Всё началось с вопроса «что ты возьмёшь».
Казалось бы, простой вопрос. Стефани умела собираться — она собралась в академию за полчаса, методично, без лишних слов: нужное в сумку, ненужное на место, инструменты отдельно, блокноты сверху. Тридцать минут, и всё готово.
Это было другое.
— Вот это платье, — сказала мама, извлекая из шкафа тёмно-зелёное, с серебряной отделкой по вороту.
— Оно тяжёлое, — сказала Стефани.
— Оно правильное. — Мама повесила его на дверцу шкафа и посмотрела критически. — К нему нужна брошь.
— У меня нет броши.
— У меня есть. — Мама уже шла к своему шкафу. — Та, серебряная, с листьями.
Из коридора донёсся голос папы:
— Возьми то синее. Оно ей идёт.
— Синее я уже взяла, — отозвалась мама.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Леон, иди пить чай.
— Я помогаю.
— Ты мешаешь.
Стефани сидела на кровати и смотрела, как мама раскладывает на кровати вещи — одну за другой, с той систематичностью, которая у неё появлялась в серьёзных делах. Тёмно-зелёное. Тёмно-синее — то самое, в котором она ходила на занятия. Белое, которое Стефани носила дважды в жизни и каждый раз боялась его испачкать. Серое, удобное, то самое «для хорошего случая».
— Мама, — сказала Стефани.
— Что?
— Мы едем на три дня.
— На пять.
— На пять. Зачем столько?
— Потому что мы не знаем, что там будет. — Мама говорила не останавливаясь, перебирая вещи. — Может быть официальный ужин. Может быть выезд. Может быть просто визит — но ты должна быть готова к любому варианту.
— Я могу взять кузнечную одежду на случай, если...
— Нет, — сказала мама.
— Но если там будет мастерская или...
— Нет.
— Мама.
— Стефания. — Мама повернулась и посмотрела на неё с тем выражением, которое не обсуждалось. — Ты едешь в герцогский дом Лютенберг. Ты будешь просто м... — она сделала паузу, — милой воспитанной леди на светском рауте. Никакой кузнечной одежды. Никаких инструментов. — Пауза. — Ты меня слышишь?
— Слышу, — сказала, надув губы, Стефани.
— Хорошо, — сказала мама и вернулась к вещам.
Из коридора снова донёсся папа:
— А молот она берёт?
— Леон!
— Просто спрашиваю.
— Иди пить чай!
Стефани смотрела в потолок.
(Молот она уже спрятала. Но об этом позже.)
* * *
Укладывание заняло два часа.
Не потому, что вещей было много — потому что каждая вещь требовала решения, а каждое решение требовало обсуждения, а каждое обсуждение приводило к папе, который периодически появлялся в дверях с кружкой чая и комментариями.
— Вот это слишком торжественно, — говорил он про тёмно-зелёное.
— Это в самый раз, — отвечала мама.
— Она будет выглядеть как на коронации.
— Она будет выглядеть достойно.
— Это разные вещи.
— Леон.
— Ухожу, ухожу.
Он уходил. Через пять минут возвращался.
— А серые перчатки взяли?
— Взяли.
— А запасные чулки?
— Леон, я занимаюсь этим тридцать лет.
— Я просто спрашиваю.
— Пей чай.
Стефани наблюдала за этим с тем чувством человека, который видит что-то знакомое и любимое и не хочет, чтобы оно заканчивалось. Мама и папа были такими всегда — мама методична и точна, папа ехидный и при этом внимательный ко всему. Они спорили именно так — без злости, с тем особым ритмом людей, у которых этот разговор происходит не в первый раз и не в последний.
— Мама, — сказала Стефани в какой-то момент.
— Что? — Мама раскладывала блузки.
— Ты сказала «никаких инструментов».
— Да.
— А блокнот можно?
Пауза.
— Блокнот — это не инструмент, — сказала мама. — Блокнот можно.
— А карандаши?
— Карандаши можно.
— А линейка?
Мама посмотрела на неё.
— Линейка — это почти инструмент.
— Линейка — это измерительный прибор, — сказала Стефани. — Совсем другое.
— Одну, — сказала мама. — Маленькую.
Стефани кивнула и пошла за линейкой.
* * *
Шапку с медвежьими ушками она упаковала первой — ещё до того, как мама начала раскладывать вещи. Просто положила в дорожную сумку, аккуратно, в отдельный мешочек, чтобы не мялась.
