портал открылся — идеально круглый, светящийся холодным белым светом, геометрически выверенный.

Я шагнул внутрь.

Ярмарка Абсурда исчезла.

И я оказался в мире, где даже безумие подчинялось строгим правилам.

Я проснулся от тишины.

Это звучит абсурдно, я знаю. Но после того как провёл два столетия в библиотеке, начинаешь различать качество тишины. Есть тишина уютная — когда за окном идёт снег, огонь потрескивает в камине, а ты читаешь хорошую книгу. Есть тишина напряжённая — перед грозой, когда даже птицы замолкают. Есть тишина пустая — когда понимаешь, что остался совершенно один.

А утром во вторник меня разбудила тишина неправильная.

Я открыл глаза, уставившись в потолок своей спальни. Метель кончилась — это было очевидно. Никакого воя ветра, никакого стука снега по стёклам. Только абсолютная, кристальная тишина зимнего утра.

Слишком кристальная.

Я сел в постели, потянулся к прикроватному столику за монoклем — рука автоматически нащупала холодное стекло — и водрузил его на место. Мир обрёл чёткость.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах тонкими золотыми лезвиями, разрезая полумрак спальни на аккуратные полосы. Пыль танцевала в лучах. Часы на каминной полке показывали восемь утра — приличное время для пробуждения после ночи, полной драматических спасений замёрзших коллег.

Мадам Цитата.

Я вскочил с кровати — одеяло полетело на пол, тапочки едва успел нацепить — и выбежал в коридор. Гостевая комната была в противоположном конце, рядом с восточным крылом библиотеки. Я промчался по коридору, оранжевый халат развевался за спиной как плащ (да, у меня оранжевый шёлковый халат; у каждого уважающего себя библиотекаря должен быть соответствующий гардероб).

Дверь гостевой была приоткрыта.

Я толкнул её, влетел внутрь и замер.

Комната была пуста.

Постель аккуратно заправлена. Плед сложен на краю кровати — мой оранжевый плащ лежал сверху, тщательно выглаженный. На подушке — запасные очки, которые я дал ей вчера. Камин холодный, угли давно погасли. На прикроватном столике — пустая чашка из-под чая и тарелка, на которой осталась только одна крошка печенья.

Никаких следов мадам Цитаты.

— Мадам? — позвал я негромко, хотя прекрасно понимал бесполезность этого жеста. — Мадам Цитата?

Тишина.

Я подошёл к окну. Утреннее солнце било в глаза — я прищурился, поднёс руку козырьком. За окном был идеальный зимний пейзаж: белоснежные сугробы, искрящиеся на солнце, голые ветви деревьев, покрытые инеем, чистое голубое небо. Ни следа вчерашней бури.

И ни следа кошки-библиотекаря.

Я уже собирался отойти, когда заметил это.

На стекле, с внутренней стороны, тонким слоем инея была выведена надпись. Буквы были изящными, каллиграфическими — явно лапа того, кто провёл жизнь, работая с текстами.

«Благодарю за тепло. Извини за книгу, это идея Морриган. Ищи в Книге Будущих Подвигов. Удачи, лис. «Поэзия — высшая форма существования языка.» — И. Бродский»

Я перечитал три раза.

Потом ещё раз.

Потом медленно опустил монокль — он повис на цепочке — и потёр переносицу.

— Извини за книгу? — пробормотал я вслух. — Какую книгу? За что извиняться? Причем тут Морриган?

Дурное предчувствие закралось в душу холодным червём.

Я развернулся и побежал вниз.

Библиотека встретила меня утренним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Пыль всё ещё висела в воздухе после вчерашнего вторжения метели — я не успел убрать. Бумаги, которые сорвало ветром, всё ещё валялись на полу. Камин холодный. Моё кресло стояло перед ним, рядом лежали подушки и плед, которыми я укрывал мадам Цитату.

А на подлокотнике кресла, там, где вчера вечером лежала книга...

Книга была.

Но не та.

Я медленно подошёл ближе. Сердце стучало громче, чем следовало.

Вчера вечером здесь лежали «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Издание 1861 года. Первое издание, том первый, с иллюстрациями. Одна из жемчужин моей коллекции. Книга, которую я берёг, которую открывал только чистыми лапами, которую...

Которой больше не было.

Вместо неё на подлокотнике лежал журнал.

Не книга. Журнал. Потрёпанный, в кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета, с застёжкой сбоку. На обложке золотым тиснением выведено:

«КНИГА БУДУЩИХ ПОДВИГОВ»

«Реестр героических деяний, свершений и попыток оных»

«Том MMCDXVII»

Я уставился на журнал.

Потом на пустое место, где должен был лежать Диккенс.

Потом снова на журнал.

— Морриган, — прошипел я сквозь зубы. — Клянусь всеми полками Александрийской библиотеки, если с книгой что-нибудь случится, я...

Я не закончил угрозу, потому что не знал, что именно я сделаю. Морриган была антропоморфной совой ростом под два с половиной метра, мастером временной магии и моим другом. А друзьям не угрожают. Даже когда они крадут первые издания Диккенса.

Я схватил журнал. Он был неожиданно тяжёлым — не физически, а как-то метафизически. Словно в руках оказался груз ответственности, а не просто книга.

Присел в кресло. Расстегнул застёжку. Открыл.

Первая страница была заполнена аккуратным канцелярским почерком — явно не рукописным, а как будто напечатанным, но столетия назад:

«Сей журнал предназначен для регистрации подвигов, совершаемых избранными героями во благо миров, времён и реальностей. Каждая запись заверяется Хранителем Реестра, да пребудет с ним терпение. Вносить правки запрещено. Жаловаться бесполезно. Возврату и обмену не подлежит.»

Я перевернул страницу.

И обнаружил список.

Длинный, очень длинный список. Имена. Подвиги. Результаты.

Я пробежал глазами несколько записей:

* * *

Запись № 347

Имя: Геракл, сын Зевса

Подвиг: Побрить Немейского Льва, а тоту него блохи

Метод: Бритва и мыло

Результат: ПРОВАЛЕН (лев мёртв, был задушен в приступе гнева)

Примечание: Герой настаивает на том, что подвиг совершён. Хранитель не согласен. Спор продолжается третье тысячелетие.

* * *

Запись № 512

Имя: Тесей, сын Эгея

Подвиг: Выйти из лабиринта Минотавра

Метод: Картография и ориентирование на местности

Результат: УСПЕШЕН (но сомнительный — использовал подсказку)

Примечание: Минотавр убит. Ариадна брошена. Отец покончил с собой. Герой явно не понял задание.

* * *

Запись № 1089

Имя: Одиссей, царь Итаки

Подвиг: Вернуться домой

Метод: Морское дело и навигация

Результат: УСПЕШЕН (но с задержкой в двадцать лет)

Примечание: По пути потерял всю команду. Сомнительный успех.

* * *

Я листал дальше. Имена мелькали — некоторые узнавал, большинство нет. Жанна д'Арк, результат: «провален — сожжена». Дон Кихот, результат: «провален — ветряные мельницы оказались ветряными мельницами». Кто-то по имени Фродо Бэггинс, результат: «успешен, но с утратой пальца».

Страница за страницей. Век за веком. Тысячи имён.

И наконец, почти в самом конце журнала, я нашёл последнюю запись.

Свежую.

Чернила ещё блестели.

* * *

Запись № 5347

Имя: Реджинальд Фоксворт III, библиотекарь

Подвиг: Остановить Пожирателя Слов

Метод: —

Результат: —

Примечание: Герой не был предупреждён. Герой не давал согласия. Возврата всё равно нет.

Дополнение от мадам Цитаты (запись несанкционированная, но Хранитель закрыл глаза): Реджинальд, ты обещал. Прости за книгу — она вернётся, когда ты вернёшься. Карта на следующей странице. Удачи. Ты нам нужен.

* * *

Я сидел, уставившись на запись, и во рту пересохло.

«Ты нам нужен.»

Я медленно перевернул страницу.

И обнаружил карту.

Не обычную карту — не географическую, не топографическую. Это была карта связей. Пять точек, соединённых линиями, которые светились слабым серебристым светом прямо на странице. Точки пульсировали — медленно, ритмично, как удары сердца.

Под каждой точкой была подпись:

1. Ярмарка Абсурда — Биржа Нелепостей, Банк Парадоксов

Статус: Истончение слабое. Подготовка.

2. Мир Безупречной Логики — Академия Причин и Следствий

Статус: Истончение среднее. ПЕРВАЯ ЦЕЛЬ.

3. Мир Циклического Времени — Спиральная Башня

Статус: Истончение сильное. ВТОРАЯ ЦЕЛЬ.

4. □ □ □ — [данные удалены]

Статус: Истончение критическое. ТРЕТЬЯ ЦЕЛЬ.

5. ??? — координаты на данный момент недоступны, обратитесь позже.

Статус: Истончение катастрофическое. ФИНАЛЬНАЯ ЦЕЛЬ.

Под картой, мелким шрифтом:

Пожиратель Слов проникает через трещины между мирами. В каждой точке истончения необходимо «залатать» разрыв. Метод определяется на месте. Удачи. Вам понадобится.

P.S. Захватите чай. Путешествие будет долгим.

Я закрыл журнал.

Открыл снова.

Перечитал.

Закрыл опять.

Сидел минуту в полной тишине, глядя на холодный камин.

Потом медленно, очень медленно, театрально упал навзничь в кресле, запрокинув голову и раскинув лапы.

— Нет, — сказал я потолку. — Нет и нет! Я не герой. Я библиотекарь. Библиотекарь! Моя работа — каталогизировать, сохранять, изредка читать вслух. Не путешествовать по мирам, латая дыры в реальности!

Потолок молчал. Потолки редко бывают хорошими собеседниками.

— У меня нет квалификации, — продолжал я, обращаясь к люстре. — Нет подготовки. Что я должен делать? Если у кого-то из читающих есть инструкция по латанию дыр в реальности — сейчас самое время поделиться! Наклеить магический пластырь? Прочитать заклинание? Станцевать ритуальный танец?

Люстра тоже хранила многозначительное молчание.

— И потом, — я сел, хватая журнал, — посмотри на эту историю успеха! Геракл — провал. Тесей — сомнительно. Одиссей — потерял всю команду! Жанна д'Арк сожжена! Это не реестр героев, это реестр катастроф!

Я захлопнул журнал и швырнул его на стол.

Он шлёпнулся с глухим стуком.

Я скрестил лапы на груди.

— Не пойду.

Тишина.

— Серьёзно. Не пойду.

За окном пропела птица.

— У меня есть библиотека. Обязанности. График каталогизации. Во вторник я должен проверять восточное крыло на предмет сырости!

Ветер шевельнул занавеску.

Я сидел, упрямо глядя в окно, и пытался убедить себя, что действительно могу отказаться.

Но проблема была в том, что я обещал.

Вчера вечером, у камина, держа замёрзшую кошку, говорящую только цитатами, я поклялся. Поклялся, что ни одна книга не станет пустой, пока я жив. Что я не позволю Пожирателю уничтожить слова.

А Реджинальд Фоксворт III, как бы ни было это старомодно, держал обещания.

Даже глупые.

Даже опасные.

Даже когда отчаянно не хотелось.

— Проклятье, — пробормотал я, хватая журнал обратно. — Проклятье, проклятье, проклятье.

Я поднялся, сжимая Книгу Будущих Подвигов под мышкой, и направился к лестнице.

Если уж придёться отправляться спасать язык от мистического монстра, то хотя бы с должной подготовкой.

* * *

На сборы ушло два часа.

Два часа методичного, педантичного составления списков, упаковки и перепаковки, а также периодического бормотания «это безумие» и я слишком стар для приключений» (что было ложью — двести лет ничто для лиса в самом расцвете сил).

Я начал с главного: достал свой дорожный сундук из кладовой. Тяжёлый, обитый кожей, с латунными застёжками и защитными рунами по краям. Морриган подарила его после Дела Украденных Вторников со словами: «Ты явно будешь путешествовать ещё. Тебя тянет на неприятности, лис.»

Я тогда возразил.

Сейчас молча признал её правоту.

Сундук я поставил посреди библиотеки и начал заполнять.

Первое и главное: чай.

Я спустился в кухню и открыл шкаф с чайными припасами. Полки ломились от жестяных коробок, каждая с этикеткой моим почерком: «Эрл Грей, сбор 1823», «Дарджилинг первого сбора», «Лапсанг Сушонг копчёный»...

Но главное сокровище стояло на верхней полке.

Я потянулся, встав на цыпочки (проклятые высокие полки), и аккуратно снял его.

Чайник.

Небольшой, медный, с изящным носиком и деревянной ручкой. На боку выгравирована надпись изящным курсивом:

«Целую клювиком, твоя Морриган»

Бесконечный чайник Эрл Грея.

Подарок от Морриган после того, как я помог вернуть вторники в Город Между-Часами. Магический артефакт, способный производить неограниченное количество идеально заваренного чая с бергамотом. Температура всегда идеальная. Вкус безупречный. Никогда не кончается.

Для библиотекаря-лиса это было как Экскалибур для короля Артура.

Я провёл лапой по гравировке, и что-то тёплое шевельнулось в груди. Морриган. Интересно, как она сейчас? Пытается ли остановить Пожирателя? Или уже сдалась, понимая, что без слов даже время бесполезно?

— Держись, сова, — пробормотал я. — Я иду. Медленно, с жалобами, но иду.

Я упаковал чайник в мягкую ткань и осторожно уложил в сундук.

Второе: зефирки.

Вернее, их отсутствие.

Я открыл хрустальную вазочку на кухне — пусто. Вчера я опустошил запасы, давая зефир мадам Цитате с чаем. Резервная банка в кладовой — тоже пуста (закончилась на прошлой неделе, я не успел пополнить).

Проблема.

Серьёзная проблема.

Путешествие без зефира было немыслимым. Это как идти в бой без оружия. Как открывать книгу грязными руками. Как...

Я остановил поток сравнений и задумался.

Ярмарка Абсурда.

Первая точка на карте. Было написано «Подготовка». Биржа Нелепостей. Банк Парадоксов.

Если где-то в мультивселенной и можно обменять абсурд на зефирки, то именно там.

План сложился сам собой: сначала заехать на Ярмарку, затовариться зефиром (и, возможно, другими полезными вещами), потом отправляться латать истончения.

Логично. Практично. По-библиотекарски.

Я кивнул сам себе и продолжил сборы.

Третье: блокноты, перья, чернила.

Три блокнота в кожаных обложках — один для заметок, один для зарисовок, один запасной. Шесть перьев (гусиных, старомодных, но надёжных). Два флакона чернил — чёрные и красные для важных пометок.

Четвёртое: запасные монокли.

Три штуки в футлярах. Монокли имели привычку слетать и разбиваться в самый неподходящий момент.

Пятое: одежда.

Я поднялся в спальню и открыл гардероб. Запасной оранжевый шёлковый плащ висел на вешалке, плюс тот что мадам Цитата вернула выглаженным. Я провёл по ткани лапой. Шёлк прохладный, гладкий, слегка отливающий на свету.

Плащ был частью меня. Двести лет я носил плащи. Этот например видел радости и печали, победы и поражения, бесчисленные чашки чая и горы прочитанных книг. Потому, что запасной.

Если я иду спасать слова, то в оранжевом плаще.

Я накинул плащ на плечи — ткань легла привычно, уютно. Застегнул брошь у горла — серебряную, в форме раскрытой книги.

Затем добавил в сундук: запасную рубашку, жилет, тёплые перчатки, шарф (шерстяной, тёмно-оранжевый), носки (три пары).

