После лягушачьего танца по просьбам @capybarystic и @Kukabara делюсь еще видео с покадровой анимацией моих игрушек.
Итак, знакомьтесь фламинго Марго, подпольная кличка Пиздося. Имеет вид лихой и слегка придурковатый, обожает мартини и тусовки, перманентно выглядит так как будто слегка накатила, познала дзен и счастлива)
А эту парочку я делала ко дню святого Валентина, это вообще первое такое видео было, пробное)
Это гусенички разные: конфетка, черничка, горошек)
Белое мохнатое тоже гусеница)
Если найду еще - поделюсь) где то был коротенький мультик на 20 секунд, который я рисовала, тоже постараюсь найти)
Рассвет над академией был серым и холодным.
Октябрь не давал забыть о себе — каждое утро приносил чуть больше холода, чуть меньше света, чуть плотнее туман над внутренним двором. Трава между мощёными плитами потемнела и стала жёсткой. Деревья у западного крыла стояли наполовину голыми — листья облетели быстро, как будто деревья решили это дело не затягивать.
Стефани вышла во двор в половине шестого.
До общей стандартной зарядки оставался час с четвертью. Горн она не стала разжигать. Сегодня утром был и другие цели.
Тренировочный клинок, что она сделала в понедельник, был тяжелее стандартного, с другим балансом, с рукоятью под её ладонь. С тех пор он лежал на верстаке и ждал. Сегодня она решила, что хватит ждать.
Двор в половине шестого был пустым.
Стефани встала в стойку — ту, которую показывал Крайт: ноги на ширине плеч, левая нога чуть выдвинута вперёд, вес распределён равномерно. Взяла клинок.
Хват.
Крайт говорил: клинок должен лежать в руке, а не сидеть. Не зажимать. Направлять, а не тащить.
Она ослабила пальцы до правильного — того, что нашла тогда на первом занятии. Клинок лёг иначе, чуть живее.
Шаг вперёд. Выпад.
Неправильно — она это чувствовала сразу. Нога поставлена не туда, вес перенесён слишком рано, клинок пришёл не под тем углом.
Она вернулась в стойку.
Снова.
Это была та работа, которую она понимала — не с первого раза, не со второго, но с каждым повторением что-то становилось правильнее. Как при ковке, когда форма появляется не от одного удара, а от ста, от тысячи, и каждый удар чуть ближе к тому, что должно быть.
Она работала методично. Выпад — возврат. Выпад — возврат. Отмечала, где нога ставилась неправильно. Где запястье уходило в сторону. Где корпус не успевал за рукой.
— Ты рано встала.
Стефани обернулась.
Дара стояла у края двора — в пальто, с кружкой горячего, с волосами, убранными кое-как. Смотрела на неё с тем выражением человека, который пришёл по какому-то делу и обнаружил нечто неожиданное.
— Ты тоже, — сказала Стефани.
— Я не спала, — сказала Дара. — Нена плохо себя чувствует. Простыла из-за переживаний. Я ходила к доктору и за водой. — Она подошла ближе, посмотрела на клинок. — Ты тренируешься.
— Да.
— Можно посмотреть?
Стефани пожала плечами.
Дара встала в сторонке — удобно, с кружкой в руках, с тем видом, который у неё появлялся, когда она наблюдала что-то интересное. Внимательный вид. Стефани замечала раньше, что Дара, при всей своей болтливости, умела смотреть.
Стефани продолжила.
Выпад — возврат. Выпад — возврат. Она старалась не думать о том, что за ней наблюдают — просто работала, как работала у горна, когда Грюнвальд стоял рядом и молчал, пока она не закончит.
— Нога, — сказала Дара.
Стефани остановилась.
— Что?
— Нога, — повторила Дара. — Крайт говорил на прошлом занятии — при выпаде передняя нога идёт прямо, но не заваливается внутрь. У тебя заваливается.
Стефани посмотрела на свою ногу.
Потом сделала выпад медленно — наблюдая.
Завалилась.
— Да, — сказала она.
— И локоть, — добавила Дара. — Он уходит наружу, когда ты возвращаешь руку. Крайт говорил, что это усложняет контроль над следующим движением.
— Ты запомнила это с занятия?
— Я запоминаю много вещей, — сказала Дара с лёгкой обидой. — Просто обычно говорю другое вслух.
Стефани смотрела на неё секунду.
— Ещё что-нибудь видишь?
Дара наклонила голову.
— Когда ты делаешь выпад, — сказала она медленно, как будто формулируя то, что видела, — ты вкладываешь всё сразу. Плечо, корпус, шаг — всё одновременно. — Пауза. — Крайт говорил про последовательность. Сначала нога, потом корпус, потом рука. Как... как волна, говорил он.
Стефани опустила клинок.
«Как волна».
Она подумала о молоте — о том, как удар идёт от ног, через корпус, через плечо, через руку, и молот просто продолжает это движение. Не начинает его. Продолжает.
Она встала в стойку.
Шаг. Потом корпус. Потом рука.
Это было медленно. Это было неловко. Это было правильнее, чем раньше.
— Лучше, — сказала Дара.
— Намного медленнее.
— Скорость потом. Сначала правильно. — Дара отхлебнула из кружки. — Это ты мне говорила про металл.
Стефани посмотрела на неё.