Молот она положила потом.
Малый кузнечный молоток — тот самый, которым делала амулет для Мирны Олдт, которым работала по тонким деталям. Небольшой. Лёгкий. Помещался в ладони. Она завернула его в шапку — аккуратно, так, чтобы металл не стучал — и убрала обратно в мешочек.
Шапка с медвежьими ушками и молот внутри.
Мама сказала «никаких инструментов».
Мама не уточнила насчёт вещей для сна.
(Это была, строго говоря, техническая правда. Стефани признавала, что технически это была не вся правда. Но технически — правда.)
* * *
Карета пришла утром.
Стефани стояла у окна и смотрела на неё, пока папа выносил сумки.
Это была не обычная карета.
Обычная карета — это лошади, деревянный корпус, кожаные рессоры, кучер на козлах. Эта была другой. Корпус — лакированный, тёмно-зелёный с серебряными вставками, цвета дома Лютенберг, массивный и при этом элегантный. Колёса большие, с металлическими спицами, с тем особым устройством подвески, которое Стефани не видела раньше, но сразу поняла — пружинная система, рассчитанная на плавный ход.
Спереди — место для водителя, с рулём. Настоящим рулём — колесо на оси, как она видела в описаниях в книге про старинные механизмы. Не поводья, а руль.
Сзади, между пассажирами и водителем — котёл. Небольшой, медный, встроенный центр кареты, с трубой для сброса пара и несколькими вентилями.
Рядом с котлом стоял маг огня — пожилой мужчина в дорожном плаще с эмблемой дома Лютенберг, с тем видом человека, который делал это много раз и не считал чем-то особенным.
— Доброе утро, — сказал он папе. — Я Отто. Буду вас сопровождать.
— Леон Фламберг, — сказал папа. — Сколько времени до Айнвальда?
— Мы проедем два города, Зейнхорн и Вальден, так что — около двух дней. — Отто посмотрел на небо. — Погода хорошая. Если не задерживаться — к вечеру второго дня будем на месте.
Стефани уже шла к карете.
— Стефани, — сказал папа, зная повадки дочки.
— Просто смотрю, — сказала она, не останавливаясь.
Она обошла карету вокруг. Постучала по колесу — металл, хороший, плотный. Посмотрела на подвеску — пружины стальные, с правильным натяжением. Заглянула под днище — ось цельная, без видимых дефектов.
Потом подошла к котлу.
Отто наблюдал за ней с профессиональным интересом.
— Как давление держит? — спросила Стефани.
Отто моргнул.
— Хорошо держит, — сказал он. — Я прогреваю каждые три часа, довожу до рабочей температуры. Потом — само идёт.
— Клапан предохранительный где?
— Вот. — Отто показал.
— Хороший. — Она осмотрела. — Двойной?
— Двойной, — подтвердил Отто. — После того как один раз не сработал одинарный — герцог приказал ставить двойные на все кареты.
— Правильно приказал.
Отто посмотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, встретивших неожиданного собеседника.
— Вы мастер? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани.
— Хорошая школа у вас, — сказал Отто. — Мало кто смотрит на предохранительные клапаны.
— Моя подруга, Дара Солнечная, лопнула котёл с одинарным клапаном, — сказала Стефани. — Я теперь всегда смотрю.
Отто засмеялся — коротко, но искренне.
Папа стоял рядом с видом человека, который не удивлён, но признателен, что хоть кто-то разделяет интерес его дочери.
— Садимся? — спросил он.
— Садимся, — согласилась Стефани.
Она достала блокнот ещё до того, как карета тронулась.
Первые полчаса она рисовала.
Не пейзажи — механизм. Схема кареты, вид сверху и вид сбоку, с подписями: вот котёл, вот передача усилия на колёса, вот рулевое колесо, вот подвеска. Она рисовала и думала о том, как это работает — как давление пара превращается в движение, как движение передаётся через ось к колёсам, как руль управляет направлением.
Это было интересно.
Стрекоза, — подумала она. — Томас с Эриком пытались сделать летательный аппарат с паровым котлом и забыли посчитать вес котла. А здесь котёл — часть конструкции, он в середине, он уравновешивает карету. Вес не враг, вес — это баланс, если его правильно распределить.