Шестое: книги.

Нельзя путешествовать без книг. Это было бы варварством.

Я выбрал три тома:

«Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла, с автографом автора — на случай, если реальность совсем поедет

«Сто лет одиночества» Маркеса — для напоминания, что бывает и хуже

«Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса — тысяча страниц, хватит надолго

Седьмое: Книга Будущих Подвигов.

Я взял журнал, ещё раз перелистал. Карта по-прежнему светилась. Пять точек. Пять миров. Пять истончений.

Уложил журнал поверх всего остального.

Закрыл сундук. Застегнул застёжки. Произнёс активационное слово «bibliotheca» — сундук вспыхнул слабым светом и уменьшился до размера портсигара.

Магия — удобная штука.

Я сунул сундук во внутренний карман плаща.

Осмотрелся по библиотеке. Всё на своих местах. Окна закрыты. Камин холодный. Книги на полках стоят ровными рядами, корешки поблёскивают в утреннем свете.

Мой дом.

Моё убежище.

И я покидал его, чтобы спасти слова в других мирах.

— Ты идиот, Реджинальд, — сказал я себе вслух. — Абсолютный, стопроцентный идиот.

Но идиот, держащий обещания.

Я подошёл к книжной полке, где стояли «Несуществующие Города» Игнатиуса Скроллиуса — книга-портал, через которую я попал в Город Между-Часами в прошлый раз.

Вынул том. Открыл на странице с описанием Ярмарки Абсурда.

(Да, конечно там была глава о Ярмарке. В книге о несуществующих городах должно быть всё.)

Текст мерцал, буквы переплетались, формируя узоры. Страница начала светиться.

Воздух перед книгой задрожал, исказился, и медленно начал формироваться портал — круглое отверстие в реальности, через которое виднелось что-то яркое, шумное, хаотичное.

Музыка. Голоса. Запах специй, металла и чего-то сладкого.

Ярмарка Абсурда.

Я сделал глубокий вдох.

Выдох.

Поправил монокль.

Одёрнул плащ.

Шагнул в портал.

Мир перевернулся, закрутился, сжался в точку и взорвался калейдоскопом красок.

А потом я стоял посреди Ярмарки, и кто-то пытался продать мне "гарантированно бывшее будущее по цене настоящего".

Приключение началось.

Хотел я того или нет.

Метель началась во вторник.

Я отметил это с некоторым удовлетворением — вторники, как известно, теперь имеют обыкновение существовать стабильно, и каждый новый вторник был маленьким личным триумфом. После того как пришлось буквально воскрешать их из небытия, я относился к этому дню недели с особым трепетом. Вторник означал, что время течёт правильно, что Элиас Темпус исправно заводит Городские Часы, что мир на своём месте.

Снег повалил около полудня — сначала робко, отдельными снежинками, а к вечеру превратился в настоящую бурю. Хлопья размером с блюдце кружились в безумном танце, ветер завывал в трубе, словно недовольный призрак, а мир за окнами западного крыла моей библиотеки превратился в сплошную белую мглу.

Я устроился в своём любимом кресле — малиновом бархатном, стёртом до розового в некоторых местах, с подлокотниками, исцарапанными когтями за долгие годы эмоционального чтения. Камин пылал жарко, отбрасывая оранжевые блики на корешки книг. На столике рядом стоял поднос с серебряным чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровой чашкой и — разумеется — хрустальной вазочкой с зефирками.

Розовыми. Только розовыми.

В руках у меня был том Диккенса — "Большие надежды", издание 1861 года, с пожелтевшими страницами и лёгким запахом ванили, который приобретают старые книги. Пип только что встретил странную мисс Хэвишем в её доме-призраке, и я, как всегда, сочувствовал мальчику. Дома с привидениями и эксцентричными женщинами в свадебных платьях никогда не предвещали ничего хорошего.

Я отхлебнул чаю — идеальная температура, как раз начал остывать до того состояния, когда можно пить, не обжигаясь, но ещё достаточно горячий, чтобы согревать. Отправил в рот зефирку. Перевернул страницу.

Где-то далеко ухала сова — обычная, не антропоморфная, просто птица, недовольная погодой. Часы на каминной полке отсчитывали секунды размеренным тиканьем. Огонь потрескивал, выбрасывая искры.

Идеальный вечер для библиотекаря.

За два столетия существования я научился ценить такие вечера. Тишина, книги, чай, метель за окном. Никаких приключений, никаких исчезающих дней недели, никаких путешествий в параллельные миры. Только я, Диккенс и уверенность в том, что завтра утром мир будет таким же, каким был сегодня.

Я допил чай и потянулся к чайнику, чтобы налить ещё.

И замер.

За окном что-то стукнуло.

Не ветка, сорвавшаяся под тяжестью снега. Не ставня, которую сорвало ветром. Стук. Целенаправленный. Настойчивый. Три раза подряд.

Я поднял голову, прислушиваясь. Метель выла. Огонь шипел. Часы тикали.

Снова стук. Три удара. Тук-тук-тук.

Я отложил книгу, аккуратно вложив закладку — варварство загибать уголки страниц — и поправил монокль. Подошёл к окну. Стекло было покрыто узорами изморози, сквозь которые виднелась только белая пелена метели.

Я протёр стекло рукавом плаща — оранжевый шёлк оставил влажный след — и заглянул наружу.

На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидела кошка.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Это была не обычная кошка. Я узнал бы этот серый дымчатый мех, эти очки в тонкой оправе, это строгое библиотечное платье викторианской эпохи где угодно.

— Мадам Цитата?!

Сердце ухнуло вниз. Кошка сидела неподвижно, покрытая снегом и льдом, платье было разорвано в нескольких местах, очки треснуты, а из-за стекла на меня смотрели огромные янтарные глаза, полные отчаяния.

Я рванул к окну, сбивая на ходу вазочку с зефирками — они покатились по полу, но мне было наплевать. Сдёрнул засов, распахнул створку.

Ледяной ветер ворвался в библиотеку с рёвом разъярённого зверя. Снег закружился внутри, залетая на книги, на стол, на пол. Бумаги сорвало со стола — они понеслись по комнате белыми птицами. Пламя в камине вспыхнуло сильнее от притока воздуха.

А мадам Цитата, библиотекарь из Города Между-Часами, существо, состоящее из чужих слов, медленно — очень медленно — наклонилась вперёд и рухнула с подоконника прямо мне в лапы.

Она была холодной.

Не просто холодной — ледяной. Смертельно холодной. Температуры, при которой не выживают. Мех покрыт инеем, который хрустел под пальцами. Лапы безжизненно повисли. Тело было жёстким, словно она уже начала замерзать насмерть.

— Нет-нет-нет, — бормотал я, захлопывая окно свободной лапой. — Держитесь. Держитесь, мадам. Всё будет хорошо. Клянусь всеми библиотеками мира, всё будет хорошо.

Я прижал её к груди — она была такой лёгкой, слишком лёгкой, словно половина её веса осталась там, в метели — и бросился к камину. Упал на колени перед огнём, всё ещё держа её на руках.

Она не шевелилась. Не открывала глаза. Только губы беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Дыхание — едва различимое, поверхностное.

— Говори со мной, — я гладил её по голове, пытаясь растереть замёрзшие уши. — Процитируй что-нибудь. Кого угодно. Буцефала, если надо. Только не молчи.

Никакого ответа.

Я осторожно снял с неё очки — одна линза была разбита вдребезги, оправа погнута. Отложил их на стол. Начал стягивать мокрое платье — оно прилипло к меху, пропитанное ледяной водой. Пальцы дрожали. Платье было разорвано в нескольких местах, словно она продиралась сквозь что-то острое.

Сквозь что она шла? Как долго? И главное — зачем?

Я снял свой оранжевый плащ — единственное тёплое, что было под рукой — и завернул её в шёлк. Подвинул ближе к огню, но не вплотную. Резкий перепад температур мог быть опасен, это я знал. Нужно отогревать постепенно.

Её тело дрожало. Мелкая, частая дрожь — хороший знак. Значит, организм ещё борется.

— Вот так, — бормотал я, продолжая растирать лапы, уши, разминать застывшие мышцы. — Борись. Ты существо из слов, а слова не умирают так просто. Они выживают. Передаются. Помнятся.

Дрожь не утихала.

Я вскочил, метнулся на кухню. Вскипятил воду — чайник свистнул истерично. Заварил чай, обычный чёрный, крепкий. Добавил щедрую ложку мёда, щепотку имбиря, каплю бренди из запасов для особых случаев. Это определённо был особый случай.

Вернулся к камину. Мадам Цитата всё ещё дрожала, завёрнутая в оранжевый шёлк. Губы по-прежнему шевелились беззвучно.

Я опустился рядом, приподнял её голову, подставив свою лапу, и поднёс чашку к губам:

— Пей. Медленно. По глоточку. Не торопись.

Она сделала крошечный глоток. Закашлялась — слабо, но это был звук, первый звук с момента, как я нашёл её. Ещё глоток. Кашель. Ещё.

Постепенно дыхание начало выравниваться. Дрожь становилась менее интенсивной.

Я сидел, держа её и чашку, периодически поднося чай к её губам. Огонь грел. Часы тикали — прошло десять минут, двадцать, полчаса. За окном метель бушевала с прежней силой, но здесь, у камина, было тепло и почти безопасно.

Наконец дрожь утихла совсем. Дыхание стало ровным, глубоким. Тело расслабилось.

Мадам Цитата открыла глаза.

Огромные, янтарные, усталые — но живые. Она посмотрела на меня. На камин. На библиотеку вокруг. На чашку в моих лапах.

Губы шевельнулись. Голос прозвучал хрипло, еле слышно, но это был голос:

— «Наверное, нет. Не так, как люди, которые всю жизнь прожили в одном месте. Но мы будем немного дома во многих местах». Джудит Керр, «Когда Гитлер украл розового кролика».

Я выдохнул с таким облегчением, что чуть не уронил чашку.

— Добро пожаловать домой, мадам, — сказал я, и голос предательски дрожал. — Хотя технически это мой дом, но... детали. Сейчас вы дома. В безопасности.

Я помог ей сесть, подложил подушки с дивана. Накрыл пледом — тяжёлым, шерстяным, который обычно использовал для чтения в особо холодные ночи. Налил ещё чаю.

Она пила медленно, обхватив чашку обеими лапами, словно боялась, что её отнимут. Я ждал молча, давая время прийти в себя. Подбросил дров в камин. Собрал разлетевшиеся по комнате бумаги. Закрыл «Большие надежды» — Диккенс подождёт.

Наконец мадам Цитата допила чай. Поставила чашку с тихим звоном. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Что случилось? — спросил я тихо, садясь напротив. — Почему вы здесь? Как вы нашли дорогу через границу миров в такую метель?

Она молчала несколько секунд, подбирая слова. Вернее — цитаты.

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Евангелие от Иоанна, глава первая, стих первый.

Я нахмурился:

— Слово?

Она кивнула.

— «Каждое слово — как ненужное пятно на тишине и небытии». Сэмюэл Беккет.

— Что-то случилось со словами? В Городе Между-Часами?

Ещё один кивок. Медленный. Тяжёлый. Закрытыми глазами.

— «Слово мертво, когда произнесено, говорят одни. А я говорю, оно только начинает жить в тот день». Эмили Дикинсон.

Холодок пробежал по спине, и это не имело ничего общего с открытым окном или метелью.

— Интересно… — я задумался, доставая блокнот и карандаш. Старая привычка библиотекаря — записывать важное. — Ты имеешь ввиду, что слова становятся ничем?

— «By the pricking of my thumbs, something wicked this way comes». Уильям Шекспир, "Макбет", акт четвёртый. — Она открыла глаза и взяв у меня ручку написала. — «Книги пустеют. Люди немеют.»

Я начал писать запасной ручкой, рука двигалась автоматически:

«Слова исчезают. Книги. Речь.»

— С какого момента? — спросил я. — Когда это началось?

— «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле». Анна Ахматова, тысяча девятьсот семнадцатый год. — Она посмотрела мне в глаза. — «Это прекрасно — уничтожать слова. Главный мусор скопился, конечно, в глаголах и прилагательных». Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый».

Она говорила медленно, с паузами, словно каждое слово давалось с трудом.

— «Неужели вам непонятно, что задача новояза — сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным — для него не останется слов». Тоже Оруэлл.

Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.

— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.

Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.

— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.

— «Новояз — единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается». Всё тот же Оруэлл. — Она дрожала снова, но теперь не от холода. — «Узнала я, как опадают лица, как из-под век выглядывает страх». Ахматова, "Реквием".

Она дрожала снова, но теперь не от холода.

— А книги? — я сжал карандаш так сильно, что он чуть не треснул. — Что с книгами?

Мадам Цитата посмотрела мне прямо в глаза:

— «А я молчу — я тридцать лет молчу. Молчание арктическими льдами стоит вокруг бессчётными ночами». Ахматова, седьмая северная элегия. — Она помолчала и взяв листок написала. — «Страницы становятся пустыми. Белыми. Как будто никогда ничего не было написано».

Я почувствовал, как желудок сжимается. Книги без слов. Пустые страницы. Это было... это было хуже смерти. Хуже забвения. Это было уничтожение самой сути.

— Библиотека Вечной Субботы? — прошептал я.

— «Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — не читать их». Рэй Брэдбери. — Она закрыла глаза, написав еще строчку. — «Мёртвая. Тысячи книг. Все пусты. Я спряталась. Видела это. Видела его».

— Его?

— «У него нет имени. Или слишком много имён. — Почерк Мадам цитаты исказился от страха. — Мы называем его... Пожиратель Слов».

Пожиратель Слов.

Я записал, подчеркнул дважды.

— Что это? Как оно выглядит?

Мадам Цитата обхватила себя лапами:

— «Нечто без формы, тени без цвета, мышцы без силы, жест без движенья». Томас Стернз Элиот, "Полые люди", тысяча девятьсот двадцать пятый год. — Голос дрожал. — «Между идеей и повседневностью, между помыслом и поступком — падает Тень». Тот же Элиот.

Молчание. Только треск огня и вой метели.

— А вы? — я посмотрел на неё. — Почему вы не пострадали?

— «Кроме цитат, нам уже ничего не осталось. Наш язык — система цитат». Хорхе Луис Борхес, "Утопия усталого человека". — Она печально улыбнулась. — «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает». Осип Мандельштам, "Разговор о Данте".

— «Но даже я начинаю забывать». — Она сжала лапы, написав эту строчку. — «Какая боль — искать потерянное слово». Мандельштам.

— Нет, — я схватил её лапу. — Не скоро. Мы что-нибудь придумаем.

— «Мы?» — она подняла бровь, и в этом жесте была тень прежней иронии.

— Разумеется, «мы», — я выпрямился, оранжевый плащ... вернее, его отсутствие напомнило о себе. Плащ был на ней. Я сидел в одной викторианской рубашке. — Вы думали, я позволю какому-то... Пожирателю... уничтожать слова? Книги? Сам язык?

Я встал. Голос повысился сам собой:

— Я библиотекарь, мадам Цитата. Два столетия я храню книги. Оберегаю слова. И если какое-то существо из теней думает, что может просто взять и сожрать содержимое литературы...

Я сжал кулаки.

— ...то оно жестоко, жестоко ошибается.

Мадам Цитата смотрела на меня снизу вверх. Потом, впервые за весь вечер, слабо улыбнулась:

— «Друг познаётся в беде». Квинт Энний, римский поэт, цитируется у Марка Туллия Цицерона в трактате «О дружбе».