— Говорила, — согласилась она.
Они работали ещё минут двадцать — Стефани повторяла, Дара смотрела и иногда говорила что-то, что помнила с занятий. Не много — несколько точных замечаний, которые оказывались именно теми, что нужны.
Потом Дара поставила кружку на подоконник флигеля и сказала:
— Можно попробовать?
Стефани посмотрела на клинок.
— Он тяжелее стандартного.
— Знаю. Но всё равно хочу.
Стефани протянула клинок.
Дара взяла его обеими руками.
И немедленно стало понятно, что «взяла» было сильным словом. Она удержала — с трудом, с тем выражением лица, когда ожидаешь одного веса и получаешь совершенно другой. Клинок потянул вниз. Дара сделала усилие, подняла — до колен, примерно, может чуть выше.
Потом опустила.
— Это, — сказала она с выдохом, — тяжело.
— Это утяжелённый тренировочный меч, — сказала Стефани.
— Как ты им вообще машешь?
— Семь лет у горна с молотом.
Дара смотрела на клинок. Потом на Стефани. Потом на свои руки.
— У тебя руки сильнее, чем у половины парней на курсе, — сказала она.
— Вероятно, — согласилась Стефани.
— Это не жалоба, — сказала Дара. — Это наблюдение. — Она потёрла запястье. — Восхищённое наблюдение.
* * *
На зарядку Стефани пришла с клинком за спиной.
Не в руках — именно за спиной, в импровизированных ножнах из кожаного ремня, которые она сделала ещё вечером из того, что было в мастерской. Идея была простой: два килограмма лишнего веса на спине — это дополнительная нагрузка при беге. Крайт говорил про укрепление корпуса. Два килограмма на спине укрепляют корпус, не сильно, но честно.
Она хотела взять что-нибудь потяжелее, но ничего подходящего не нашла. А кровать что-то новое не было времени.
Кестер увидел её сразу.
Он стоял у входа во двор со своим охотничьим горном и записной книжкой — обычная позиция, обычное утро. Посмотрел на клинок за спиной Стефани с тем выражением, которое у преподавателей физкультуры бывает, когда правила техники безопасности вступают в конфликт со здравым смыслом.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Оружие на зарядке запрещено.
— Это дополнительная нагрузка, — сказала Стефани. — Правда всего два килограмма.
— Оружие на зарядке запрещено, — повторил Кестер. — Сдайте.
Стефани сняла клинок. Протянула.
Кестер взял — привычным движением человека, который умеет обращаться с оружием. Подержал. Взвесил в руке. Посмотрел на баланс.
Пауза.
Он посмотрел на Стефани.
Потом снова на клинок.
— Сами сделали? — спросил он.
— Вчера утром.
— Баланс намеренно нестандартный?
— Для тренировки. Утяжелённый клинок.
Кестер подержал ещё секунду. Потом вернул.
— Завтра принесу утяжеляющие браслеты и рюкзак, — сказал он. — Не носите оружие в черте школы, даже тренировочное. — Пауза. — Сегодня разрешаю — за спину, ремень зафиксировать правильно. Если при беге будет шевелиться — снимете.
Он отвернулся и поднял горн.
Стефани закрепила ремень.
Дара, стоявшая рядом, смотрела на весь этот обмен с видом человека, ставшего свидетелем чего-то маленького, но важного.
— Он тебе только что выдал разрешение, хотя правила строго запрещают, — сказала она тихо.
— Я знаю, — сказала Стефани.
— Потому что взвесил клинок и понял, что ты знаешь, что делаешь.
— Да.
Дара помолчала.
— Ты знаешь, — сказала она, — что есть люди, которые разговаривают делами, а не словами?
— Все мастера такие.
— Ты тоже такая.
Стефани посмотрела на неё.
Потом — вперёд, где Кестер уже поднимал горн для сигнала.
— Бежим, — сказала она.
* * *
Первое занятие в сегодняшнем расписании значилось как «основы магии — практика».
Это было новое слово. До этого практики не было — только теория, классификация, история. Стефани смотрела на расписание утром и думала, что именно означает «практика» для первого курса, у которого за плечами всего несколько недель академии.
Оказалось — демонстрация.
Зал для практической магии находился в основном корпусе, на первом этаже, с высокими потолками и стенами, покрытыми теми же рунными вязями, что и ворота академии. Здесь пахло иначе, чем в обычных аудиториях — острее, живее, как пахнет воздух перед грозой.
Первокурсники выстроились вдоль стен.
Преподаватель — высокий мужчина, с длинными волосами и с коротко стриженой бородой, которого звали Даурт, — стоял в центре с видом человека, который видел многое и удивить его непросто.
— Сегодня, — сказал он, поправляя свою черную мантию, — я хочу посмотреть, что вы умеете. Не что вы знаете — что умеете. Это разные вещи. — Он прошёлся взглядом вдоль ряда. — По одному. Без подготовки. Просто — делайте.
Первые несколько студентов показывали базовое: маг огня поджёг свечу, маг воды поднял шар воды размером с голову, маг земли сдвинул небольшой камень. Даурт смотрел, кивал, иногда делал пометки.
Потом была Дара.
Дара вышла в центр зала с тем своим выражением — улыбка чуть больше лица, лёгкость в движениях. Посмотрела на стальной лист в углу зала — толстый, тёмный, со следами потеков и царапианми, явно стоявший там как цель для демонстраций.