Она нарисовала стрелку и написала: «Котёл = балласт + двигатель. Распределение веса намеренное?»
Потом подумала и написала ниже: «Спросить у Отто».
Потом посмотрела в окно.
За окном шли осенние поля — те же, что она видела из дилижанса два месяца назад, только теперь с другой стороны. Деревья голые. Небо серое, плотное, то самое ноябрьское небо, которое отличается от октябрьского тем, что октябрьское ещё думает, а ноябрьское уже решило.
— Вот это поместье, — сказал папа, указывая в окно, — принадлежит семье Кайнер. Это дальние родственники по линии твоей бабушки по материнской стороне. Троюродные, кажется.
— Хорошие люди? — спросила Стефани для приличия.
— Средние, — сказал папа. — Дядя Фридрих пьёт немного, но управляет поместьем неплохо. Его жена — из Эскарров, маг земли, умная женщина.
— Угу, — сказала Стефани и вернулась к блокноту.
— А вон там, — сказала мама, указав в другую сторону, — начинаются земли виконта Нейссера. Это уже по папиной линии, пятая степень родства. Он служил при дворе герцога Морвейна, сейчас на пенсии.
— Понятно, — сказала Стефани.
Она нарисовала ещё одну деталь схемы — крепление оси к раме. Интересное крепление, с двойным кронштейном. Она бы сделала иначе — одинарный, но усиленный, меньше точек соединения означает меньше точек усиления.
— Стефани, — сказала мама.
— Слушаю.
— Ты слушаешь?
— Да. Виконт Нейссер, пятая степень родства, служил у Морвейна, теперь на пенсии.
Пауза.
— Хорошо, — сказала мама, немного удивлённо.
Стефани умела слушать вполуха. Это был навык, развитый еще в школе — когда в голове мысли о кузнице и способах ковки, учишься слышать то, что происходить вокруг.
К полудню она закончила схему кареты и начала думать о шестерёнках.
Передаточное число. Двадцать два градуса. Два опорных подшипника. Инструментальная северная сталь у Веерта.
Она нарисовала шестерню — ту самую, ведущую, с правильным углом зубьев. Потом ведомую. Потом ось между ними. Потом написала рядом вопрос: «Если шестерня не круглая, а эллиптическая — скорость передачи будет нелинейной. Это можно использовать для нарастающего усилия».
Это была новая мысль.
Она смотрела на неё.
Нелинейная передача усилия. Как будто пружина с переменной жёсткостью. Медленно в начале, быстро в конце. Это можно применить для...
— Вот этот город, — сказал папа, — это Зейнхорн. Мы не остановимся, но проедем через центр.
Стефани посмотрела в окно.
Зейнхорн был небольшим — чуть больше Айнбрука, с той же плотной застройкой, с той же центральной площадью, на которой сейчас стояли остатки праздничных прилавков — Оврин везде праздновали в одно время.
— Зейнхорн управляется бароном Вессом, — сказал папа. — Это по маминой линии, седьмая степень. Его отец был другом твоего деда Альрика.
— Они до сих пор дружат? — спросила Стефани.
— Барон умер три года назад, — сказал папа. — Его сын — другой человек. Более осторожный.
— Осторожный — это хорошо?
— Осторожный — это зависит от того, осторожный по отношению к кому.
Стефани кивнула и записала в блокнот: «Барон Весс — Зейнхорн. Папа дружил с Альриком. Сын — осторожный».
Потом посмотрела на запись.
Потом написала рядом: «Зачем я это записываю? Это политика. Политика скучная».
Потом зачеркнула второе.
Потом подумала и написало заново.
После Зейнхорна карета пошла по дороге вдоль реки — широкой, тёмной, той, что в ноябре выглядела как что-то серьёзное и медлительное. Деревья по берегам стояли почти голыми, только кое-где держались последние листья — бурые, скрученные, упрямые.
Стефани смотрела на реку.
Потом взяла блокнот.
Написала:
«Молот высек искры,
Заготовка на наковальне.
Руки кузнеца быстры…»
Остановилась.
Это была третья строчка. Дальше нужна была последнЯя, четвертая строчка, и она должна была рифмоваться. Желательно — со словом «наковальня».
Стефани думала.
«Наковальня» — «спальня». Нет.
«Наковальня» — «вальня». Это не слово.
«Наковальня» — «скандальня». Тоже не слово, но ближе к реальности.
Она смотрела на строчку.