— Именно, — я сел обратно, взял блокнот. — Теперь расскажите всё по порядку. Где оно появляется? Когда? Есть ли паттерн? Пострадали ли конкретные книги или случайные? Люди теряют речь одновременно или постепенно?

Она рассказывала и писала. Я записывал и уточнял. Страница за страницей. Каждая деталь. Каждое наблюдение.

Пожиратель появлялся ночью. Всегда ночью. Первым пострадала Библиотека Вечной Субботы — то, что осталось от неё после Дела Украденных Вторников. Потом книжные магазины. Потом частные коллекции. Потом школы.

Люди теряли речь постепенно. Сначала редкие слова. Потом обычные. Некоторые уже не могли говорить вообще.

Морриган пыталась остановить его. Элиас пытался. Все пытались.

Но как остановить то, что не имеет формы? Что питается самой сутью языка?

К тому моменту, как она закончила, часы на камине показывали полночь. Метель всё ещё бушевала. Огонь догорал.

— Почему вы пришли именно ко мне? — спросил я.

Мадам Цитата посмотрела на меня долгим взглядом и написала:

— «Потому что ты вернул вторники. Подружился с Коллекционером. Ты...» — пауза, — «...ты библиотекарь, который помнит. Который записывает. А записанное...» — она коснулась моего блокнота, — «...труднее украсть».

Я посмотрел на исписанные страницы. На свой почерк. На слова, зафиксированные чернилами.

— И что нужно сделать?

— «Вернуться. В Город. Найти Пожирателя. Остановить». — Голос стал тверже. — «Всего прочнее на земле — печаль, и долговечней — царственное слово». Ахматова.

За окном что-то грохнуло — ветка, сорванная ветром. Или что-то ещё.

Я посмотрел на свою библиотеку. На тысячи томов на полках. На слова, записанные столетия назад. На наследие, хранящееся здесь.

Представил их пустыми. Белыми. Мёртвыми.

— Когда метель утихнет, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал, — мы отправимся. Вместе. Но сейчас вам нужен сон. Я приготовлю гостевую комнату.

— «Я не могу ответить иначе, как спасибо, и еще раз спасибо, и еще раз спасибо». Уильям Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт третий, сцена третья. Говорит Себастьян.

— В вашем случае, — я помог ей подняться, — благодарность состоит исключительно из слов. Других у вас нет. И мы сохраним их. Каждое. Обещаю.

Я проводил её в гостевую комнату на втором этаже. Растопил камин. Принёс свежее бельё, графин с водой, тарелку с печеньем. Нашёл запасные очки — не идеально подходили, но лучше, чем ничего.

— Спите, — сказал я у двери. — Утром обсудим план.

— «Спокойной ночи, милый принц, и пусть сонмы ангелов поют тебе в покой.». Уильям Шекспир, «Гамлет», акт пятый, сцена вторая. Говорит Горацио.

Я закрыл дверь и спустился обратно в библиотеку.

Камин почти погас. Я подбросил дров, и огонь разгорелся снова. Сел в кресло. Открыл блокнот. Перечитал записи.

Пожиратель Слов. Крадёт язык. Книги пустеют. Люди немеют.

За окном метель выла. Мир снаружи был белым, безмолвным, пустым.

Я посмотрел на полки вокруг. На корешки с названиями. На золотое тиснение букв. На слова, слова, бесконечные слова.

И поклялся себе тихо, в пустоту библиотеки:

Ни одна книга — ни в моём мире, ни в Городе Между-Часами — не станет пустой, пока я жив.

Даже если придётся сразиться с самой тенью.

Даже если придётся отдать последнюю зефирку.

(Хотя с зефирками, может быть, не стоит торопиться. У каждого есть границы.)

Я закрыл блокнот и посмотрел на затухающий огонь.

Завтра начнётся новое дело.

А пока — метель, тишина и спящая кошка-библиотекарь наверху, которая состоит из чужих слов.

И где-то в другом мире существо из теней пожирает язык. Слово за словом. Предложение за предложением.

Пока не останется ничего, кроме молчания

Читать вслух воспоминания — странное занятие.

Мы сидели на мостовой Площади Того, Что Было, втроём, окружённые папками. Морриган читала первой, её голос звучал чётко и ясно в мерцающем воздухе:
— «Вторник, 13 марта, 13:00. Элиас Темпус поднимается на Центральную Башню, чтобы завести Городские Часы. В кармане у него ключ — латунный, с гравировкой "Время течёт, но не забывает". Он вставляет ключ в механизм, поворачивает один раз, дважды, трижды...»

Она запнулась. Посмотрела на Элиаса.

Часовщик сидел, обхватив голову руками. Губы шевелились беззвучно. Потом он поднял взгляд — и в глазах плескались слёзы:
— Я помню, — прошептал он. — Я помню. Я повернул ключ трижды, но механизм... механизм заело. Что-то сломалось внутри. И я испугался. Решил, что починю завтра. Но завтра... завтра вторника уже не было.

Я положил лапу ему на плечо:
— Ты не мог знать.
— Я часовщик! — голос Элиаса сорвался. — Моя работа — следить за временем! И я... я забыл. Просто отложил. И теперь весь город...
— Теперь весь город получит свои вторники обратно, — твёрдо сказала Морриган. — Потому что мы читаем дальше. И ты заведёшь эти часы. Правильно.

Элиас вытер глаза и кивнул. Достал свой блокнот и начал писать крупными буквами: "ЗАВЕСТИ ЧАСЫ. НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ. НИКОГДА."

Я подхватил чтение следующей папки:
— «Вторник, 20 марта, 13:00. На Площади Влюблённых собирается свадьба. Невеста — Джейн Доу, в белом платье с кружевами, сшитым её бабушкой. Жених — Джон Смит, в костюме, который ему чуть велик в плечах. Священник спрашивает: "Согласна ли ты, Джейн..." И в этот момент...»

И в этот момент я услышал всхлип.

Обернулся. К площади подходили люди. Сначала двое, потом пятеро, потом десятки. Они шли, словно во сне, притягиваемые звуком наших голосов. Лица были мокрыми от слёз. Кто-то падал на колени. Кто-то обхватывал друг друга.

Пожилая женщина подошла ближе всех. Присела рядом с нами:
— Джейн... — прошептала она. — Это моя внучка. Джейн. Она должна была выйти замуж. Я помню платье. Я шила его. Но я... я забыла. Как я могла забыть свою внучку?

Морриган бережно коснулась её руки:
— Читайте с нами. Помогите вспомнить.

Женщина взяла одну из папок. Открыла дрожащими руками:
— «...священник спрашивает: "Согласна ли ты, Джейн, взять Джона в мужья?" И Джейн улыбается — той самой улыбкой, от которой солнце кажется тусклым, — и говорит: "Согласна"».

Воздух дрогнул.

Я почувствовал это физически — словно кто-то дёрнул за невидимую нить, проходящую через всё сущее. Швы в реальности затрепетали. Один из них — тонкий, как волос — затянулся. Исчез.
— Это работает, — выдохнул я. — Продолжаем!

Люди подхватили чтение. Каждый брал папку, читал вслух. Имена, события, моменты. Украденные вторники возвращались слово за словом.
«Тимми произносит первое слово: "Мама"»
«Открытие новой библиотеки на Восточной улице, ленточку перерезает мэр»
«Старик Уилсон находит потерянную двадцать лет назад фотографию жены»
«Кошка Мурка рожает пятерых котят, все рыжие»

С каждой прочитанной строкой город оживал. Швы затягивались. Здания, которые висели в воздухе, опускались на место. Пустые пространства заполнялись материей. Люди плакали и смеялись одновременно, вспоминая то, что думали потеряли навсегда.

Мы читали часами. Солнце клонилось к закату. Стопка прочитанных папок росла.

Наконец Морриган прочла последнюю строчку последней папки:
— «Вторник, вчера. 13:00. Город Между-Часами существует. Помнит. Дышит. Живёт».

Она закрыла папку.

Тишина.

Потом — звон. Тихий, едва слышный. Колокольный звон откуда-то сверху.

Я поднял голову и замер.

Над городом, в воздухе, мерцая и дрожа, проявлялся силуэт. Центральная Башня с Часами. Призрачная, полупрозрачная, но существующая.
— Она возвращается, — прошептал Элиас. — Башня возвращается. Но она ещё в Библиотеке. Нам нужно...
— ...забрать её оттуда, — я вскочил на лапы. — Сейчас. Немедленно.

Оранжевая нить всё ещё была привязана к моему запястью. Я потянул — и она натянулась, указывая путь обратно к провалу в центре площади.

Провал был меньше. Гораздо меньше. Размером с люк, а не с собор. Забвение отступало.
— Элиас, — я посмотрел на часовщика. — Только ты можешь забрать башню. Коллекционер сказал. Ты главный часовщик города. Башня — твоя ответственность.

Элиас побледнел:
— Но я... я боюсь забыть снова.
— Не забудешь, — Морриган протянула ему блокнот. — Потому что ты записал. И мы пойдём с тобой.

Мы спустились по лестнице из книг в последний раз. Библиотека Несуществующих выглядела... тише. Спокойнее. Книги больше не вздыхали. Коллекционер не появлялся, но я чувствовал его присутствие.

Башня стояла на полке В, там же, где мы её оставили. Только теперь она светилась изнутри бледным золотым светом.

Элиас подошёл. Протянул руку. Коснулся камня.

И башня... ответила.

Циферблаты вспыхнули. Стрелки дрогнули. Где-то внутри механизмы начали двигаться — медленно, со скрипом, после долгого молчания.
— Возвращайся домой, — прошептал Элиас. — Прости, что забыл тебя. Больше не забуду. Обещаю.

Он поднял башню. Она была тяжёлой — я видел, как напряглись мышцы на его руках — но подъёмной. Мы двинулись обратно к лестнице.
«Лис.»

Я обернулся. В полумраке между стеллажами стоял Коллекционер.
«Ты вернул им память. Это... правильно. Но знай: забвение никогда не уйдёт полностью. Я останусь. Буду собирать то, что люди забывают по своей воле. Мелочи. Несущественности. Но я больше не буду красть.»
— Почему? — спросил я.
«Потому что ты показал мне кое-что важное,» Коллекционер наклонил голову. «Даже абсурдное воспоминание ценно. Даже смешное — важно. Потому что это часть того, кто мы есть. И забирать это силой... неправильно. Я понял.»

Я поклонился:
— Береги мою память об отсутствии чая и зефира. Она дорога мне. Была дорога.
«Сохраню. Обещаю. Теперь иди. У вас мало времени.»
— Времени на что?
«Часы нужно завести ровно в 13:00 вторника. Иначе механизм не запустится. А следующий вторник наступит через...» он посмотрел на свой призрачный карманный хронометр, «...двадцать минут.»

Двадцать минут?!

Мы рванули к лестнице. Элиас прижимал к груди миниатюрную башню, которая с каждой ступенью становилась тяжелее — и больше. Морриган подталкивала его сзади. Я тянул за оранжевую нить.

Поднялись на поверхность. Провал захлопнулся за нами с тихим хлоп.

Площадь была полна людей. Все смотрели вверх, туда, где в воздухе висел призрачный силуэт Центральной Башни — как рентгеновский снимок, показывающий, где она должна стоять.

Элиас поставил миниатюрную башню на землю в самом центре площади, прямо под призраком.
— Что теперь? — спросил он.

Я посмотрел на записи. Перелистал. Нашёл:
— «Центральная Башня была построена на месте первого городского часового магазина. Основание заложено из камня времени — материала, который помнит всё, что когда-либо произошло. Чтобы вернуть башню, нужно положить на это основание символ времени и произнести: "Время помнит"».
— Символ времени? — Морриган оглядела собравшихся. — У кого-нибудь есть часы?

Десятки рук потянулись к карманам. Но Элиас покачал головой:
— Не часы. Символ. Что символизирует время.

Я задумался. Время... время течёт. Время измеряется. Время...
— Песочные часы! — воскликнул кто-то из толпы.
— Водяные часы!
— Календарь!

Элиас качал головой всё сильнее. Потом остановился. Посмотрел на свой блокнот. На исписанные страницы.
— Запись, — прошептал он. — Время — это записи. Память, зафиксированная на бумаге. Всё, что мы записываем, противостоит забвению.

Он вырвал страницу из блокнота — ту самую, где крупными буквами было написано "ЗАВЕСТИ ЧАСЫ. НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ. НИКОГДА." — и положил на землю рядом с миниатюрной башней.
— Время помнит, — сказал он тихо, но твёрдо.

Земля вздрогнула.

Башня — миниатюрная — начала расти. Не взрываясь, не растягиваясь, а просто... становясь больше. Метр. Два. Пять. Десять. Двадцать.

Она росла, камень за камнем проявляясь из воздуха, восстанавливаясь по воспоминаниям города. Готические шпили тянулись к небу. Циферблаты на четырёх сторонах вспыхнули золотым светом. Внутри заработали механизмы — тиканье, щёлканье, звон.

Центральная Башня вернулась.

Люди взорвались аплодисментами и криками. Кто-то плакал. Кто-то обнимал соседей. Пожилая женщина, читавшая с нами, упала на колени и шептала: «Спасибо, спасибо, спасибо...»

Но мы не могли праздновать. Ещё нет.
— Сколько времени? — спросил я.

Морриган посмотрела на циферблат башни:
— 12:58. Две минуты.

Элиас бросился к двери башни. Она открылась легко — словно ждала его. Мы ворвались внутрь.

Внутри была винтовая лестница, уходящая вверх. Мы взлетели по ступеням — Элиас впереди, мы с Морриган за ним. Лапы скользили на каменных ступенях. Оранжевый плащ цеплялся за выступы.

Наверху была комната механизма.

Огромные шестерёнки, размером с меня. Маятники, качающиеся в безмолвии. Пружины, туго свёрнутые. И в центре всего — замочная скважина. Латунная. С гравировкой вокруг: «Время течёт, но не забывает».

Элиас вытащил из кармана ключ. Тот самый латунный ключ, который он держал полтора месяца, не понимая, от чего он.
— 12:59, — объявила Морриган.

Элиас вставил ключ в скважину. Рука дрожала.
— Я завёл бы его тогда, — прошептал он. — Если бы не испугался. Если бы не отложил.
— Но ты заведёшь его сейчас, — я положил лапу на его плечо. — И это то, что важно.
— 13:00, — выдохнула Морриган.

Элиас повернул ключ.

Один раз.

Механизм заскрипел. Шестерёнки начали двигаться. Медленно. Со скрипом.

Дважды.

Маятники качнулись. Пружины натянулись.

Трижды.

Часы ожили.

Тиканье наполнило комнату. Громкое, чёткое, бесконечно надёжное. Стрелки на всех четырёх циферблатах дрогнули и начали двигаться.

13:01.

Из башни ударил колокол. Один раз. Протяжно. Торжественно.

Звук разлился над городом.

И вторники вернулись.

Я почувствовал это — физически почувствовал, как реальность щёлкнула на место. Швы исчезли. Здания встали ровно. Пустоты заполнились. Город Между-Часами стал целым.

Мы спустились из башни. Площадь была полна ликующих людей. Джейн и Джон — молодожёны, которых свадьба была украдена — стояли в обнимку и плакали. Маленький Тимми сидел на руках у матери и лепетал: "Мама, мама, мама". Старик Уилсон разглядывал фотографию жены и улыбался сквозь слёзы.

Морриган обняла меня одним крылом:
— Мы сделали это.
— Мы сделали это, — повторил я и только сейчас почувствовал, как устал. Лапы дрожали. Хвост обмяк. Монокль запотел.