— Можно? — спросила она.
— Пожалуйста, — сказал, пожав плечами, Даурт.
Дара сосредоточилась.
Это было заметно — у неё это выглядело не как усилие, а как внимание. Как будто она просто очень внимательно посмотрела на лист.
Потом ударила.
Не физически — светом. Узким, плотным, почти белым лучом, который вышел из вытянутой ладони и прошёл сквозь стальной лист насквозь — через все полметра металла, и вышел с другой стороны, и оставил за собой ровный оплавленный канал и отпечаток на защищенной рунами стене.
В зале стало тихо.
Даурт смотрел на лист.
Потом подошёл. Осмотрел канал — ровный, почти идеальный, с оплавленными краями.
— Толщина листа полметра? — спросил он у ассистента.
— Полметра, — подтвердил ассистент. — Магическая корабельная сталь.
Даурт посмотрел на Дару.
— Сколько вам лет?
— Восемнадцать, — сказала Дара.
Он сделал очень длинную пометку в журнале.
Дара вернулась к стене. Рядом со Стефани. Вид у неё был довольный — не хвастливый, просто довольный, как бывает, когда сделал что-то хорошо.
— Ты пробила полметра магической корабельной стали, — тихо сказала Стефани.
— Да, — сказала Дара.
— Насквозь.
— Свет идёт прямо. Это проще, чем кажется.
— Дара.
— Ну, может, не совсем просто, — поправила себя Дара. — Но я давно так не делала. Приятно осознавать, что могу удивить.
Потом был Томас.
Томас вышел в центр без особой спешки. Даурт жестом указал на стол с шахматами — видимо, стандартное задание для ментальных магов. Томас сел. Посмотрел на доску.
— Вы играете? — спросил он у Даурта.
— Гроссмейстер академии последние пять лет, — сказал Даурт.
— Буду рад сыграть с вами.
Даурт сел напротив с видом человека, который делает это из профессионального интереса, а не из ожидания сложной партии.
Они сыграли пять ходов.
На пятом ходу Томас сказал: «Мат».
Даурт смотрел на доску.
Долго.
— Вы прочитали мои намерения, — сказал он.
— Да, — сказал Томас. — Вы планировали классическую защиту, но на втором ходу передумали и переключились на атаку через центр. Я скорректировал после второго хода.
— Вы видите намерения или решения?
— Зависит от человека, — сказал Томас. — У вас — намерения раньше решений. Это редкость. Обычно наоборот.
Даурт сделал ещё одну длинную пометку.
— Невероятно, — тихо сказал кто-то рядом со Стефани. Она обернулась — это был Эрик, который произнёс это совершенно нейтральным тоном, как констатацию факта.
Томас вернулся к стене.
— Ты гений, — сказал Эрик, уже громче, когда Томас встал рядом.
Томас посмотрел на него.
— Это методология и понимание людей, — сказал он.
— Это и есть гений, — сказал Эрик.
Томас открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону с видом человека, которому сказали что-то, с чем он не согласен, но возразить нечем.
Потом вызвали Эрика.
Эрик вышел в центр с записной книжкой — убрал её в карман только когда вышел на середину зала. Даурт жестом показал на открытое пространство: делайте что хотите.
Эрик посмотрел на потолок.
На стены.
На других студентов вдоль стен.
Попросил ассистента встать в центр зала.
Потом начал.
Воздух в зале изменился — не резко, постепенно, как меняется давление перед грозой. Потом изменился видимо: прозрачные потоки, почти невидимые, начали складываться в структуру. Стефани смотрела на это и думала о шестерёнках — о том, как одно движение цепляет другое, как сила передаётся через структуру.
Потоки воздуха образовали клетку.
Не магическую клетку — не светящуюся, не рунную. Просто клетку из воздуха, в которой каждый поток держал соседний, и вся конструкция держалась, потому что так работала физика. Не потому, что Эрик её держал. Просто — так работала.
Даурт подошёл к клетке. Протянул руку — осторожно, как протягивают руку к чему-то незнакомому. Рука остановилась у невидимой границы.
— Она физическая? — спросил он.
— Да, — сказал Эрик. — Давление воздуха выровнено так, что создаёт сопротивление. Это не магический барьер — это просто физика. Если вы надавите сильно, она разрушится. — Эрик посмотрел на ассистента, который пытался всем весом пройти сквозь поток. — Но пока давление не превышает норму — держит. А давить надо очень сильно.
— Как долго она будет существовать?
— Пока я поддерживаю, — сказал Эрик. — Или пока не нарушится баланс снаружи.
Даурт смотрел на клетку.
— Вы построили её по законам физики, — сказал он. — Без магического принуждения.
— Магическое принуждение нестабильно, — сказал Эрик. — Оно как костыли. Если не поддерживать постоянно, рассыплется. Физические законы поддерживают сами себя.
Томас рядом со Стефанией тихо сказал: «Вот он, точно гений!».
Эрик, который почему-то услышал, покраснел.
Это было неожиданно — Эрик краснел редко. Почти никогда.
Он убрал клетку, вернулся к стене, открыл записную книжку и что-то написал с видом человека, срочно занятого очень важным делом.