— Что пишешь? — спросил папа.
— Ничего, — сказала Стефани и закрыла блокнот.
Папа посмотрел на неё с тем видом человека, который понимает больше, чем говорит, и решает не говорить.
Стефани смотрела в окно.
«Наковальня», — думала она. — Почему нет нормальных рифм к техническим словам.
Потом она заметила, что пол у правой двери кареты крепился на четырёх болтах, и два из них выглядели немного свободнее, чем должны были. Она потянулась к ним — просто посмотреть, просто пальцем проверить натяжение.
От мамы донёсся лёгкий кашель.
Стефани подняла взгляд.
Мама смотрела на неё.
Молча.
С тем выражением, которое не требовало слов.
Стефани убрала руку.
Откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно.
За окном была дорога, река и ноябрьское небо.
Два болта свободные, — думала она. — Это нужно сказать Отто. Не сейчас. Позже. Когда мама не смотрит.
Второй город — Вальден — они проехали к вечеру.
Вальден был другим — выше, темнее, с узкими улицами и высокими домами, с той плотностью застройки, которая бывает у городов, выросших вверх, когда расти в стороны было некуда. На улицах горели фонари — масляные, с маленькими стёклами, дающими жёлтый тёплый свет.
— Вальден — торговый город, — говорила мама. — Здесь пересекаются три торговых пути. Управляет виконт Тарн — это уже по папиной линии, четвёртая степень родства.
— По папиной линии это Фламберги? — уточнила Стефани.
— Нет, это дальние родственники по линии твоей бабушки по отцовской линии. — Мама говорила терпеливо, с той методичностью, которая появлялась у неё, когда она объясняла что-то важное. — У твоего отца тоже большая семья.
— У меня очень большая семья, — сказала Стефани.
— Да.
— И я не знаю почти никого из них.
— Именно поэтому мы едем к дедушке, — сказала мама.
Стефани посмотрела на папу.
Папа смотрел в окно с видом человека, который мог бы что-то сказать, но решил не говорить.
— Папа, — сказала Стефани.
— Что?
— Ты со своей семьёй общаешься?
— С некоторыми, — сказал папа. — С теми, которые нормальные. — Пауза. — Дядя Клас, ты его помнишь, приезжает периодически на Оврин. Тётя Вийке пишет письма. Остальные — по необходимости.
— А у мамы?
— У мамы сложнее, — сказал папа.
— Леон, — сказала мама.
— Это правда.
— Это не тема для кареты.
Они замолчали.
Стефани смотрела в окно на Вальден — на узкие улицы, на жёлтые фонари, на высокие дома, в некоторых окнах которых горел свет. Где-то за ужином сидели люди, которые были её родственниками в четвёртой или пятой степени, и они не знали о ней ничего, и она о них — тоже.
«Большая семья, — думала она. — Это как большой механизм. Много деталей. Некоторые работают хорошо. Некоторые — плохо. Некоторые нужно проверить, чтобы знать наверняка.»
Третий город был маленьким.
Даже не город — большая деревня, с постоялым двором, с несколькими лавками и с рынком, который работал даже в ноябре — небольшим, с десятком прилавков, но работал.
Стефани увидела его через окно кареты — и что-то в ней сразу сказало: «вот».
— Папа, — сказала она.
— Что?
— Можно остановиться?
— Нам не нужно останавливаться, — сказал папа. — Мы едем по графику.
— Там рынок.
— Я вижу.
— Пожалуйста.
Папа посмотрел на неё. Потом на маму.
Мама смотрела в окно с выражением человека, который видит, куда это ведёт, и принимает это.
— Отто, — сказал папа в специальную переговорную трубку на передней перегородке. — Останови здесь.
Карета остановилась.
Рынок пах так, как пахнут провинциальные рынки — едой, скотиной, сырой землёй и немного — деревом и металлом. Стефани шла между прилавками и смотрела. Здесь торговали всем: последними осенними овощами , мочёными яблоками в бочках, верёвками, гвоздями, тканью, мёдом.
И мишками.
Он стоял на прилавке у пожилой женщины, которая продавала мягкие игрушки — несколько маленьких, одна средняя и он.
Огромный.
Размером — примерно с Стефани. Тёмно-коричневый, плюшевый, с большими круглыми ушами и маленькими чёрными глазами-пуговицами. Выражение у него было то самое — невозмутимое медвежье спокойствие.
