Меня зовут Гррх. Можно просто Гррх — фамилии у троллей не приняты, потому что большинство троллей не доживает до возраста, когда фамилия становится нужна. Я дожил. Это уже кое-что говорит обо мне.
Люди при виде меня делают три вещи: кричат, бегут и роняют что-нибудь ценное. Маги делают четыре: кричат, бегут, роняют посох и потом пишут в академическом журнале статью «К вопросу о примитивном интеллекте тролльего вида». Я эти статьи читал. В последней было семнадцать орфографических ошибок и одна фактическая — автор перепутал базальт с гранитом. Элементарное отличие, если знать геологию. Автор, судя по всему, не знал.
Автором был ректор Академии Магии и Волшебства Дирграйс, досточтимый магистр Умбрус Мраккроу, кавалер Ордена Пылающего Знания и обладатель мантии с золотой вышивкой, которая стоит дороже деревни среднего размера.
Я живу под мостом.
Жил...
Мост снесли в среду.
Я знаю, что в среду, потому что по средам, ранним темным утром, через мост ходил булочник Томас с лотком, и именно его вопль «А куда делся мост?!» разбудил меня в шесть утра. Томас весил примерно столько же, сколько его лоток, и в воде не утонул — просто промок и обиделся. Я его вытащил. Он сказал что-то, что можно принять за «спасибо» и убежал, не оглядываясь. Это был самый содержательный разговор за последние три недели.
Вместо моста была табличка на колышке. Я её прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что решил, что ошибся.
Не ошибся.
«По указу Его Величества и во исполнение Градостроительного Уложения года Семнадцатого, параграф сорок два, пункт «в», строение, не имеющее законного владельца и не состоящее на учёте в Реестре Сооружений Королевства, подлежит сносу как самовольная постройка. Мост снесён. Взамен будет возведён новый, лицензированный, с надлежащим троллем. Приносим извинения за неудобства».
Надлежащим троллем...
Я долго смотрел на эти два слова. Потом подумал: интересно, какой тролль надлежащий? Есть ли у него диплом. Читал ли он Уложение года Семнадцатого — потому что я читал, и там, в пункте «г», чётко сказано, что сооружение, простоявшее более ста пятидесяти лет, автоматически переходит в статус исторического объекта и сносу не подлежит без решения Королевского Совета и личной подписи Его Величества.Я взял табличку, свернул её в трубочку (да, табличка деревянная, но я всё-таки магическое создание. Некоторые мелкие фокусы мне доступны), положил в котомку и пошёл к королю.
До столицы было четыре дня пути. Если верить «Путеводителю по странам и деревням» за позапрошлый год.
Мост я строил сто восемьдесят лет назад из базальта, который сам и тесал, и в замковый камень положил записку с формулой нагрузочного распределения — на случай, если потомки захотят понять, почему он до сих пор стоит.
Стоял... До среды.
Я шёл по дороге и думал об этом дольше, чем следовало бы. Мост — это просто камень. Камень не обижается, когда его сносят. Наверное, и мне не стоило.
Но всё равно мне было как-то нехорошо в районе того места, где у людей находится грудь.
* * *На второй день пути я наткнулся на инквизицию.
Их было семеро, в белых балахонах с красными знаками, и они жгли книги на деревенской площади. Книги горели хорошо — сухие, видимо, хранились в правильных условиях. Я остановился и посмотрел на названия тех, что ещё не успели бросить в огонь. «Натурфилософия камня и металла». «Трактат о движении небесных сфер». «Основы лекарственного травоведения».— Ересь, — сказал главный инквизитор, заметив моё внимание. Он был маленький, розовощёкий, ну прям поросёнок, и очень уверенный в себе — опасное сочетание. — Отойди, чудище. Не мешай священному делу.— Это учебники, — сказал я.— Это соблазн разума, — сказал он. — Разум ведёт к гордыне. Гордыня ведёт к ереси. Ересь ведёт к костру. Логика проста.— Логика есть, — согласился я. — Но с первым шагом проблема. Учебники ведут к знанию. Знание — к пониманию. Понимание — к тому, что люди перестают бояться темноты. Людей, которые не боятся темноты, сложнее убеждать жечь книги.
Инквизитор покраснел. Это у них, кажется, тоже профессиональный навык.— Взять его! — скомандовал он своим шестерым.
Шестеро его коллег посмотрели на меня. Я четыре метра ростом и вешу примерно две телеги с камнем. Шестеро инквизиторов подумали и не сдвинулись с места.