— Ты покраснел, — сказала Дара.
— Я записываю наблюдения, — сказал Эрик.
— Ты покраснел, — повторила Дара с улыбкой.
— Наблюдения, — повторил Эрик.
Потом была Стефани.
* * *
Когда объявили её имя, она сделала шаг вперёд — и увидела, что у входа в зал стоит Крас.
Крас пришла не одна.
Рядом с ней был мужчина в тёмном плаще с серебряной застёжкой — доктор, судя по сумке и по тому, как он держался: прямо, спокойно, с той профессиональной невозмутимостью, которая бывает у людей, привыкших к неожиданным ситуациям. За ним стояли трое — студент с рукой, подвязанной к груди, молодая женщина, которая держала плечо особым образом — не больно, но неудобно — и пожилой мужчина, который стоял прямо, но в его позе было что-то напряжённое, как будто он контролировал дыхание.
И рядом с Крас — деревянный ящик.
Средний, с застёжками. Стефани видела такие у торговцев металлом — для образцов.
Крас подошла к Дауорту, сказала несколько слов тихо. Тот посмотрел на Стефани. Кивнул.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — У вас, как я понимаю, нестандартная ситуация.
— Да, — сказала Стефани, пожав плечами.
— Профессор Крас объяснит вашу задачу на данный момент.
Крас вышла на середину зала.
— Студентка Лютенберг-Фламберг имеет зачарование материи третьего уровня, — сказала она — спокойно, обращаясь одновременно к Стефани и к Дауорту, и к остальным студентам, которые слушали. — На данный момент её магические каналы находятся в процессе формирования. Активное зачарование практически недоступно. — Пауза, под удивленный гомон студентов. — Однако пассивное восприятие структуры материи уже работает. Это мы и будем сейчас изучать и демонстрировать.
Она поставила ящик на стол.
— Здесь образцы материалов, — сказала она. — Разные сплавы, разные виды камня, несколько органических материалов. Часть — качественные. Часть — с дефектами. — Она посмотрела на Стефани. — Назовите состав и найдите дефекты. Вслух.
Стефани подошла к ящику.
Открыла.
Внутри лежали небольшие образцы — каждый размером с кулак, разные на вид. Она взяла первый — серый, тяжёлый.
— Классическиое железо с углеродом, — сказала она. — Сталь. Среднеуглеродистая. Зерно крупное — перегрев при отливке. — Положила. — Дефект: неравномерная кристаллическая структура в центральной части. Под нагрузкой треснет здесь. — Она провела пальцем по поверхности образца. Причем, даже не всматриваясь видением, просто быстрый взгляд опытного мастера.
Даурт сделал пометку.
Следующий образец — светлее, легче.
— Алюминиевый сплав. Добыт магическим способом. С добавлением... — Она подержала. — Магния, кажется. Небольшое количество. Чистый, дефектов не вижу. Хорошая работа.
Следующий.
— Это бронза. — Пауза. — Нет. Это должна была быть бронза, но кто-то добавил лишнего свинца. Намного больше, чем нужно. — Она подняла взгляд. — Это бракованный сплав. Кто так делает?
В зале кто-то засмеялся — тихо. Потом перестал, потому что Стефани говорила серьёзно.
— Механические свойства ниже нормы процентов на тридцать, — продолжала она. — Для любого применения, где важна прочность — непригодно. Для украшений — можно, но зачем нужны такие украшения?
Даурт что-то сказал ассистенту тихо. Ассистент кивнул и записал.
Стефани прошла через весь ящик — восемь образцов. Кость, дерево, керамика, камень и еще несколько сплавов. Из восьми нашла дефекты в пяти. Два назвала чистыми. В одном призналась: «Не понимаю состав. Что-то незнакомое, но структура ровная, дефектов нет».
— Это экспериментальный сплав, присланный в нашу лабораторию из столицы, — сказал ассистент. — Его состав не публиковался.
— Тогда хорошо, что дефектов нет, — сказала Стефани.
Крас жестом подозвала доктора.
— Это доктор Оллен, — сказала она. — Он привёл трёх пациентов. — Она посмотрела на Стефани. — Я хочу, чтобы вы посмотрели на них. Не осматривали — просто посмотрели. И сказали, что видите.
Стефани посмотрела на первого пациента — студента с рукой, подвязанной к груди.
— Перелом, — сказала она сразу. — Лучевая кость. — Пауза. — Свежий, два, может три дня. Линия перелома ровная — это хорошо. Смещения не вижу.
Доктор Оллен посмотрел на своих записи.
— Точно, — сказал он ровно. — Три дня. Лучевая кость, без смещения.
Вторая пациентка — молодая женщина с плечом.
Стефани посмотрела.
— Здесь что-то есть, — сказала она. — Не в кости. В мягких тканях — глубоко, ближе к лопатке. Небольшое. Плотное. — Она думала. — Это кусок иглы, сталь дешевая, видно, что на месте слома есть инородное включение.
Женщина удивлённо посмотрела на доктора.
— Пациентка упала на иголку, — сказал доктор, делая запись в карту. — Три недели назад. Думали, вытащили все. Оказалось, нет.
— Глубоко лежит, — сказала Стефани. — и сместилась от удара о лопатку вниз, плашмя.
— Точно, — подтвердил доктор.
Третий пациент — пожилой мужчина.