Стефани остановилась перед прилавком.
Смотрела на медведя.
Медведь смотрел в ответ.
— Папа, — сказала она.
Папа подошёл. Посмотрел на медведя. Потом на Стефани.
— Нет, — сказал он.
— Я его хочу.
— Ты восемнадцатилетний мастер-кузнец, едущий на представление к герцогскому дому.
— Я знаю.
— И ты хочешь плюшевого медведя размером с тебя.
— Да.
Папа смотрел на неё.
— Это глупо, — сказала Стефани. — Я знаю, что это глупо. И по-детски. — Она смотрела на медведя. — Но я его хочу.
Папа молчал секунду.
Потом повернулся к женщине за прилавком.
— Сколько? — спросил он.
Женщина назвала цену.
Папа заплатил без торга.
Стефани взяла медведя. Он был тяжёлым — плотный, хорошо набитый — и мягким, и пах немного деревом и немного шерстью. Она держала его обеими руками — он был почти с неё ростом, и держать его было как держать что-то большое и бесформенное, что не помещается нормально.
— Спасибо, — сказала она папе.
— Это глупо, — засмеялся папа. — Как ты его в карете повезёшь?
— На коленях.
—Вы не поместитесь.
— Поместимся. Я компактная и сяду ему на колени.
Папа смотрел на неё с тем выражением, которое означало «спорить бесполезно» — и при этом был доволен. Она это видела, даже если он не показывал.
Они вернулись к карете.
Мама стояла у кареты и смотрела на них. Потом на медведя.
— Леон, — сказала она.
— Это она захотела, — сказал папа.
— Это огромный медведь.
— Я вижу.
— Куда мы его...
— На колени, — сказал папа. — Она говорит, что поместится у него на коленях. Если у него есть колени.
Мама смотрела на Стефани. На медведя. Снова на Стефани.
Потом что-то в её лице изменилось — та особая мамина черта, когда она понимала, что сейчас не нужно быть правой, а нужно быть мамой.
Она улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Садитесь.
Медведь действительно поместился в карете — с некоторым трудом, с переговорами между Стефани и папой о том, кто куда двигается, и с тем финальным результатом, когда Стефани сидела на коленях у медведя и они оба занимали примерно треть всего доступного пространства.
Стефани держала его лапы руками и смотрела в окно.
— Имя ему придумала? — спросил папа через некоторое время.
— Нет ещё.
— Надо придумать.
— Буду думать.
— Можно назвать в честь наковальни, — сказал папа совершенно серьёзно. — Рифмы всё равно нет.
Стефани посмотрела на него.
— Откуда ты знаешь про рифму?
— Я видел твой блокнот, когда ты закрывала.
— Папа!
— Случайно, — сказал папа, сделав честное лицо. — Я случайно увидел слово «наковальня» в четвертой строчке и случайно понял, что дальше ничего нет.
Мама смотрела в окно и делала вид, что не слышит. Но плечи у неё немного тряслись.
— Это было личное, — сказала Стефани.
— Разумеется, — согласился папа, подняв правую руку. — Я ничего не видел.
Карета ехала дальше.
За окном — ноябрьская дорога, поля, редкие деревни. Отто периодически разжигал котёл — мягкий жар шёл от передней перегородки, и в карете было тепло, именно та степень тепла, которая бывает в дороге, когда всё правильно.
Стефани сидела на медведе и смотрела на схему кареты в блокноте.
Два болта у правой двери, — вспомнила она. — Нужно сказать Отто на следующей остановке.
Потом посмотрела на медведя.
Невозмутимые чёрные пуговичные глаза.
— Наковальня, — попробовала она вслух.
Медведь не возразил.
— Нет, — решила Стефани. — Это плохое имя для медведя.
— Наковаль? — предложил папа.
— Леон, — сказала мама из своего угла.
— Я помогаю.
— Ты мешаешь.
— Это семейная традиция, — сказал папа.
Стефани улыбнулась — тихо, про себя.
За окном ноябрь шёл своим чередом.
Впереди было герцогство Айнвальд.
ымммм.... нет.
Она на самом деле оказалась достаточно живучая, даже при том что сильно более простецкая, чем Рублёв. Просто её надо сушить, подвесив ворсом вниз, если так не сделать, то вода затекает и растворяет кл...
это типа рекламка, но чего?