Элиас стоял у подножия башни, гладя камень ладонью:
— Я больше не забуду, — обещал он. — Буду заводить тебя каждый вторник. В 13:00. Всегда.

Часы тикали. Размеренно. Надёжно. Отсчитывая секунды, минуты, часы.

Отсчитывая вторники.

Я достал блокнот. Хотел что-то записать. Но страницы были исписаны вдоль и поперёк. История украденных вторников. История их возвращения.

История о том, как память, зафиксированная словами, оказалась сильнее забвения.

Морриган посмотрела на меня:
— Ты вернёшься?
— Домой? — я подумал о своей библиотеке. О камине. О кресле. О... о чём-то ещё, чего я почему-то не мог вспомнить, но что было важным. — Да. Пора.
— Ты всегда можешь вернуться, — она улыбнулась. — Если вторники снова пропадут.
— Надеюсь, не придётся, — я усмехнулся. — Но, если придётся — я знаю дорогу. И у меня ещё осталась оранжевая нить.

Я размотал нить с запястья. Она вела обратно, к тому месту, где раньше был провал, а теперь была просто мостовая. Но книга "Несуществующие города" всё ещё лежала там, раскрытая на нужной странице.

Портал домой.

Я попрощался с Элиасом (он записал моё имя в блокнот, чтобы не забыть). Обнял Морриган (она пообещала писать, хотя мы оба знали, что это будет только в случае беды).

И шагнул в книгу.

Реальность вывернулась наизнанку.

Я материализовался в своей библиотеке. В западном крыле. Посреди стеллажей. "Несуществующие города" захлопнулась с тихим «хлоп» и затихла на полке.

Тишина.
Запах старых книг.

Пыль в лучах заходящего солнца.

Дом.

Я добрёл до кресла и рухнул в него. Оранжевый плащ был изодран по краю — нить, которую я отпорол, оставила след. Монокль весь грязный. Блокнот был исписан до последней страницы.

Но Город Между-Часами был спасен.

И это, полагаю, стоило одного испорченного плаща.

Я потянулся к столику, где всегда стоял поднос с чаем и...

Стоп.

Я нахмурился. Что-то было не так. Что-то важное. Связанное с чаем. И ещё с чем-то. Но я не мог вспомнить что именно.

Наверное, неважно.

Я налил себе чай с бергамотом — божественный аромат! — и откинулся в кресле.

За окном начинался вечер. А завтра будет новый день.

Может быть, даже вторник.

Глава 1. День рождения

Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров, Тот-Чьё-Имя-Приносит-Безумие и т.д. и т.п., сидел на своём троне из застывшего времени и нервно барабанил когтями по подлокотнику.

Перед ним в воздухе висело окно наблюдения, сквозь которое он видел кривую избушку в диком лесу. Его избушку. Точнее, избушку его дочери.

Зельде сегодня исполнилось четырнадцать лет.

Ка'азерот прекрасно помнил эту дату. Он помнил каждый её день рождения за последние четырнадцать лет. Помнил, как не мог присутствовать ни на одном из них. Помнил, как оставил её под присмотром старой ведьмы — родной бабушки — потому что Бог Хаоса и Разрушений не мог просто так взять и воспитывать ребёнка, находясь в мире смертных. Это было против всех законов. Против его природы. Против...

Он вздохнул, извергнув небольшое облако фиолетового пламени.

Законы, природа — всё это оказалось не таким уж важным, когда он впервые увидел крошечное существо с его глазами и способностью плакать так громко, что треснул купол тронного зала.

— Босс, вы опять подглядываете, — раздался ленивый голос.

На краю трона материализовался рыжий кот, который когда-то был одним из величайших магов Хаоса, а теперь предпочитал форму наглого домашнего животного.

— Мармелад, — Ка'азерот даже не повернул головы, — я не подглядываю. Я осуществляю наблюдение.

— Конечно-конечно, — кот зевнул. — Просто к вашему сведению, она собирается что-то призвать. Я пытался отговорить, но вы же знаете, какая она упрямая.

— В кого интересно, — пробормотал Лорд Хаоса.

— Мне кажется, в вас, босс.

В этот момент в избушке вспыхнул пентакль, и Ка'азерот выпрямился на троне. Он узнал эти символы. Он узнал это заклинание, потому что сам его написал тысячелетия назад.

— О нет, — прошептал он. — Только не это.

— О да, — Мармелад довольно помахивал хвостом. — «Врата в Первозданный Хаос». Я же говорил, что она способная ученица.

— Она призывает моих ГЕНЕРАЛОВ! На свой день рождения!

— Технически, она не знает, что призывает именно генералов. Она думает, что просто зовёт могущественных существ, чтобы...

Голос Зельды, усиленный заклинанием, прогремел по тронному залу:

— Повелители Хаоса! Порождения тьмы и разрушения! Слуги безумия и... эээ... того самого! Я призываю вас явиться по сему зову!

Ка'азерот зажмурился. Потом открыл глаза и увидел, как три его старших генерала — Кх'аргут, Шепчущая Бездна и И'ктар — материализовались в избушке его дочери в полном боевом обличье.

— СМЕРТНАЯ! — рявкнул Кх'аргут, сотрясая стены избушки. — ЧТО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ РАЗРУШИТЬ?!

Ка'азерот уже начал творить портал, готовясь вмешаться, когда Зельда улыбнулась самой широкой улыбкой и достала поднос с пирожными.

— Хотите чаю?

Повисла мёртвая тишина.

Кх'аргут медленно повернул свою многоглазую голову к Бездне. Бездна посмотрела на И'ктара. Арахнид уставился на девочку всеми восемью глазами.

— Ты... — Кх'аргут попытался снова, его голос дрожал от возмущения, — ты призвала Порождений Первозданного Хаоса, генералов самого Лорда Разрушения, чтобы...

— Отпраздновать мой день рождения! — радостно закончила Зельда. — Мне сегодня четырнадцать! У меня есть эклеры, профитроли, морковный торт и печенье! А ещё лимонад!

Кх'аргут открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.

— Мы. Не. Пьём. ЧАЙ! — прорычал он наконец.

— Мы сеем хаос! — прошелестела Бездна.

— Мы несём разрушение! — прошипел И'ктар.

— МЫ НЕ...

И тут все трое одновременно замерли, уставившись в пространство позади девочки.

Там, в воздухе, проступала тень их Владыки. Огромная, многомерная фигура Ка'азерота, видимая только для его прямых подчинённых. Его лицо было искажено гримасой, которую сложно было описать, но послание было кристально ясным.

Он медленно, очень медленно поднял кулак. Огромный, покрытый чешуёй кулак размером с небольшой дом. И так же медленно показал его генералам, беззвучно шевеля губами: «СА-ДИ-ТЕСЬ. И. ЕШЬ-ТЕ.»

Зельда повернулась, ничего не увидела и снова посмотрела на застывших монстров.

— Что-то не так? — спросила она обеспокоенно.

— НЕТ! — хором выдохнули три генерала.

— Всё... прекрасно, — Кх'аргут медленно сложил свои костяные конечности и опустился на пол рядом со столиком.

— Чудесно, — прошелестела Бездна, оседая туманом на другую сторону.

— Морковный торт — это мой любимый, — солгал И'ктар, принимая подобие сидячего положения.

Зельда просияла.

— Правда? Я так рада! Садитесь поудобнее, сейчас я всё разолью!

Она повернулась к столу, и генералы немедленно посмотрели на призрачную фигуру их Лорда.

«ЗАЧЕМ?!» — беззвучно прорычал Кх'аргут.

Ка'азерот приложил палец к губам, потом указал на девочку и показал жест, который на языке Хаоса означал примерно: «Потому что я так сказал, и если вы испортите ей праздник, я превращу вас в декоративных рыбок.»

— Вот, держите! — Зельда протянула Кх'аргуту чашку размером с напёрсток по сравнению с его лапами. — Осторожно, горячий!

Генерал Хаоса, переживший тысячу битв и уничтоживший сотни миров, осторожно взял чашку двумя когтями и сделал микроскопический глоток.

— Вкусно, — выдавил он.

За спиной Зельды Лорд Хаоса показал большой палец вверх.

Следующие двадцать минут были, пожалуй, самыми странными в долгой жизни генералов.

Зельда щебетала о своей жизни в лесу, о том, как Мармелад учит её магии, о том, как она научилась делать этот торт по рецепту бабушки. Она рассказывала весёлые истории про лесных духов и жаловалась, что гномы постоянно воруют её травы из сада.

А генералы сидели, пили чай из крошечных чашек и пытались выглядеть заинтересованными, постоянно бросая взгляды на нависающую за спиной девочки тень их господина.

Ка'азерот жестикулировал как безумный.

«УЛЫБНИСЬ!» — показывал он Бездне, которая не имела рта.

«СЪЕШЬ ЕЩЁ ОДНО ПИРОЖНОЕ!» — приказывал он Кх'аргуту, у которого до этого момента не было пищеварительной системы.

«СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ ПРИЯТНОЕ!» — махал он И'ктару, который понятия не имел, что говорить четырнадцатилетней девочке.

— ...и вот тогда я поняла, что левитация — это не так просто, как кажется, — Зельда рассмеялась. — Мармелад три дня снимал меня с люстры!

— Это... забавно, — попытался И'ктар.

— А у тебя есть какие-нибудь смешные истории? — спросила Зельда, с любопытством разглядывая арахнида.

И'ктар запаниковал. Его смешные истории обычно включали пожирание врагов и плетение коконов из их внутренностей.

За спиной девочки Лорд Хаоса отчаянно показывал что-то про пауков.

— Я... однажды сплёл паутину, — начал И'ктар медленно, — и... в неё влетела птица. Это было... неожиданно?

Зельда захихикала.

— Бедная птичка! А ты её выпустил?

— Да, — соврал И'ктар, не моргнув и глазом. — Конечно выпустил.

Ка'азерот в своём тронном зале довольно кивнул.

— Вы знаете, — неожиданно сказала Шепчущая Бездна, и её голос прозвучал мягче обычного, — торт действительно очень хороший.

Зельда просияла.

— Правда? Я так старалась! Бабушка научила меня печь, перед тем как... — она замолчала на мгновение, и её улыбка стала чуть грустнее. — Ну, в общем, я рада, что вам нравится.

Что-то изменилось в этот момент. Генералы переглянулись, и их взгляды стали мягче. Перед ними была не просто призывательница. Перед ними было одинокое дитя, которое жило в лесу с котом и пыталось сделать свой день рождения хоть немного праздничным.

Дитя, у которого была аура их Владыки, хотя она, очевидно, понятия об этом не имела.

— Знаешь что, девочка, — Кх'аргут положил свою огромную костяную лапу рядом с ней (но не на неё, он боялся раздавить), — расскажи нам ещё что-нибудь. Как ты научилась магии призыва?

И Зельда рассказала. О том, как находила книги в бабушкиной библиотеке, как Мармелад терпеливо объяснял ей основы, как она практиковалась на маленьких духах, прежде чем решилась на что-то большее.

А генералы слушали. Сначала из страха перед своим Лордом, но постепенно — из искреннего интереса. Её энтузиазм был заразителен. Её радость — чистой. И было что-то трогательное в том, как она гордилась своими маленькими достижениями.

— ...а потом я подумала, — говорила Зельда, угощая И'ктара уже третьим кусочком торта, — что если я смогу призвать могущественных существ, может быть, они станут моими друзьями? Я знаю, это звучит глупо...

— Нет, — неожиданно сказал Кх'аргут, и в его голосе не было обычной угрозы. — Это не глупо.

Зельда посмотрела на него удивлённо.

— Правда?

— Правда, — подтвердила Шепчущая Бездна. — Дружба... это важно. Даже для таких, как мы.

— Особенно для таких, как мы, — добавил И'ктар.

За их спинами тень Ка'азерота застыла. Он больше не жестикулировал, не угрожал. Он просто наблюдал, и если бы кто-то мог разглядеть выражение его лица, то увидел бы там что-то, чего Бог Хаоса не испытывал уже очень давно.

Благодарность.

Остаток вечера прошёл в странной, но тёплой атмосфере. Кх'аргут рассказал (тщательно отредактированную) историю о древнем сражении. Шепчущая Бездна поведала легенду о забытой цивилизации. И'ктар даже показал Зельде, как плести светящиеся паутинные узоры.

Мармелад, который всё это время дремал на подоконнике, иногда открывал один глаз и с усмешкой смотрел в пустоту, где незримо наблюдал его настоящий хозяин.

Когда солнце начало садиться, и пришло время прощаться, Зельда обняла каждого из генералов (насколько это было возможно — Кх'аргута она обняла за ногу, Бездну — за сгусток тумана, а И'ктару просто погладила головогрудь).

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это был лучший день рождения в моей жизни.

Генералы стояли в круге призыва, готовые вернуться в свой мир. Они посмотрели на тень Владыки, ожидая финальных указаний.

Но Ка'азерот лишь кивнул. И в его кивке было всё: благодарность, облегчение, и что-то похожее на гордость.

— Зельда, — Кх'аргут заговорил, прежде чем раствориться, — если тебе когда-нибудь понадобится помощь... просто позови.

— Мы придём, — прошелестела Бездна.

— Всегда, — добавил И'ктар.

Они исчезли в вихре тьмы, оставив только слабый запах серы и корицы.

Зельда стояла посреди пустой комнаты, окружённая остатками праздничного стола, и улыбалась.

— Знаешь, Мармелад, — сказала она коту, — кажется, теперь у меня есть друзья.

— Кажется, так и есть, — промурлыкал Мармелад, и в его голосе слышалась улыбка.

***

В тронном зале Первозданного Хаоса Ка'азерот откинулся на спинку трона и закрыл глаза.

Три его генерала материализовались перед ним и молча встали на одно колено.

— Владыка, — начал Кх'аргут.

— Я знаю, что вы хотите спросить, — Ка'азерот открыл глаза. — И да. Она моя дочь.

Генералы переглянулись.

— Мы... догадались, — тихо сказала Шепчущая Бездна. — Её аура. Её сущность. Она...

— Она не знает, — перебил их Лорд Хаоса. — И не должна узнать. Пока не придёт время.

— Понимаем, Владыка, — И'ктар склонил голову. — Но... разрешите сказать... она замечательная.

Ка'азерот усмехнулся.

— Знаю.

— И торт действительно был хорош, — добавил Кх'аргут.

— И это я тоже знаю, — Владыка Хаоса махнул рукой. — Идите. И... спасибо.

Когда генералы ушли, Ка'азерот снова призвал окно наблюдения. Зельда уже спала, свернувшись калачиком на кровати, а рыжий Мармелад дремал у её ног.

— С днём рождения, малышка, — прошептал Бог Хаоса и Разрушений в пустоту. — Я бы хотел быть там. Но однажды... однажды я смогу.

А пока он будет наблюдать. Защищать из тени. И иногда показывать кулаки своим генералам, если это принесёт его дочери хотя бы немного счастья.

Потому что, как выяснилось, даже Боги Хаоса могут быть отцами. Пусть и не совсем обычными.

Глава шестая. В которой худшие воспоминания оказываются самыми ценными

Секция Т находилась в самом сердце Библиотеки Несуществующих.

Мы шли по проходам между стеллажами, и я не мог отделаться от ощущения, что книги наблюдают за нами. Не метафорически — буквально. Корешки поворачивались, следя за нашим движением. Некоторые тома вздыхали, когда мы проходили мимо. Один особо драматичный фолиант даже всхлипнул.
— Они хотят, чтобы их прочли, — тихо сказала Морриган. — Это книги о том, чего никогда не было. Истории, которые никто не напишет. Они существуют только здесь, в ожидании читателя, который никогда не придёт.