Стефани посмотрела на него.
И остановилась.
Это было сложнее. Не потому, что она не видела — потому что видела что-то, для чего у неё не было слов. Кости она уже знала — структура, кристаллы, дефекты восстановления. Но здесь было другое.
— Я не вижу так ясно, — сказала она честно. Она смотрела на мужчину. — Но... Вот здесь. — Она показала, не касаясь. — Вот здесь что-то давит на кость изнутри. Я вижу изменения в костной структуре — там, где что-то оказывает давление. Как когда металл деформируется от постороннего включения изнутри.
Доктор Оллен смотрел на неё.
— Посторонние включения, — повторил он.
— Да. Как будто что-то внедряется в структуру кости. Медленно. — Она посмотрела на доктора. — Это плохо?
Доктор Оллен несколько секунд молчал.
— Да, — сказал он наконец. — Это плохо. — Он сделал пометку — долгую, внимательную. — Метастазы опухоли. В костях.
В зале стало тихо.
Стефани смотрела на своих руки.
«Метастазы». Это было слово из медицины — она слышала его от матери, которая когда-то объясняла разницу между болезнями, которые лечат травами, и болезнями, которые лечат иначе. Плохое слово.
— Я не видела опухоль, — сказала она.
— Вы видели её следы, — сказал доктор. — В костях. Это, в некотором смысле, даже важнее — на поздней стадии именно это труднее всего обнаружить стандартными методами. Иногда опухоль такая маленькая, что лечебная магия ее не видит.
Крас подошла к Стефани.
— В медицине ваш дар не сильно функционален, — сказала она негромко. — Слишком много того, чего вы не видите — мягкие ткани, кровь, многие процессы. — Пауза. — Но для экстренных случаев — перелом, инородное тело, некоторые костные изменения — это ценно. — Она посмотрела на Стефани. — Запишите это в свои наблюдения тоже. Как работает восприятие, что видите ясно, что — нет. Это важно понимать. И не беспокойтесь, мужчину вылечат, но благодаря вашим указаниям, вылечат полностью и сразу.
Стефани кивнула.
Она стояла посреди зала и думала о пожилом мужчине. О посторонних включениях, которые были в костях. О том, что она увидела это — не потому, что умела лечить, просто потому что видела структуру материала, и кость была материалом, и следы инородных включений в них читались четко.
«Материя есть материя», — вспомнила она слова Крас.
* * *
Остаток утра прошёл своим чередом.
На химии они разбирали свойства металлических сплавов — и Стефани, к некоторому удивлению соседей по парте, дважды дополняла объяснения преподавателя примерами из практики, которые тот принимал кивком и делал пометку в журнале.
— Откуда ты знала это? — спросил сосед по парте — светловолосый парень, чьего имени Стефани не помнила, который в начале семестра пересел поближе и с тех пор регулярно смотрел в её конспекты.
— Знала руками, — сказала Стефани, пожав плечами. — Теперь знаю словами.
На истории — длинная лекция о войнах магических домов три тысячи лет назад, в которой Стефани записывала методично и думала о том, что войны магических домов закончились, а металл, который делали для тех войн, до сих пор лежит в некоторых музеях. Она это знала — в Айнбруке был небольшой местный музей, и там был меч, которому было больше двух тысяч лет. Она смотрела на него в детстве с тем особым чувством, которое бывает, когда видишь работу великолепного мастера через тысячелетие.
На травоведении Мирна Олдт рассказывала о применении зверобоя в составах для заживления ран — и Стефани думала об амулете, и о ольховой коре, и о четырёх страницах в блокноте, которые она ещё не успела толком применить. Поле занятий, Мирна передала ей книгу про старинные сплавы, как и обещала. Стефани долго ее благодарила, радостно листая страницы.
За обедом Дара говорила без остановки про утренний урок — про то, как Томас поставил мат в пять ходов, и про клетку Эрика, и про то, что Стефани нашла метастазы у незнакомого человека просто посмотрев на него.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила Дара.
— Увидела изменения в костной структуре, — сказала Стефани.
— Ты, возможно, спасла ему жизнь, ведь не зная о всех метастазах, лекари могли упустить опасную для жизни.
Стефани посмотрела на свою тарелку.
— Я ничего не лечила, — сказала она.
— Ты указала на их наличие. — Дара смотрела на неё серьёзно. — Это тоже много. Очень много
Стефани думала об этом.
«Указала на их наличие. Может, и так.»
Она доела, убрала поднос, открыла блокнот и написала: «Посторонние включения в костной ткани при метастазах — видны как инородные включения в кристаллической структуре. Мягкие ткани — не вижу. Хотя, по идее, это тоже материал. Надо уточнить».
Потом отдельно: «Бракованный сплав с лишним свинцом — выяснить, откуда образец. Кто такое выпускает и сообщить в гильдию кузнецов».
Подчеркнула второе дважды.
* * *
После обеда её нашёл Граус, когда она шла на дисциплинарную комиссию.
Смотритель хозяйственного корпуса шёл через двор с видом человека, у которого есть конкретное задание и который намерен его выполнить. Увидев Стефани — остановился.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Хорошо, что я вас нашёл. У нас проблема.
— Какая?