Я невольно протянул лапу к одному корешку: "Приключения, которые не случились с Джоном Смитом". Книга задрожала под пальцами, словно живая.
— Прости, — прошептал я. — Но у меня другая миссия.

Книга вздохнула и затихла.

Коллекционер шёл впереди — если это можно было назвать ходьбой. Скорее, он перетекал из одной точки пространства в другую, его силуэт мерцал и колебался.
«Секция Т. "Время". Здесь хранится всё, что было украдено у времени. Минуты, которые пролетели незамеченными. Часы, проспанные впустую. Дни, которые никто не запомнил.»

Мы свернули за угол — и я остановился, разинув пасть.

Стеллаж 13 был... огромным. Он тянулся вверх, теряясь в мерцающей мгле, и был уставлен объектами. Не книгами — объектами. Я видел старые часы, календари, песочные часы с застывшим песком. Видел целые комнаты, сжатые до размера коробки. Видел улицы, свёрнутые, как свитки.

И на полке В, прямо на уровне глаз, стояла башня.

Не модель. Не миниатюра. Настоящая Центральная Башня Города Между-Часами, каким-то образом уменьшенная до размера... ну, размера башни. То есть она была высотой метров в двадцать, но умещалась на полке шириной в метр. Геометрия здесь не работала по обычным правилам.

Башня была сделана из тёмного камня, с огромным циферблатом на каждой из четырёх сторон. Стрелки застыли на отметке 13:00. А внутри, сквозь узкие готические окна, я видел блеск механизмов — шестерёнки, маятники, пружины.
— Городские Часы, — выдохнул я. — Вот они.
«Украдены во второй вторник,» — прокомментировал Коллекционер. — «Вместе с воспоминаниями о них. Без этих часов вторники не могут существовать. Они отмеряют дни недели. Без них время течёт... неправильно.»

Я подошёл ближе. Башня была окружена папками — сотнями папок, аккуратно сложенных вокруг неё. Я открыл одну наугад:
ВТОРНИК, 20 МАРТА Исчезнувшие события:
• Свадьба Джейн Доу и Джона Смита (13:00, Площадь Влюблённых)
• Открытие новой библиотеки (13:15, Восточный квартал)
• Первое слово маленького Тимми (13:47, дом на Кленовой улице)

Я перелистал страницу за страницей. Каждый украденный вторник был документирован с педантичной точностью. Каждое событие, каждый момент, каждая секунда.
— Это... это же полная запись, — пробормотал я. — Ты всё записал. Каждую деталь.
«Я коллекционер,» — в голосе Коллекционера прозвучала почти гордость. — «Я не просто краду. Я сохраняю. Каталогизирую. Всё, что забыто, найдёт здесь своё место.»

Я посмотрел на него — на этот силуэт из несуществования — и вдруг понял.
— Ты не злодей, — медленно сказал я. — Ты... архивариус. Ты спасаешь забытое от полного исчезновения.
«Назови как хочешь,» — Коллекционер качнулся, словно пожимая плечами. — «Но результат тот же. Люди забывают. Я собираю то, что они забыли. Храню. Иначе оно исчезнет совсем. Навсегда.»
— Но они нуждаются в своих вторниках, — Морриган шагнула вперёд. — Город умирает без них. Люди теряют не просто день недели — они теряют себя.
«Тогда пусть вспомнят,» — Коллекционер развёл руками. — «Если смогут вспомнить — значит, не всё забыто. Значит, память ещё жива. И я верну украденное.»
— Но для этого, — я сглотнул, — нужна память за память. Ты сказал.
«Закон равноценного обмена,» — подтвердил Коллекционер. — «Ты хочешь вернуть воспоминания целому городу. Взамен ты должен отдать воспоминание равной ценности. Что-то важное. Дорогое. То, что определяет тебя.»

Я стоял, глядя на башню. На папки с записями. На надежду вернуть украденное время.

Что я могу отдать?

Воспоминание о том, как я стал тем, кем являюсь? Нет, это слишком важно.

О моей библиотеке? Ни за что.

О Морриган? Скорее умру.

О...

Меня осенило.
— У меня есть воспоминание, — я говорил медленно, торжественно. — Худшее воспоминание в моей жизни. Такое травматичное, что я вздрагиваю каждый раз, когда о нём вспоминаю. Такое ужасающее, что оно преследует меня уже полтора века.

Коллекционер наклонился ближе. Морриган смотрела на меня с тревогой.
— Это было... — я сделал паузу для драматического эффекта, — ...12 октября 1873 года. Вторник, как ни странно. Я проснулся в своей библиотеке, спустился на кухню, чтобы приготовить утренний чай с бергамотом и...

Я замолчал. Провёл лапой по морде, словно заново переживая тот кошмар.
— ...И обнаружил, что чай кончился. Полностью. Последнюю унцию я заварил накануне вечером. Но это было ещё не всё. Я открыл буфет, чтобы хотя бы утешить себя зефиркой, и...

Голос мой дрожал от подлинных эмоций.
— ...И зефирок тоже не было. Ни одной. Ни розовой, ни белой, ни даже этих отвратительных жёлтых, которые я держу на случай визита особо несносных гостей. НИЧЕГО. Абсолютная пустота. Пустой чайный ящик и пустая вазочка для зефира, насмехающиеся надо мной в лучах утреннего солнца.

Я прикрыл глаза лапой.
— Это был худший день моей жизни. Хуже, чем когда мне пришлось целый день слушать песни гоблинов под аккомпанемент троллей! Хуже, чем когда я потерял первое издание "Кентерберийских рассказов" из-за протечки крыши. Хуже, чем... чем что угодно. Полтора века я храню это воспоминание, и каждый раз, когда покупаю чай и зефир, я покупаю с запасом, чтобы никогда, НИКОГДА больше не пережить того ужаса.

Повисла тишина.

Очень долгая тишина.

Морриган медленно повернула голову ко мне. Уставилась. Моргнула. Потом ещё раз.
— Ты. Шутишь, — наконец выдавила она.
— Ни капли, — я выпрямился, оранжевый плащ взметнулся. — Это абсолютно серьёзное воспоминание. Я готов отдать его. Забрать, пожалуйста. Избавьте меня от этой травмы.

Коллекционер застыл. Его силуэт колебался, словно он... смеялся? Или плакал? Или вообще не понимал, что происходит.
«Ты... ты предлагаешь мне... воспоминание об отсутствии чая и зефира?»
— Не просто отсутствии, — я поднял палец. — Одновременном отсутствии. И чая, и зефира. В одно утро. Это катастрофа космического масштаба. Для меня, во всяком случае.
«Но это... это же...»
— Воспоминание, которое определяет меня, — перебил я. — Именно после того дня я стал тем, кто я есть. Педантичным лисом, который всегда, ВСЕГДА имеет запас. Который планирует на три хода вперёд. Который никогда не доверяет единственному источнику снабжения. Это воспоминание сделало меня мной. А значит, оно бесценно.

Логика была железной. Абсурдной, но железной.

Морриган прикрыла лицо крылом и беззвучно затряслась. Я не был уверен, смеялась она или рыдала.

Коллекционер колебался. Потом протянул руку — тень руки — и коснулся моего лба.
«Покажи мне это воспоминание.»

И я показал.

Раннее утро. Золотые лучи солнца сквозь витражные окна библиотеки. Я спускаюсь по лестнице, напевая что-то бодрое, хвост виляет в предвкушении утреннего ритуала. Открываю ящик с чаем. Пустой. Абсолютно пустой. Недоумение. Проверяю буфет. Вазочка с зефиром — пустая. Полная, тотальная пустота. Медленно растущий ужас. Осознание масштаба катастрофы. Я опускаюсь на пол прямо на кухне, обхватив голову лапами, и сижу так минут двадцать, уставившись в пустоту.

Коллекционер отдёрнул руку.
«Это... это действительно твоё худшее воспоминание.»
— Говорил же.
«Ты серьёзен.»
— Абсолютно.
«У тебя была долгая жизнь. Войны, потери, предательства. И худшее, что ты можешь вспомнить — это...»
— Отсутствие чая с бергамотом и розовых зефирок, — я кивнул. — Да. Я знаю, что это звучит смешно. Но я библиотекарь. Мои приоритеты... специфичны.

Коллекционер молчал долго. Потом его силуэт задрожал — и я понял, что он смеётся. По-настоящему смеётся. Беззвучно, но искренне.
«Веками я собирал воспоминания. Трагедии, утраты, боль. И вот приходит лис в оранжевом плаще и предлагает мне... это. Самое абсурдное и самое честное воспоминание, что я когда-либо видел.»
— Так сделка заключена? — я протянул лапу.

Коллекционер посмотрел на протянутую лапу. Потом на меня. Потом снова на лапу.
«Заключена,» он коснулся моей лапы своей тенью.

И воспоминание... исчезло.

Я моргнул. Что-то ускользнуло из памяти. Что-то, связанное с утром, чаем и... чем-то ещё. Но я не мог вспомнить точно. И, как ни странно, это было... облегчением. Словно груз, который я нес полтора века, вдруг испарился.
«Бери свои записи,» — Коллекционер махнул рукой, и папки поднялись в воздух, выстроившись в аккуратную стопку. — «Все украденные вторники задокументированы. Прочти их вслух. Вспомни каждый. И они вернутся.»
— А башня? — я указал на Центральную Башню с Часами.
«Её заберёт Элиас. Только он может завести механизм. Но сначала — верните воспоминания. Иначе башня останется здесь навсегда.»

Я подошёл к полке и осторожно — очень осторожно — протянул лапу к миниатюрной башне. Коснулся камня. Он был холодным, настоящим.
— Мы вернёмся за тобой, — прошептал я. — Обещаю.

Циферблат тускло мерцнул в ответ.

Морриган подхватила стопку папок — их было тяжело, несколько сотен страниц записей. Я взял ещё одну охапку. Оранжевая нить на запястье натянулась — Элиас всё ещё держал её наверху, помня о нас.
«Лис,» — окликнул меня Коллекционер, когда мы уже собирались уходить.

Я обернулся.
«Ты единственный, кто когда-либо предложил мне взамен не трагедию, а абсурд. И знаешь что? Абсурд оказался честнее. Спасибо. Это... освежает.»

Я поклонился:
— Всегда пожалуйста. Если понадобится ещё что-то абсурдное — у меня есть воспоминание о том, как я три дня искал свой монокль, а он всё время был на носу.
«Приберегу на будущее,» — и в голосе Коллекционера впервые прозвучало что-то похожее на теплоту.

Мы начали подъём по лестнице из книг. Оранжевая нить указывала путь. Папки были тяжёлыми, но я нёс их бережно — в них хранилась память города.
— Ты действительно считал это худшим днём своей жизни? — спросила Морриган, когда мы были уже на полпути.
— Абсолютно, — я ответил без тени иронии. — Ты не понимаешь. Утро без чая с бергамотом — это не утро. Это экзистенциальный кризис.

Морриган покачала головой:
— Ты невозможен, Реджинальд.
— Знаю. Это часть моего обаяния.

Мы вышли на поверхность как раз в тот момент, когда оранжевая нить дёрнулась — Элиас начал тянуть. Мы ускорили шаг, продираясь через мерцающую площадь, через швы в реальности.
Элиас ждал у фонарного столба, крепко держа нить. Глаза расширились, когда он увидел папки:
— Вы... вы нашли их? Записи?
— Все до единой, — я опустил охапку на землю. — Каждый украденный вторник. Каждое событие. Каждый момент. Теперь нам нужно их прочитать. Вслух. Все вместе. И тогда...
— ...город вспомнит, — закончила Морриган. — И вторники вернутся.

Элиас открыл первую папку. Пробежал глазами по строчкам. И побледнел:
— Я... я помню. Смутно, но помню. Свадьба на Площади Влюблённых. Джейн и Джон. Я был там. Делал им часы в подарок. Как я мог забыть?
— Потому что так работает Коллекционер, — я присел рядом. — Но теперь мы прочтём это. Воскресим память. И...

Земля дрогнула.

Где-то вдали раздался треск — звук раскалывающейся реальности. Я обернулся и увидел, как целая улица начала мерцать, исчезая по кусочкам.
— Среды, — выдохнула Морриган. — Он начал забирать среды.
— Тогда у нас нет времени, — я схватил первую папку. — Читаем. Сейчас. Все вместе. Пока город ещё помнит хоть что-то.
Мы сели прямо на мостовой, втроём, окружённые сотнями папок с украденными воспоминаниями.
И начали читать.
Вслух.
Каждое имя. Каждое событие. Каждую секунду украденных вторников.
Воскрешая память слово за словом.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1871 год от Рождества Христова.

Фигуры на доске расплывались. Я потёр глаза — не помогло. Свечи горели ровно, в палатах было тепло, но озноб пробирал до костей.

Я поднял взгляд на противника — и рука замерла над ладьёй.

Напротив сидела женщина. Бледное лицо, подвенечное платье, белое как саван. Я не помнил, когда она вошла. Не помнил, как она вообще входила в дверь.

— Кто...

— Твой ход, государь, — сказала она. Голос был тихий, но слышался отовсюду — из углов, из-под потолка, из моей собственной груди.

Я посмотрел на доску. Мой король был заперт. Пешки, которых я не видел ходом ранее, выстроились стеной. Чёрный ферзь стоял на клетке, где не мог стоять.

— Этого не может быть... — Я поставил ладью, отрезав путь ферзю.

— Мат.

Она произнесла это мягко, почти ласково, сдвинув коня. И положила моего короля на доску передо мной.

— Русь падёт. А значит, падёт последний оплот истинной веры.

Боль вспыхнула в груди. Я схватился за сердце, но руки не слушались. Я сполз с кресла, шахматные фигуры посыпались на пол, и сквозь темнеющее зрение я видел её лицо — неподвижное, без жалости, без злорадства.

— Я дам тебе шанс. — Её голос был уже далеко, или я сам был далеко от всего. — Но помни об ошибках прошлого.

Тишина.

Темнота.

***

Теснота.

Это было первое — и единственное — ощущение. Давление со всех сторон, невозможность пошевелиться, невозможность вдохнуть. Я хотел закричать, но не было рта, не было голоса, только мысль, бьющаяся в черноте: это ад, это ад, это...

Свет ударил в глаза.

Чужие руки — огромные, грубые — сжали моё тело. Маленькое тело. Мокрое. Беспомощное.

Я закричал. Звук, который вырвался из горла, был тонким, жалким, незнакомым. Не мой голос. Не мой крик.

Вокруг говорили. Слова были русские, но я не мог сосредоточиться — слишком ярко, слишком громко, слишком острые ощущения.

— Мальчик, — сказал кто-то. — Здоровенький.

Меня положили на что-то тёплое. Мягкое. Женщина тяжело дышала рядом. Я чувствовал её сердце — или своё? — частое, гулкое.

Я, Иван Васильевич, Государь всея Руси, Царь Казанский и Астраханский, хотел спросить, что происходит.

Вместо этого я заплакал.

***

Первые дни слились в мутное, бессвязное пятно. Сон — молоко — крик — снова сон. Тело слушалось неохотно. Глаза видели только размытые пятна света и тени. Руки — крошечные, бесполезные, чужие — еле-еле слушались моих команд.

Но разум был ясен. Слишком ясен для того, кто не мог даже поднять голову.