— Второй шпиль. — Граус поморщился. — Студент третьего курса, маг огня. Расплавил секцию перил — случайно, говорит. Сейчас там дыра метра три, я не мерял. — Он посмотрел на неё. — Ректор спрашивал, нельзя ли быстро заменить. Кузнец из города приедет только через неделю. А перила там — для безопасности, не для красоты.
Стефани посмотрела на него.
— Три метра? — переспросила она.
— Может и больше, — сказал Граус. — Может, чуть меньше. Я не замерял, а на глаз сложно сказать.
— Какой металл был?
— Кованое железо, — сказал Граус. — Старое. Лет сто пятьдесят назад делали.
— Я посмотрю. — Стефани уже думала о металле, о форме, о том, что нужно. — А что с дисциплинарной комиссией?
— Вы готовы начать сегодня? — Граус смотрел на неё с выражением человека, которого одновременно устраивает и удивляет ответ.
— Да, — сказала Стефани. — Если материала хватит — начну. — Пауза. — У вас на складе есть прокатный металл?
— Есть несколько прутков.
— Пусть принесут в кузницу. Катки я уже починила и установила на механизм — наконец их опробую.
Граус смотрел на неё.
— Вы понимаете, что старые перила были исторической ценностью?
— Значит, новые должны быть не хуже, — пожала плечами Стефани. — Иначе зачем браться?
Граус помолчал.
— Хорошо, — сказал он.
* * *
Второй шпиль стоял на северной стороне академии.
Стефани поднялась по узкой лестнице на площадку — там, где раньше шли перила, теперь был обрыв, на котором висели сигнальные ленты и у него стоял охранник. Оплавленный металл лёг неровным наростом у основания, часть упала вниз — её уже убрали. Осталась секция слева и секция справа, каждая длиной около метра, — и между ними пять метров пустоты над двором академии.
Она смотрела на сохранившиеся секции.
Старая работа. Хорошая старая работа — кованое железо, витые прутья в определённом ритме, поручень с простым, но правильным профилем, стойки с расширением у основания. Кто-то сто пятьдесят лет назад знал, что делал.
Она смотрела долго.
Потом достала блокнот. Зарисовала — ритм прутьев, профиль поручня, форму стоек. Потом измерила линейкой, которую взяла с собой из мастерской, — шаг между прутьями, толщину, высоту.
Потом спустилась.
* * *
В кузнице Граус с помощниками уже сложил металл — десяток длинных прутков разной толщины. Стефани осмотрела. Потрогала.
Хороший металл. Не отличный, но хороший — однородный, без крупных включений. Для перил — более чем достаточно.
Катки стояли у стены на специальном станке — оба, починенный и рабочий. Она подошла, проверила механизм, проверила натяжение. Каток держал шов нормально — лучше, чем она ожидала.
— Начнём, — сказала она сама себе.
Горн разгорелся быстро — холодный воздух давал хорошую тягу. Первый пруток она заложила, дала разогреться. Пока грелся — разметила форму на полу мелом, прямо на каменных плитах: вот где стойки, вот шаг прутьев, вот длина секций.
Потом начала.
Стойки — сначала. Основание с расширением требовало проковки под правильным углом, и Стефани делала это методично, часть за частью, сверяясь с зарисовкой. Металл был послушным — хороший металл всегда послушный, если работать с ним правильно.
Она катала прутья через механизм с отремонтированным катком.
Это было хорошо.
Не просто «работает» — хорошо, именно так, как должно быть. Каток шёл ровно, ход был ровным, без рывков, металл выходил с той толщиной, которую она задала зазором катков. Семь лет она работала без катков — только молот и наковальня, только ручная проковка. Теперь она смогла попробовать работу с катками. Это был другой опыт: быстрее, ровнее, и прокат давал поверхность, которую молотом не получить с такой точностью.
— Вот оно как, — сказала она. — Это красиво.
Прутья для решётки шли один за другим — ровные, с правильным сечением. Она гнула их по форме, сверялась с чертежом, проверяла по образцу со старой секции. Ритм должен был совпасть — не примерно, а точно.
Совпадал.
К вечеру первая секция была готова.
Стефани положила её рядом с куском оплавленной старой — они шли в плечо к плечу, и разница была. Не в качестве — в характере. Старая была той, которую делали сто пятьдесят лет назад с той техникой и теми инструментами. Новая была точнее, с более ровным прокатом, с чуть другой геометрией витья — потому что у неё был каток, которого тогда не было.
Но ритм прутьев совпадал. Профиль поручня совпадал. Пропорции совпадали.
Граус пришёл в восемь вечера — посмотреть, как идут дела и сообщить о решении комиссии.
Встал в дверях.
Стефани работала над второй секцией — поручень, последний элемент. Она не обернулась — только сказала:
— Завтра утром подниму. Вечером можно ставить, только сварку надо будет подготовить.
Граус молчал.
— Граус?
— Смотрю, — сказал он.
Она обернулась.
Он стоял и смотрел на первую готовую секцию — ту, что лежала рядом со старой. Смотрел долго, с тем выражением, которое Стефани уже знала: человек, который не ждал того, что увидел.
— Вы сделали её под старый образец, — сказал он.
— Да. Сто пятьдесят лет перилам. Новые должны выглядеть как часть прежних, а не как замена.
— Она лучше старой, — сказал Граус медленно. — Но выглядит как её продолжение.
— Так и должно быть. Иначе я не мастер.
Граус помолчал.
— Комиссия прошла — сказал он, словно ничего особенного не произошло.
— И что решили?
— Вас решили не наказывать, взяв во внимание вашу работу по ремонту перил. Решили указать как общественно полезные работы. Парня исключили и отправили под стражу. Так что больше вы его не увидите.
— Ну и отлично. Надеюсь, другие девочки в порядке?
Он молча кивнул, издав звук, похожий на «угу» и «ага» одновременно, смотря как она работает. Потом развернулся и пошёл. У двери остановился.
— Я скажу ректору, что к завтрашнему вечеру будет готово, — сказал он.
— Скажите, что к обеду, — ответила Стефани, состроив глазки. — Но если с утра мне не помогут поднять конструкции и начать монтаж. Всё же я девочка, такие тяжести в одиночку таскать неудобно.
Граус вышел, прикрыв смешок рукой.
Стефани вернулась к поручню.
Горн гудел ровно. Металл был податливым и послушным. Катки стояли у стены — использованные, с тонким слоем окалины на рабочей поверхности, как и должно быть у инструмента, который поработал.
За окном академия жила своим вечерним ритмом. Где-то смеялись. Где-то быстро шли по улице. Кто-то занимался вечерней зарядкой.
В библиотечном корпусе, как всегда, горел свет.
Стефани работала.
Пять метров перил для второго шпиля академии, которой было триста восемьдесят лет.
Хорошая работа. Хороший день.
Уже неделю взрослые собирались вечером на лавках у дома и шёпотом что-то обсуждали, качали головами и смотрели в сторону соседней пятиэтажки. Лица у них были серьёзные, бабушки прижимали платочки ко рту и качали головами.
Марина и Алёша сидели и смотрели в окно: отсюда было видно тот самый дом. Ничего особенного они не видели: дом как дом. А что там говорили взрослые, услышать не было никакой возможности. Взрослые сразу замолкали, когда рядом появлялись дети.
Пришёл старший брат Оли.
— Что вы тут сидите, как мыши? — спросил он, заглянув в комнату.
— Вадь, а про что они там говорят? — Алёша показал в сторону лавок с соседками.
— Они? Про покойника.
Алёша и Оля в ужасе смотрели на Вадима. Покойник?
Наверное, многие дети боятся покойников. Боялись и Алёша с Олей.
Алёша, может, и не так боялся. Он никогда не говорил, что боялся. Это Оля так решила.
А сама Оля даже смотреть на покойника боялась до трясучки. Лица у мертвецов были странные, не как у живых, острые лица. Жёлтые.
Боялась звука похоронной музыки. Сердце ускорялось внезапно, становилось тяжело дышать, и Оля старалась убежать подальше в комнаты, чтоб не слышать и даже случайно в окно не увидеть гроб и покойника. Если похоронная процессия заставала Олю на улице, она не знала, куда бежать, бледнела, и до боли в пальцах сжимала кулаки. Вдохнуть было почти невозможно — спазм сжимал горло.
В их поселке на похоронах играли одни и те же музыканты, они шли за гробом, и их медный инструмент блестел на солнце, звуки были натужные, трудные, как будто музыканты тоже умирают и дудят из последних сил.
Оля боялась даже крышки гроба в подъезде.
Боялась запаха покойников. Этот запах появлялся вместе с крышкой в подъезде и не пропадал, даже когда крышку уносили.
— Я боюсь, — сказала Оля.
— Эх ты, девчонка! — махнула на неё рукой брат, — Вот Алёша не боится, да?
Алёша кивнул, но по бледному лицу был видно — боится!
— И правильно, — продолжал брат, — тем более, что и покойника пока никакого нет. Говорят, что пахнет покойником.
— Где? — обмирая от ужаса, спросила Оля.
Ей надо знать, где. Она туда ходить не будет. Она может даже месяц дома просидеть, лишь бы не встречаться с покойником.
— Да в соседнем доме, на пятом этаже, вон в той квартире, — брат показал на соседнюю пятиэтажку.
— Слева? — спросил Алёша.
— Да, слева.
— Там Чириковы живут, — сказал Алёша. — Папа говорит, что их дядя Женя уже неделю на работе не появлялся.
Оля всё ещё переживала, что где-то есть покойник, старалась успокоить разбушевавшееся сердце.
— Ага, точно-точно, так и говорят. Твоя мама… — Вадим ткнул в Алёшу пальцем, — сказала, будто бы там, в квартире уже давно не появлялись люди, и соседи чувствуют запах, и даже вызвали милицию.
Оля с Алёшой смотрели на окна пятого этажа соседнего дома. Там, за окнами, жил кошмар…
— Пошли, посмотрим, — потянул Алёша Олю. — Не бойся, я же с тобой.
Они вышли из подъезда.
Люди собирались у соседнего дома, где была страшная квартира.
— Я не пойду туда, — сказала Оля. — Я тут посижу.
Она осталась на детской площадке, а Алёша побежал к взрослым. Но скоро вернулся.