Это было худшее — ясность. Я помнил всё: тронный зал, опричников, казни, молитвы, сына... Ивана. Того, которого я...

Младенческое тело не могло плакать от горя — только от голода, холода, дискомфорта от мокрых пелёнок. Но внутри, там, где ещё оставался Иван Васильевич, что-то скулило беззвучно.

Мне оставалось только слушать.

Это было единственное, что я мог делать — слушать. Голоса вокруг постепенно обретали форму, становились различимыми. Женский — мягкий, усталый, часто напевающий что-то. Мужской — низкий, редкий, появлявшийся по вечерам. Детские — несколько, разных возрастов, шумные, любопытные.

Слова были русские, но... неправильные. Мягче, короче, иначе построенные. Некоторые я не понимал вовсе. Что такое «газета»? Откуда это странное «вы» в обращении к одному человеку? Вместо «сей час» — «сейчас».

«Говор странный», — думал я в редкие минуты между кормлением и сном. — «Откуда они родом? Из какой глуши?»

Но чем больше я слушал, тем яснее понимал: говор не испорченный. Говор — другой. Много слов, которые были незнакомы мне или позаимствованы из неметчины.

Я гнал эту мысль прочь. Не может быть. Это бред, горячка, наваждение. Я скоро проснусь в своих палатах, и Бельский доложит о делах, и...

Но я не просыпался.

***

Женщину звали Марфа.

Я узнал это на исходе первой недели — или второй? Время текло странно, рвано, отмеренное только кормлениями и сменой пелёнок. Мужской голос назвал её так: «Марфа, дай-ка его сюда».

Меня взяли на руки — большие, непривычные руки — и поднесли к лицу. Размытое пятно постепенно обрело черты: борода, усы, глаза — серьёзные, изучающие.

— Ишь, смотрит, — сказал мужчина. — Изучает папку, будто понимает чего.

— Все младенцы так смотрят, Петруша, — отозвалась Марфа.

Петруша. Пётр. Отец.

Я хотел сказать: я понимаю больше, чем ты можешь вообразить, смерд. Я царей на трон сажал и с трона сбрасывал. Я Казань брал, когда твои предки ещё в грязи ковырялись.

Вместо этого я пустил пузырь.

Пётр рассмеялся и вернул меня Марфе.

— Крепкий будет. Как братья.

Братья. Значит, всё же есть ещё дети. Старшие.

Информация. Крупицы информации, по которым предстояло собрать картину.

***

Меня крестили на вторую неделю жизни.

Церковь была маленькой — не чета московским соборам, которые я помнил. Низкие потолки, тусклые свечи, иконы в простых окладах. Но запах был тот же — ладан, воск, древнее дерево. И пение — тягучее, монотонное, знакомое.

Хоть что-то не изменилось за эти годы.

Священник был молодой, торопливый. Бормотал молитвы скороговоркой, словно спешил куда-то. Я хотел возмутиться — как можно так небрежно совершать таинство? — но тело не слушалось, и я мог только смотреть.

Меня окунули в купель.

Вода была холодной. Я дёрнулся, закричал — младенческий, возмущённый крик. Вода попала в уши, и мир превратился в глухое бульканье. Я слышал голос священника — но слова тонули, расплывались.

К сожалению, ни своего нового имени, ни наречения я не разобрал.

Потом меня вынули, завернули в полотенце, передали крёстной — какой-то дородной женщине с красным лицом. Она прижала меня к груди и заворковала что-то умильное.

Но по имени ко мне так никто после таинства не обратился.

***

К концу первого месяца картина начала складываться — и она мне не нравилась.

Семья была мещанская. Не крестьяне, не холопы — но и не бояре, не дворяне. Где-то посередине, в этом странном новом мире.

Пётр Алексеевич Волков — так звали отца — служил при каком-то «адмиралтействе». Слово было странное, нерусское, но его произносили с почтением. Каждое утро отец надевал мундир — тёмный, с блестящими пуговицами — и уходил до вечера.

Мать, Марфа Ильинична, вела дом. Кухарки не было — она готовила сама, с помощью старшей дочери. Прислуги не было — только приходящая прачка раз в неделю. Бедность? Нет, не бедность — дом был чистый, еды хватало, одежда добротная. Просто... иной уклад?

Старших детей было трое.

Михаил — лет двенадцати, серьёзный, молчаливый. Он почти не появлялся в детской, пропадая где-то на учёбе. «Гимназия» — ещё одно странное слово.

Алексей — лет девяти, шумный, непоседливый, вечно влетающий куда-то и вылетающий обратно. Он относился к новорождённому брату с любопытством насекомого к другому насекомому — интересно, но не слишком важно.

И Анна — восьми лет, тихая девочка с косой до пояса. Она часто сидела рядом с колыбелью и смотрела на меня большими серыми глазами.

— Он странный, — сказала она однажды матери. — Взгляд такой, будто старый дедушка смотрит.

Марфа рассмеялась.

— Выдумщица ты, Анюта. Младенец как младенец.

Я отметил: девочка наблюдательна.

***

Сон пришёл в конце второго месяца.

Бледная женщина в белом платье. Она стояла посреди темноты — не двигалась, не говорила, просто смотрела. И откуда-то — изнутри, снаружи, отовсюду — звучали слова:

«Россия падёт...»

Я проснулся от собственного крика. Младенческого, тонкого, жалкого.

Марфа взяла меня на руки, прижала к груди, зашептала что-то успокаивающее.

Я молчал, глядя в темноту за её плечом.

Россия падёт. Но какая Россия? И когда? И почему?

Ответов не было.

***

Три месяца.

Я научился держать голову. Такое простое действие — а сколько усилий потребовало! Мышцы шеи не слушались, голова падала, как перезрелый плод, и каждая попытка заканчивалась бессильной яростью.

Но я справился. Царь не может быть слабым — даже в теле младенца.

Теперь я мог смотреть по сторонам. Изучать.

Комната была маленькой — крошечной по сравнению с моими прежними палатами. Беленые стены, деревянный пол, два окна с простыми занавесками. Колыбель стояла у стены, рядом — сундук с пелёнками и кровать, где спала Анна.

Я делил комнату с девочкой. Царь всея Руси — в детской, с девчонкой.

Первое время это раздражало меня. Унижение! Оскорбление!

Но это всё требовало сил, а сил не было. И постепенно — очень постепенно — раздражение уступило место наблюдению.

Анна была тихой. Она не шумела, как Алексей, не игнорировала меня, как Михаил. Просто была рядом — внимательная, занятая своими делами. Шила что-то маленькими неловкими стежками. Читала по слогам — книжку с картинками. Разговаривала сама с собой, разыгрывая какие-то истории с тряпичной куклой. Помогала маме ухаживать за мной.

Я же наблюдал, запоминал, учился.

***

Четыре-пять месяцев.

Мир расширялся.

Меня стали выносить из комнаты — в гостиную, где потрескивала печь и пахло чем-то горьковатым. В кухню, где Марфа хлопотала у плиты — странной, железной, не похожей на печи, которые я помнил. На улицу — в коляске, закутанного в одеяла.

Улица потрясла меня.

Город был огромный, каменный, нерусский. Прямые улицы, дома в несколько этажей, шпили, колонны, статуи. Мостовые, по которым грохотали экипажи — странные, непривычные.

И люди. Множество людей в одеждах, которые я не узнавал. Женщины в платьях с пышными юбками. Мужчины в сюртуках и каких-то уродливых высоких шляпах. Солдаты в мундирах — не стрелецких кафтанах, нет, что-то совсем иное, чужое.

«Где я?» — думал я, глядя на этот невозможный город. — «Что стало с Русью?»

Но спросить было некого. И нечем.

***

На шестом месяце я услышал разговор.

Пётр Алексеевич вернулся с работы с газетой в руках — тем самым большим шуршащим листом с буквами. Сел в кресло, развернул.

— Что пишут, дорогой? — спросила Марфа, подавая ему чай.

— Да всё то же. Царь наш, Александр Николаевич, свет Романов, опять в Крыму с семейством. Немцы с французами ругаются из-за какого-то герцогства.

Я лежал на диване, обложенный подушками. Слушал. Впитывал.

Романов.

Романов?

Я знал Романовых. Незначительный боярский род. Никита Романович — так, кажется, звали одного из них. Ничем не примечательный человек.

И вот — «царь наш, свет Романов»?

— Это какого числа газета, Петруша? — спросила Марфа, заглядывая через плечо мужа. — Тут про пожар на Васильевском пишут, так я слышала, что он аж на прошлой неделе был.

— От двенадцатого марта, — ответил отец. — Тысяча восемьсот семьдесят первого года. Свежая газета, вчерашняя. Просто тут новая информация появилась, пишут.

Мир остановился.

Тысяча восемьсот...

Я умер в тысяча пятьсот восемьдесят четвёртом от Рождества Христова — в семь тысяч девяносто втором от сотворения мира.

Почти триста лет.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, пока внутри рушилось всё, что я знал.

Триста лет. Романовы на троне. Странный город, странные люди, странный язык.

«Русь падёт», — сказала бледная дама.

Какая Русь? Это не моя Русь. Это что-то совсем иное.

И я должен это спасти?

Или Русь уже пала?

***

Ночью пришёл сон.

Темнота. Женщина в белом. Её лицо — неподвижное, бледное, как у покойницы.

«Русь падёт...»

Слова звучали отовсюду и ниоткуда. Я хотел спросить — что делать? Как спасти? От чего падёт? Но голоса не было, только мысль, бьющаяся в пустоте.

«Помни об ошибках прошлого...»

Я проснулся.

За окном светало. Анна спала на своей кровати, посапывая. Где-то внизу гремела посудой Марфа.

Обычное утро. Обычный день.

Триста лет прошло. Романовы правят. Русь — другая.

И у меня нет ни малейшего представления, что с этим делать.

***

Семь-восемь месяцев.

Я учился.

Не ходить — для этого тело ещё не созрело. Не говорить — язык и губы не слушались. Но учиться можно было по-другому.

Слушать разговоры. Запоминать слова, обороты, произношение. Язык изменился — не до неузнаваемости, но достаточно, чтобы моя собственная речь звучала бы дико. Нужно было привыкнуть к новому говору, впитать его, сделать своим.

Наблюдать за людьми. За отцом — как он держится, как говорит с домашними, как говорит с гостями. За матерью — как ведёт хозяйство, как поддерживает отношения с соседями. За братьями и сестрой.

За миром за окном.

Город назывался Санкт-Петербург. Я услышал это название и не понял. Какой Петербург? Город святого Петра?

Но постепенно — из обрывков разговоров, из случайных фраз — картина начала складываться. Санкт-Петербург был столицей. Новой столицей, построенной каким-то царём Петром. Москва осталась, но отошла на второй план.

Это было странно. Неправильно. Столица — это Москва, это Кремль, это собор Василия Блаженного, который я сам велел построить...

Но спорить было не с кем. И незачем.

Мир изменился. Оставалось только принять это — и приспособиться.

***

Девять месяцев.

Я начал ползать.

Снова — простейшее действие, требующее невероятных усилий. Руки подгибались, ноги не слушались. Я падал лицом в ковёр, злился, пробовал снова.

— Смотри, какой упорный, — говорила Марфа гостям. — Другие дети плачут, а этот только губки поджимает и снова ползёт.

— Характер, — кивали гости.

Характер... Если бы они знали.

***

Год.

Первый год новой жизни подошёл к концу.

Отмечали скромно — пирог, гости, подарки. Деревянная лошадка на колёсиках, погремушка, новая рубашонка.

Я — меня теперь звали Ярослав, я узнал это, когда меня поздравляли гости — сидел в деревянном кресле с высокими бортиками и смотрел на собравшуюся семью.

Отец — Пётр Алексеевич, уставший, но довольный. Мелкий чиновник, винтик в какой-то большой машине. Но он этого не знал и не чувствовал.

Мать — Марфа Ильинична, раскрасневшаяся от хлопот, счастливая. Она любила свою семью, свой дом, свою маленькую жизнь.

Михаил — четырнадцатилетний гимназист, серьёзный. Алексей — десятилетний сорванец, уже стащивший со стола пирожное. Анна — девять лет, тихая, внимательная.

Моя семья. Моя новая семья.

В прошлой жизни у меня была семья. Были жёны — много жён, одна за другой. Были дети — Дмитрий, утонувший младенцем, Иван, убитый моей собственной рукой, Фёдор, слабый и болезненный. Была мать, отравленная боярами, когда мне было восемь.

Я не помнил, чтобы меня любили. Боялись — да. Почитали — да. Ненавидели — безусловно.

Но любили?

Марфа любила своего младшего сына. Я видел это в её глазах, чувствовал в её прикосновениях. Она любила меня просто так — не за что-то, не ради чего-то.

Это было непривычно. И странно. И... приятно?

Я отогнал эту мысль. Сантименты — слабость. Нельзя размякать.

Но мысль возвращалась.

***

После года время потекло быстрее.

Я учился ходить. Падал, поднимался, снова падал. К тринадцати месяцам сделал первые шаги. К пятнадцати — ходил сам, пошатываясь.

Я учился говорить.

Это было сложнее, чем ходить. Не физически — сложнее было ментально. Я должен был говорить как ребёнок. Лепетать «мама» и «папа», коверкать слова, путать звуки.

Я, царь, державший речи перед боярской думой, устрашавший послов одним словом...

Должен был лепетать.

Унизительно. Необходимо. Я справился.

— Ма-ма, — сказал я однажды, глядя на Марфу.

Она расплакалась от счастья.

— Слышишь, Петруша? Он сказал «мама»!

Пётр улыбнулся, потрепал меня по голове.

— Молодец, сынок.

Я улыбнулся в ответ. Детская улыбка, невинная, милая.

Внутри было холодно и пусто.

Или нет?

Что-то шевельнулось. Что-то тёплое, непривычное. Я смотрел на Марфу — на её счастливые слёзы, на её улыбку — и чувствовал...

Нет. Нельзя.

Я отвернулся.

***

Полтора года.

Я говорил уже сносно — для ребёнка. Короткие фразы, простые слова. «Хочу кушать». «Где Аня?». «Мама, почитай».

Книги я полюбил. Когда отец читал газету, я садился рядом и смотрел на буквы.

Буквы были другие. Не совсем — многие я узнавал. Но некоторые изменились, некоторые исчезли, появились новые.

Пришлось учить заново.

Я делал это тайком, когда никто не видел. Брал книги из шкафа, разбирал буквы, складывал в слова. Детская азбука сестрёнки помогла — я выучил её быстро.

Я читал всё, до чего мог дотянуться, когда никто не видел. Газеты. Книги. Календари.

Картина мира постепенно складывалась — пусть и с огромными пробелами.

Россия, не Русь, — империя. Не царство — империя. Столица — Санкт-Петербург. На троне — Романовы.

Я пока не знал, как Романовы пришли к власти. Не знал, что случилось с моим родом, с Рюриковичами. Не знал, почему Москва перестала быть столицей.

Но я узнаю. Всё узнаю.

***

Двадцать месяцев.

Сон пришёл снова.

Темнота. Женщина в белом. Её глаза — пустые, неподвижные.

«Россия падёт...»

На этот раз я не кричал. Просто проснулся и лежал в темноте, глядя в потолок.

Россия падёт. Я слышал это снова и снова. Но от чего? Когда? Как?

«Помни об ошибках прошлого...»

Ошибки. Какие ошибки?

Опричнина? Я делал то, что должно. Бояре предавали, изменники...

Изменники ли?

Мысль была неприятной. Я гнал её прочь — но она возвращалась. Снова и снова.

Новгород. Тысячи казнённых. Женщины, дети, старики.

Все они были изменниками?

Я не знал. Тогда — был уверен. Сейчас — не знал.

Митрополит Филипп. Обличал опричнину, называл меня тираном. Я велел...

Стоп. Не думать об этом. Не сейчас.

Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Не получилось.

***

Двадцать два месяца.

Я подслушал разговор.

Отец сидел с гостем — сослуживцем из адмиралтейства, полным человеком с пышными бакенбардами. Пили чай, говорили о политике.

— Неспокойно в Европе, Пётр Алексеич, — говорил гость. — Французы после войны злые, немцы задираются. Того и гляди, опять полыхнёт.

— До нас не дойдёт, — отмахнулся отец. — Мы сами по себе.

— Как сказать, как сказать... Государь-то наш с немцами дружит. А немцы — они такие, сегодня друзья, завтра...

— Тише ты, — оборвал отец. — Стены уши имеют.

Я сидел в углу, делая вид, что играю с кубиками. Слушал. Запоминал.

Немцы. Французы. Война. Политика.

Мир всегда был больше, чем Россия. И опаснее.

***

Два года.

Ярослав Петрович Волков отмечал свой второй день рождения.

Снова пирог, гости, подарки. Книжка с картинками, оловянные солдатики, новый костюмчик.

Я сидел за столом — уже на высоком стуле, с подложенной подушкой — и смотрел на собравшихся.

Два года прошло.

За это время я узнал многое. Научился многому.

Мир изменился. Россия изменилась. Я сам...

Я сам тоже менялся. И это пугало больше всего.

В прошлой жизни я точно знал, кто я такой. Царь. Помазанник Божий. Гроза изменников. Строитель державы.

Сейчас я не был уверен ни в чём.

Романовы правили уже... сколько? Больше двухсот лет, судя по всему. И Россия стояла. Даже росла — я слышал разговоры о каких-то новых землях, о Сибири, о южных степях.

Значит, справлялись без Рюриковичей?

Мысль была неприятной. Но честной.

Я смотрел на свою семью — на Марфу, хлопочущую у стола, на Петра, разливающего водку гостям, на братьев, на Анну — и думал.

В прошлой жизни я не умел любить. Не умел доверять. Видел врагов везде — и создавал их там, где их не было.

Это была моя ошибка?

Может быть.

— Ярославушка, — позвала Марфа, — хочешь ещё пирога?

Я посмотрел на неё. На эту простую женщину, которая не знала, кто я такой. Которая любила меня — просто так, без условий.

И улыбнулся.

— Да, мама. Хочу.

***

Ночью я лежал в темноте и думал.

Что мне делать? Вырасти, получить образование, понять этот новый мир? Найти своё место в нём?

Я не знал ещё, что мне предстоит. Не знал, от чего должна «пасть» Русь. Не знал даже, верить ли снам — или они просто морок, порождение больного разума.

Но я знал одно: я больше не буду тем, кем был.

Иван Грозный умер. Умер за шахматной доской, проиграв партию самой Смерти.

Ярослав Волков только начинал жить.

И, может быть, в этой жизни стоило попробовать иначе.

Морриган пила чай.

Это был важный момент, потому что две недели (или один бесконечный момент, в зависимости от точки зрения) она провела, не имея возможности сделать глоток. Теперь она сидела на скамейке у фонарного столба, обхватив когтистыми лапами чашку, которую Элиас каким-то чудом раздобыл в ближайшей таверне, и пила. Медленно. Смакуя каждый глоток.

Я ждал. Терпение — это то, чему учишься за два столетия работы с книгами.

Наконец она отставила чашку и посмотрела на меня огромными совиными глазами:

— Коллекционер Моментов, — её голос был хриплым, но твёрдым, — не совсем существо. Он... процесс. Паразит, питающийся забвением. Чем больше мы забываем, тем он сильнее. А чем он сильнее, тем больше мы забываем.

— Замкнутый круг, — я записывал в блокнот. — Или спираль вниз, как сказала бы сова из Департамента.

— Именно, — Морриган кивнула. — Я выследила его до Библиотеки Несуществующих Книг. Это место... — она поморщилась, подбирая слова, — ...это не здание. Это концепция. Хранилище всего, что было забыто, утеряно, или никогда не случилось. Несостоявшиеся события, непрожитые жизни, непрочитанные книги.

— И украденные вторники, — добавил я.

— И украденные вторники, — она мрачно кивнула. — Проблема в том, что попасть туда можно, только... — она запнулась.

— Только забыв, куда идёшь, — закончил я. — Мадам Цитата уже просветила. Парадокс: чтобы найти место, нужно перестать его искать.

Элиас, который всё это время что-то яростно записывал, поднял голову:

— Но если мы забудем, куда идём, как мы вообще туда придём?

— Вот именно, — Морриган усмехнулась без радости. — Я почти добралась. Была в трёх шагах от входа. И тут... забыла. Просто забыла, зачем я там. Очнулась уже в Кафе, застрявшая в петле времени.

Я достал карту мадам Цитаты и разложил на коленях. Красная метка в форме ключа находилась в самом центре города. В месте, которое на карте было обозначено просто как "Площадь Того, Что Было".

— Я знаю эту площадь, — Элиас склонился над картой. — Там... там ничего нет. Пустое место. Мы даже не помним, что там раньше стояло. Никто не ходит туда. Не потому, что запрещено, просто... забывают дойти.

— Защитный механизм, — пробормотал я. — Место защищает себя забвением. Классический Коллекционер: сделать так, чтобы тебя не нашли, просто заставив всех забыть искать.

— Тогда как мы туда доберёмся? — спросила Морриган.

Я задумался. В руках у меня был блокнот с записями. Элиас держал свой блокнот. Морриган... Морриган не записывала, но у неё была феноменальная память — совы вообще редко что-то забывают.

— Нам нужен якорь, — сказал я медленно. — Что-то, что будет напоминать нам, куда мы идём, даже когда мы забудем. Что-то физическое. Осязаемое.

Я посмотрел на свой плащ. Оранжевый шёлк, яркий, заметный. Невозможный для забвения.

— Нитка, — выдохнул я. — Нить Ариадны. Буквально.

Я вытащил из кармана перочинный нож и начал осторожно отпарывать шёлковую нить от края плаща. Морриган наблюдала с интересом:

— Ты готов пожертвовать своим драгоценным плащом?

— Это оранжевый шёлк из моего мира, — я аккуратно тянул нить, она была длинной, очень длинной. — Его здесь не существует. А значит, его нельзя забыть — ведь о нём никто не знает, чтобы забыть.

Логика была кривая, но здесь она работала.

Через десять минут у меня был моток оранжевой нити длиной метров в пятьдесят. Я привязал один конец к фонарному столбу, другой — к своему запястью.

— Мы идём, — я поднялся. — Элиас, ты остаёшься здесь. Держи нить. Если мы не вернёмся через час, тяни. Может, это вытащит нас обратно.

— Но... — Элиас посмотрел на блокнот. — Я забуду. Забуду, что нужно тянуть.

Я достал последний кусочек зефира — жалкие крошки, оставшиеся на дне кармана — и протянул ему:

— Держи во рту. Не глотай. Зефир помогает помнить.

Элиас кивнул, положил крошки на язык и крепко сжал в руке оранжевую нить.

Мы с Морриган двинулись по улицам.

Город менялся. Швы становились шире. Некоторые здания уже не стояли, а висели в воздухе, потеряв связь с землёй. Люди бродили с отсутствующими взглядами, натыкаясь на стены и друг на друга.

— Забвение распространяется, — тихо сказала Морриган. — Скоро начнут исчезать не только вторники.

Я посмотрел на свой блокнот. Записи расплывались. Буквы становились нечёткими, словно кто-то стирал их невидимой резинкой. Я быстро обвёл важные слова по несколько раз, вдавливая карандаш в бумагу.

Мы свернули за угол — и я споткнулся.

Под ногами была... трещина. Нет, не трещина. Шов шириной с мою лапу, тянущийся поперёк улицы. Я заглянул вниз и увидел пустоту. Не темноту — пустоту. Ничто, которое было физически осязаемо в своей несущественности.

— Аккуратно, — Морриган взяла меня под локоть. — Если упадёшь туда, тебя не просто не будет. Тебя никогда не было.

Мы перешагнули через шов. С каждым шагом их становилось больше. Улица превращалась в лоскутное одеяло из кусков реальности, соединённых ничем.

Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла был теперь таким сильным, что першило в горле.

— Близко, — прошептала Морриган. — Очень близко.

Мы вышли на площадь.

И её не было.

То есть площадь была — мощённая камнем, с фонтаном в центре (сухим, без воды), с лавочками по краям. Но одновременно её не было. Она мерцала, появлялась и исчезала, словно старая голограмма. А в центре...

В центре был провал.

Не шов. Не трещина. Провал размером с добрый собор, идеально круглый, края которого светились тусклым голубым светом. Смотреть в него было больно — не физически, а... онтологически. Мозг отказывался воспринимать то, что видел глаз.

— Вход, — выдохнула Морриган.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Оранжевая нить натянулась за спиной.

С каждым шагом я чувствовал, как что-то ускользает. Мысли становились нечёткими. Я забыл... что-то важное. Что-то...

Зачем я здесь?

Я остановился. Посмотрел на свою лапу. На оранжевую нить, повязанную на запястье. Зачем мне нить?

— Реджинальд, — голос Морриган. Резкий. — Не забывай! Ты здесь ради вторников! Ради Элиаса! Ради города!

Вторники. Да. Что-то про вторники. Я записал это. Где мой блокнот?

Я достал блокнот. Открыл. Страницы были... почти пусты. Слабые контуры букв, едва различимые. Но одно слово было обведено так много раз, что въелось в бумагу:

ВТОРНИКИ.

Память хлынула обратно, как ледяная вода. Я схватился за голову.

— Чуть не потерял, — прохрипел я. — Ещё секунда, и я бы забыл всё.

— Здесь так, — Морриган держалась за моё плечо. — С каждым шагом хуже. Нам нужно действовать быстро.

Мы подошли к краю провала. Заглянули внутри.

Там была лестница. Спиральная, уходящая вниз, в голубоватую мглу. Ступени были сделаны из... книг. Тысяч книг, спрессованных вместе, образующих твёрдую поверхность.

— Библиотека Несуществующих, — прошептал я. — Вот он. Вход.

И тут я услышал голос.

Не голос в обычном смысле. Скорее... отголосок голоса. Эхо слов, которые никогда не были произнесены. Он доносился из провала, нашёптывающий, вкрадчивый:

«Зачем искать то, чего нет?»

Я вздрогнул. Морриган сжала моё плечо крепче.

«Зачем помнить то, что должно быть забыто?»

— Коллекционер, — прошипела она. — Он знает, что мы здесь.

«Вторники — это бремя. Самый забытый день недели. Никто не любит вторники. Я лишь... помог им исчезнуть.»

Голос был убедительным. Слишком убедительным. Я чувствовал, как разум пытается согласиться. Действительно, кому нужны вторники? Ненужный день между понедельником и средой...

НЕТ.

Я встряхнул головой. Достал блокнот, вырвал страницу, написал большими буквами: «ВТОРНИКИ НУЖНЫ. ЭЛИАС НУЖДАЕТСЯ В НИХ. ГОРОД УМИРАЕТ БЕЗ НИХ.»

Показал Морриган. Она кивнула.

Мы начали спускаться.

Ступени из книг были твёрдыми под лапами. Я краем глаза читал корешки — названия, которых никогда не было. «Утраченные годы», «Несбывшиеся мечты», «Слова, которые не были сказаны». Целая библиотека несуществования.

Спуск был долгим. Оранжевая нить разматывалась за спиной. Воздух становился плотнее, густым от забвения.

«Вы забудете. Все забывают.»

— Заткнись, — огрызнулась Морриган. — Мы совы. Мы не забываем.

«Но он лис. Лисы хитры, но их память коротка.»

— Этот лис провёл двести лет в библиотеках, — я усмехнулся, хотя руки дрожали. — Моя память — это каталожная система. Попробуй стереть её.

Мы спустились на... пол? Платформу? Было трудно сказать. Вокруг простиралось пространство, одновременно огромное и крошечное. Стеллажи тянулись во всех направлениях, теряясь в мерцающей мгле. На полках — книги, свитки, папки, коробки. Всё аккуратно рассортировано, каталогизировано.

Библиотека.

Но не обычная библиотека. Эта была сделана из того, чего не было.

В центре зала стоял каталог. Огромный картотечный шкаф размером со стену, с тысячами ящичков. Над ним горела надпись призрачными буквами:

«КАТАЛОГ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО»

Секция «У» — Утраченное и Украденное

— Вот оно, — выдохнул я.

Мы подошли к каталогу. Я потянул за ящик с буквой "У".

Внутри были карточки. Тысячи карточек, идеально организованные. Я пролистал:

«Улыбка, недоулыбнутая»

«Умысел, незавершённый»

«Утро, непрожитое»

И вот:

«Утраченные вторники. Города Между-Часами. 13 марта — настоящее время. Местоположение: Секция Т, стеллаж 13, полка В.»

Я вытащил карточку. На обороте была запись мелким почерком:

«Вторники украдены начиная с 13 марта, 13:00. Причина: Элиас Темпус не завёл Городские Часы. Вторники перестали существовать. Коллекционер забрал их в свою коллекцию. Для возвращения требуется: 1) Найти Центральную Башню с Часами. 2) Завести механизм. 3) Вспомнить все украденные вторники одновременно.»

Третий пункт был подчёркнут трижды.

— Вспомнить то, что было стёрто, — пробормотала Морриган. — Как это вообще возможно?

Я посмотрел на карточку. Потом на библиотеку вокруг. Потом на свой блокнот, где буквы едва держались на бумаге.

И тут меня осенило.

— Мадам Цитата, — прошептал я. — Она сделана из чужих слов. Она помнит, потому что слова нельзя забыть полностью. А что, если... — я посмотрел на Морриган. — Что, если мы запишем все украденные вторники? Каждый. По именам, датам, событиям. И прочтём список вслух. Это будет... реконструкция памяти. Воскрешение через слово.

«Умный лис,» — прошелестел голос Коллекционера, и теперь в нём звучало... восхищение? — «Но для этого тебе нужны записи. Всё записи украденных дней. А они...»

Из мглы выплыла фигура.

Не человек. Не существо. Фигура, сделанная из отсутствия. Силуэт, вырезанный из реальности. Там, где должна была быть голова, был провал. Там, где руки — протянутые тени.

Коллекционер Моментов.

«...находятся у меня.»

Он поднял руку — или то, что было рукой — и из темноты выплыли сотни карточек, кружась в воздухе, как листья на ветру.

«Хочешь их вернуть? Тогда ответь на вопрос, лис в оранжевом плаще: почему ты помнишь то, что должен забыть?»

Я сглотнул. Морриган прижалась ко мне спиной — защитная позиция.

— Потому что, — я говорил медленно, чётко, — память — это не просто то, что ты хранишь в голове. Это то, что ты записываешь. Организуешь. Каталогизируешь. Я библиотекарь. Моя работа — помнить то, что другие забывают.

Коллекционер застыл. Карточки в воздухе перестали кружиться.

«Библиотекарь,» — он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус. — «Хранитель памяти. Враг забвения.»

— Именно, — я сделал шаг вперёд. — И я требую доступ к твоей коллекции. К Секции Т, стеллажу 13, полке В. По праву профессионального любопытства и чрезвычайной необходимости.

«А если я откажу?»