— Нас оттуда прогоняют. Но я всё равно подслушал! — Алёша сделал большие глаза и зашептал Оле на ухо тревожные новости:
— Там уже милиция. Они дверь ломают…
Другие дети тоже бегали от толпы к детской площадке и приносили новости. Оля не бегала, просто слушала. Ей не было любопытно. Ей было страшно, потому что она услышала про покойника. «Повесился…» Это слово витало в воздухе и означало что-то особенно страшное. И она ушла домой.
А потом домой пришла мама и стала шептаться с отцом, Оля услышала только, что дверь вскрыли. Догадалась, какую дверь. Мама опять ушла из дома — ТУДА. Оля выглянула в окно: ей было видно только толпу в соседнего дома. Но ничего не было слышно. И хорошо!
Было невыносимо знать, что смерть в соседнем доме, смерть необычная («Повесился…»), что она реальна, что она притянула всех, и если Оля спрячется и не проследит — она не будет знать, КАК смерть находит всех. Это казалось важным. Смертельно важным. И она следила. И видела, как волновалась толпа, когда выносили тело, как зажимали носы платками, как отходили и качали головами.
Похорон этого человека Оля не запомнила. А разговаривали об этом ещё очень долго. И соседи на лавке у подъезда. И Алёша, и папа с мамой. Говорили полушёпотом, оглядываясь, словно кто-то подслушивал. Оля тоже оглядывалась. Но в разговорах не участвовала. Она хотела всё забыть. А ещё лучше, если бы того дня вообще не было. Никогда.
Туманность находится примерно в 1000 световых лет от нас в созвездии Лебедя. В центре туманности находится звезда, скрытая плотным облаком пыли, как желток внутри темного непрозрачного белка. Только телескоп Хаббл способен показать такие четкие детали, которые помогают понять, как образовалась эта структура.
Это первая, самая молодая и самая близкая к нам предпланетарная туманность из всех обнаруженных. Предпланетарная туманность — это стадия, предшествующая планетарной туманности, которая образуется из газа и пыли, выброшенных умирающей звездой, похожей на наше Солнце. Название немного обманчиво, так как планетарные туманности не имеют отношения к планетам.
В центре изображения видно непрозрачное овальное облако серого газа, расположенное между условными 1 и 7 часами на циферблате, которое скрывает звезду.
Два мощных луча света от звезды вырываются через большие отверстия по бокам облака, образуя узкие конусы, направленные к 10 и 4 часам.
Центральное облако окружено тонкими концентрическими оболочками газа, которые освещаются светом звезды. Эти оболочки дополнительно светятся там, где на них попадают два луча. Вокруг туманности на черном фоне видна группа более мелких звезд с характерными крестообразными лучами. Космический телескоп Хаббл показал Туманность Яйцо с беспрецедентной четкостью. Эта структура из газа и пыли образовалась после смерти звезды, похожей на Солнце. Новые наблюдения были сделаны камерой Wide Field Camera 3 телескопа Хаббл.
Туманность Яйцо дает редкую возможность проверить теории эволюции звезд на последних этапах их жизни. На этой ранней стадии туманность светится, отражая свет центральной звезды, который прорывается через полярное отверстие в окружающую пыль. Этот свет исходит от диска пыли, который был выброшен с поверхности звезды всего несколько сотен лет назад. Два луча от умирающей звезды освещают быстро движущиеся полярные доли, которые пронзают серию более медленных и старых концентрических дуг. Их форма и движение указывают на гравитационное взаимодействие с одной или несколькими скрытыми звездами-компаньонами, которые глубоко скрыты внутри плотного диска звездной пыли.
Звезды, подобные нашему Солнцу, сбрасывают свои внешние слои, когда у них заканчивается топливо из водорода и гелия. Оставшееся ядро становится таким горячим, что ионизирует окружающий газ, создавая светящиеся оболочки, которые мы видим в планетарных туманностях, таких как Туманность Улитка, Туманность Кольцо и Туманность Бабочка. Однако компактная Туманность Яйцо все еще находится в короткой переходной фазе, известной как предпланетарная фаза, которая длится всего несколько тысяч лет. Это делает ее идеальным объектом для изучения процесса выброса вещества, пока все доказательства еще свежи.
Симметричные структуры, запечатленные телескопом Хаббл, слишком упорядочены, чтобы быть результатом взрыва, такого как сверхновая. Скорее всего, дуги, доли и центральное пылевое облако возникли в результате серии скоординированных, но пока плохо понятых событий выброса вещества в богатом углеродом ядре умирающей звезды. Стареющие звезды, подобные этой, создали и выбросили пыль, которая в конечном итоге дала начало будущим звездным системам, включая нашу собственную Солнечную систему, из которой 4,5 миллиарда лет позже сформировались Земля и другие каменистые планеты.
Я тут вспомнила, что есть у меня видео танца лягуха)
Заодно открою вам секрет: не все игрушки сразу попадают на полки в магазин, я сначала ими сама балуюсь)
Кто же у нас ещё в строю?
Рывок к финишной черте, товарищи! Поднажмём!
Придумал новую технику рисования (наверное, кто-то ей даже пользуется, но я придумал сам).
Берёшь маленький холст и рисуешь пятнами просто намечая кто где и как. Создаёшь таким образом композицию. А потом увеличиваешь холст и уточняешь некоторые детали
ну тут мне сложно чё либо сказать. надо думать.
вполне похоже на правду :D
а точки у нас такие разбросаны по городу))
я тоже) правда картошечку с опятами)