— Тогда, — я усмехнулся той ехидной усмешкой, которая служила мне два столетия, — я останусь здесь. Буду изучать твою библиотеку. Читать каждую карточку. Запоминать каждое несуществующее событие. И знаешь, что произойдёт?

Коллекционер молчал.

— Если кто-то вспомнит забытое, оно перестанет быть забытым. А если оно перестанет быть забытым... твоя коллекция опустеет. Потому что ты собираешь только то, о чём никто не помнит.

Долгая пауза.

Потом Коллекционер... рассмеялся. Это был звук ветра в пустых комнатах, шелест несуществующих страниц.

«Ты действительно библиотекарь. Упрямый. Педантичный. Готовый уничтожить коллекцию во имя правильной каталогизации.»

Карточки осели на пол, выстроившись в ровные стопки.

«Бери. Секция Т, стеллаж 13, полка В. Но знай: чтобы вернуть украденное, тебе придётся забыть что-то своё. Таков закон. Память за память. Что ты готов отдать, Реджинальд Фоксворт Третий?»

Я замер.

Память за память.

Что я могу забыть? Что я... готов забыть?

Морриган сжала мою лапу.

— Мы найдём способ, — прошептала она. — Всегда есть лазейка. Ты же библиотекарь. Ты знаешь, как обходить правила.

Я посмотрел на неё. Потом на Коллекционера. Потом на карточки.

И медленно кивнул.

— Веди меня к Секции Т.

Департамент Временных Дел располагался в здании, которое выглядело так, словно его строили несколько архитекторов, каждый из которых ненавидел работу предыдущего. Первый этаж был классическим викторианским — красный кирпич, арочные окна, чугунные решётки. Второй этаж внезапно становился в русском стиле — деревянным, с резными наличниками. Третий этаж и вовсе был модернистским бетонным кошмаром с окнами-щелями. А крыша... крыша была японской пагодой.

— Здание перестраивали каждый день недели, — пояснил Элиас, сверяясь с блокнотом. — По вторникам добавляли башню. Теперь башни нет. Мы даже не помним, как она выглядела.

Я обошёл здание по периметру. Действительно, с восточной стороны зиял шов — широкий, как дверной проём, уходящий вверх на два этажа. Словно гигантским ножом вырезали кусок строения.

Мы поднялись по ступеням — они скрипели под лапами, хотя казались каменными — и толкнули тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, чернилами и отчаянием.

Вестибюль представлял собой высокий зал с потолком, теряющимся где-то в полумраке. Вдоль стен тянулись ряды окошек, за каждым сидел чиновник. Некоторые были людьми, некоторые — антропоморфными животными. Я заметил барсука в пенсне, кролика с усталым выражением морды и что-то, напоминающее ехидну в жилетке.

Перед каждым окошком выстроилась очередь. Длинная. Неподвижная.

Я подошёл ближе и понял почему: люди в очереди стояли застывшие. Не двигались. Не дышали. Просто стояли, уставившись в пространство.

— Они ждут, — тихо сказал Элиас. — Ждут, когда их вызовут. Некоторые стоят так уже недели.

— И никто не пытался их разбудить?

— Они не спят. Они... ждут. Правила Департамента. «Каждый проситель должен дождаться своей очереди». А очередь не движется, пока не будет обработана предыдущая форма. А предыдущая форма не может быть обработана, пока не будет заполнена следующая.

Классический бюрократический парадокс. Я почувствовал, как мой хвост начинает дёргаться от раздражения.

— Значит, нам нужно обойти систему, — пробормотал я.

Я огляделся. В дальнем конце зала висела табличка: «СПРАВОЧНОЕ БЮРО». За конторкой сидела пожилая сова — не антропоморфная, а самая обычная, только размером с добрую собаку. На голове у неё сидела крошечная шляпка с вуалью, а на клюве держались очки на цепочке.

Я направился к ней, лавируя между застывшими просителями.

— Добрый день, — я поклонился с изяществом. — Мне требуется форма 47-Б для доступа к архивам.

Сова посмотрела на меня немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернула голову на сто восемьдесят градусов и достала из ящика стопку бумаг толщиной с мою лапу.

— Форррма 47-Б, — прогудела она голосом, похожим на скрип старых половиц. — Тррребует заполнения форррмы 46-А. Форррма 46-А тррребует...

— ...заполнения формы 45-Г, которая требует формы 44-В, и так далее, — я закончил за неё. — Позвольте угадать: замкнутый круг?

— Не кррруг. Спиррраль. Вниз, — сова развернула голову обратно. — Всего семьдесят тррри форрмы. Срррок заполнения — от тррёх месяцев до бесконечности.

Я глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом достал из кармана зефирку и положил на конторку.

Сова уставилась на зефирку. Зрачки расширились.

— Это... это же... — она сглотнула, что выглядело странно у существа с клювом. — Откуда?

— Из мира, где вторники ещё существуют, — я придвинул зефирку ближе. — И я готов поделиться. В обмен на... скажем так, творческий подход к правилам.

Сова посмотрела налево. Посмотрела направо. Наклонилась ближе:

— Слушайте внимательно. Форррма 47-Б тррребует доказательства события. Но если события не было, то и доказательств нет. Это паррадокс.

— Знаю.

— Но, — она понизила голос до шёпота, — если вы докажете, что события НЕ было, то докажете, что оно было стёрррто. А стёрртое событие — это тоже событие.

Я моргнул. Потом ещё раз. Логика была настолько кривая, что почти замкнулась обратно в круг и стала правильной.

— Гениально, — я усмехнулся. — Если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда он мог залезть? В лучших традициях профессора Чарльза Лютвиджа Доджсона.

— Именно, — сова схватила зефирку когтистой лапой и спрятала под крыло. — Идите в арррхив. Втоооорой коррридор налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которррой нет. Ищите то, чего не должно быть. Это и будет доказательством.

— Лестница, которой нет?

— Она исчезла во вторррник. Но её отсутствие всё ещё можно использовать. Идите туда, где должна быть лестница. И спуститесь по пустоте.

Я хотел уточнить, но сова уже отвернулась и начала что-то записывать в огромный гроссбух.

Элиас, который всё это время стоял рядом и судорожно писал в блокноте, посмотрел на меня:

— Мы правда пойдём вниз по лестнице, которой нет?

— Ты живёшь в мире, где вторники исчезают, а кошки говорят цитатами, — я поправил плащ. — Лестница, которой нет, — это меньшее из безумств, что я видел в вашем мире.

Мы двинулись по коридорам Департамента. Второй коридор налево привёл нас в галерею, увешанную портретами бывших директоров. Некоторые портреты были пусты — рамы висели, а внутри лишь белое полотно. «Директор 1887-1889, вторник», гласила табличка под одной из пустых рам.

Направо — и мы оказались в узком проходе, где стены были сплошь заставлены картотечными шкафами. Ящики выдвигались и задвигались сами по себе, производя мерный металлический лязг, а вылетающие и залетающие в другие ящики документы создавали шелест, словно тысяча бабочек.

В конце прохода был... провал. Просто дыра в полу, размером с люк. Воздух над ней мерцал, как над раскалённым асфальтом.

— Лестница, которой нет, — пробормотал я. — Что ж, посмотрим.

Я протянул лапу к краю провала. Коснулся воздуха. Он был... твёрдым. Холодным. Словно ступенька из идеально прозрачного льда.

— Ты видишь это? — спросил я Элиаса.

— Нет, — честно ответил часовщик. — Но я верю, что ты видишь.

Иногда вера важнее зрения.

Я ступил в пустоту.

И моя лапа коснулась чего-то твёрдого. Невидимой ступеньки. Я перенёс вес — держит. Начал спускаться, шаг за шагом, в темноту, нащупывая каждую ступень.

Элиас последовал за мной, одной рукой держась за стену, другой держа блокнот.

Спуск был долгим. Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла усиливался. Где-то внизу мерцал тусклый свет.

Наконец мои лапы коснулись каменного пола. Мы оказались в подвале — нет, не в подвале. В архиве.

Стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие во тьму. На полках — папки, коробки, свитки, книги. Всё покрыто пылью, которая, казалось, была здесь с начала времён.

Но главное — швы. Здесь их было множество. Тонкие трещины в воздухе между стеллажами, словно кто-то вырезал куски пространства.

— Здесь хранятся записи обо всём, что случилось в городе, — прошептал Элиас. — И обо всём, чего не случилось. Департамент педантичен.

Я достал карту, которую дала мне мадам Цитата. В тусклом свете архивных ламп я разглядел метку — красный ключ в центре города.

— Нам нужны записи за 13 марта, — я двинулся вдоль стеллажей, читая таблички. «Январь. Февраль. Март...»

Стеллаж с надписью «МАРТ» был... странным. Половина его отсутствовала. Просто пустота, из которой торчали обрывки полок. Я подошёл ближе.

Папки были пронумерованы по дням: 1 марта, 2 марта, 3 марта... 12 марта, 14 марта, 15 марта...

13 марта не было.

Точнее, место для 13 марта было — пустой промежуток между папками, помеченный швом. Но когда я попытался туда заглянуть, увидел только пустоту.

— То, чего не должно быть, — пробормотал я. — Отсутствие — это тоже доказательство.

Я вытащил блокнот и начал записывать:

13 марта — папка отсутствует. Не утеряна, не изъята — стёрта. В промежутке между 12 и 14 марта обнаружен шов. Первое исчезновение началось именно с записей об этом дне.

— Что-то произошло 13 марта, — я посмотрел на Элиаса. — Что-то настолько важное, что Коллекционер начал именно с этого. Не со зданий, не с улиц, а с записей о дне.

— Но как узнать, что именно? — Элиас листал свой блокнот. — Если записей нет?

Я задумался. Если Коллекционер крадёт воспоминания, но мадам Цитата помнит, потому что состоит из чужих слов... Значит, нужно искать не факты, а их отражения. Цитаты. Упоминания. Косвенные свидетельства.

— Нам нужны газеты, — сказал я. — Газеты за 14 марта. Они должны были упомянуть что-то, произошедшее накануне.

Мы нашли стеллаж с периодикой. «Городской Вестник», «Хроника Между-Часами», «Время и События»... Я вытащил подшивку за 14 марта и развернул хрупкую бумагу.

Первая полоса была... пустой. Точнее, не совсем пустой. Там был заголовок: «ВЧЕРА...», за которым следовала пустота. Статья была вырезана. Нет — стёрта. Буквы исчезли прямо со страницы, оставив только призрачные отпечатки.

Но на третьей полосе, в разделе светской хроники, я нашёл кое-что:

«...и мистер Элиас Темпус, главный часовщик города, вчера...»

Дальше текст обрывался.

Я медленно повернулся к Элиасу.

— Мистер Элиас, — я говорил очень осторожно, — что вы делали 13 марта?

Часовщик нахмурился. Открыл блокнот. Перелистал страницы.

— Я... я не знаю, — он побледнел. — У меня нет записей за этот день. Я всегда записываю. Всегда. Но 13 марта... пусто. Целая страница вырвана.

— Вы главный часовщик города, — я говорил медленно, складывая картину. — 13 марта вы что-то сделали. Что-то, связанное со временем. И после этого начались исчезновения.

— Но я не помню! — Элиас схватился за голову. — Я ничего не помню! Как будто этого дня вообще не было!

Потому что его и не было. Коллекционер стёр его первым. Чтобы никто не узнал, что именно случилось.

Я достал из кармана зефирку — предпоследнюю — и протянул Элиасу:

— Держите. Не ешьте. Просто держите. Зефир помогает помнить.

Элиас взял зефирку дрожащими руками. Зажмурился. Губы шевелились, словно он пытался что-то вспомнить...

И вдруг его глаза распахнулись:

— Часы! — выдохнул он. — Городские часы! 13 марта в 13:00 я должен был... я должен был завести главные часы города. Те, что на Центральной башне. Они отмеряют дни недели. Без них... без них вторники перестают существовать!

Вот оно.

Город Между-Часами был местом, где время материально. Где дни недели были не абстракцией, а механизмом. И часовщик должен был заводить этот механизм.

Но 13 марта что-то пошло не так.

— Где эта башня? — я схватил Элиаса за плечи. — Где Центральная башня?

— Она... — Элиас посмотрел на меня с ужасом. — Она исчезла. Во второй вторник. Я думал, я забыл, где она стояла, но нет... её просто больше нет.

Коллекционер украл башню. А с ней — саму возможность вторников.

Но если он украл её... значит, она где-то хранится. В его коллекции. В Библиотеке Несуществующих.

— Нам нужно вытаскивать Морриган, — я развернулся к выходу. — Немедленно. Если башня в Библиотеке Несуществующих, нам нужна её помощь, чтобы найти вход.

Мы поднялись по невидимой лестнице — на этот раз быстрее, потому что страх — отличный мотиватор. Выбрались из Департамента, миновали застывшие очереди, вырвались на улицу.

Кафе Незаконченных Разговоров висело на том же месте, зловещее и молчаливое.

Я достал последнюю зефирку. Посмотрел на неё. Потом на дверь кафе.

— Если зефир — это якорь памяти, — пробормотал я, — то, возможно, он может вытащить её из петли.

Дверь открылась легко. Внутри всё было так же — застывшие посетители, тишина, Морриган за столиком у невозможного окна.

Я подошёл. Положил зефирку на стол перед ней.

— Морриган, — я говорил тихо, — я знаю, ты не можешь ответить. Но ты можешь вспомнить. Вспомни запах зефира. Вспомни вкус сахара. Вспомни, зачем ты позвала меня. Вспомни, что ты жива, и время ещё течёт, даже если оно застыло.

Зефирка начала светиться. Слабо, розовым светом.

Морриган моргнула.

Это было крошечное движение — только веки дрогнули. Но это было движение.

— Вспомни, — я придвинул зефирку ближе, — что есть среда, четверг, пятница. Что завтра будет завтра. Что время — это река, а не стоячее болото.

Розовый свет усилился. Морриган вздохнула. Полной грудью, впервые за неизвестно сколько времени.

— Рыжий... идиот, — прохрипела она, и это были самые прекрасные слова, которые я слышал за весь день.

Время в кафе вздрогнуло. Посетители начали медленно, очень медленно двигаться. Завершать свои незаконченные жесты. Договаривать оборванные фразы.

Я протянул Морриган лапу. Она схватилась за неё, как утопающий за соломинку, и я вытащил её из-за столика.

Мы выбежали из кафе секунды до того, как дверь захлопнулась. Снаружи Элиас подхватил Морриган с другой стороны.

Сова тяжело дышала, перья были взъерошены, но глаза... глаза горели яростью.

— Коллекционер, — прохрипела она. — Этот... ворюга... запер меня на две недели... в один... проклятый... момент...

— Я знаю, — я помог ей дойти до скамейки у фонарного столба. — Отдышись. И расскажи мне всё, что знаешь. Потому что мы идём в его Библиотеку. И мы вернём вторники.

Морриган посмотрела на меня. Усмехнулась той самой ехидной улыбкой, которую я помнил:

— Значит, ты всё-таки пришёл. Я знала, что зефир сработает.

— Ты манипулятивная птица.

— Ты только сейчас это понял?

Несмотря на всё — на исчезающие дни, на Коллекционера, на безумие этого мира — я рассмеялся.

Морриган была свободна. У нас была карта. Мы знали, что искать.

Оставалось только одно: найти вход в Библиотеку Несуществующих Книг и украсть обратно украденное время.

Насколько сложно это может быть?

(Очень сложно, подсказывал мне опыт. Невероятно сложно.)