Я собрал книги — те, что ещё не сгорели, — сложил в котомку поверх таблички, вежливо кивнул инквизитору и пошёл дальше. Он что-то кричал мне в спину про анафему. До чего же у него хороший голос, поставленный.
Жаль, что содержание не соответствовало форме.
* * *На третий день дорогу перегородили разбойники.
Их было двенадцать, они вышли из леса с большим энтузиазмом и арбалетами, и главный — рослый, с шрамом через всё лицо — сказал, правда как-то натянуто: «Кошелёк или жизнь», что является классикой жанра, но не отличается оригинальностью.— Кошелька нет, — сказал я. — Жизнь, в общем, имеется, но вам с ней делать нечего.
Шрам посмотрел на мои четыре метра. Посмотрел на арбалеты своих людей. Провёл в уме какие-то расчёты.— А что в котомке?— Книги. Градостроительное Уложение, приказ о сносе моста в трубочке. Травник четырнадцатого века, редкий.
Шрам моргнул.— Травник?— Редкий, — повторил я. — Там глава о лечении ран с нагноением. Судя по вашей щеке, вам бы она пригодилась лет десять назад.
Молчание получилось неловким. Шрам потрогал шрам.— Мы просто... — начал он.— Я знаю, что вы просто. — Я сел на придорожный камень, потому что ноги всё-таки устали. — Расскажите мне лучше, почему двенадцать взрослых мужчин стоят в лесу с арбалетами, угрожая своей жизни троллем, вместо того, чтобы делать что-нибудь полезное.
Это был риторический вопрос, но они ответили. Оказалось — неурожай, налоги, лорд Виттен поднял оброк в третий раз за год, деваться некуда. Обычная история, которую я слышал раз сто за свои триста лет, и она не становилась лучше от повторения.
Я дал им травник почитать до утра, объяснил, какие три параграфа Уложения нарушает лорд Виттен, и велел написать жалобу в Королевский Суд. Они смотрели на меня так, будто я предложил пожаловаться на гравитацию.— Королевский Суд для таких, как мы, не работает, — сказал Шрам.— Работает, если жалоба составлена правильно, — сказал я. — Параграф восемнадцать, пункт «д». Коллективное обращение не менее десяти подписантов. Вас двенадцать.— Мы не умеем писать.
Я вздохнул. Достал из котомки обгоревший по краям лист от натурфилософии — чистая сторона ещё годилась — и написал жалобу сам. Они подписались крестами. Я объяснил, куда нести.
Утром они вернули травник и дали мне хлеба и сыра. Шрам долго смотрел мне вслед — я оглянулся один раз. Не знаю, подали ли они жалобу. Хочется думать, что да. Наверное, это называется оптимизмом. У троллей он встречается редко, и не зря.
* * *К вечеру третьего дня я услышал дракона раньше, чем увидел.
Дракон летел на деревню — небольшой, лет двести, не старше, из горных, судя по окрасу. Молодой и голодный, что является плохим сочетанием в любом виде. Рыцари его уже встретили — двое лежали в поле, живые, но в помятых доспехах, третий пытался перезарядить арбалет дрожащими руками.
Дракон летел низко.
Я взял дубину (я всегда хожу с дубиной, это не агрессия, это просто полезный инструмент) и прикинул угол. Триста лет живёшь рядом с рекой, учишься считать траектории. Бревно, брошенное против течения, чтобы сломать затор. Камень, пущенный в прыжке, чтобы сбить яблоки.
Он шёл достаточно низко над дорогой, намереваясь сжечь рыцаря.
Я бросил дубину.
Дракон упал в поле с таким звуком, как будто с неба свалился очень недовольный холм. Полежал. Поднял голову. Посмотрел на меня с выражением, которое я понял хорошо — примерно так же смотрит любой, кого неожиданно ударили. Не больно, но обидно.— Лети обратно в горы, — сказал я ему. — Здесь тебе делать нечего. Деревня маленькая, овец немного, зимой сюда всё равно никто не ходит. Найди себе пастбище подальше и побольше.
Дракон наклонил голову в недоумении.— Я не шучу, — сказал я, подняв дубину с дороги. — И дубина ещё при мне.
Дракон подумал, расправил крылья и полетел обратно в сторону гор. Не быстро — с достоинством, насколько это возможно после того, как тебя сбили дубиной в воздухе.
Рыцарь с арбалетом подошёл ко мне. Молодой, лет двадцати, забрало поднято, лицо белое.— Ты... — начал он.— Дубина и геометрия, — сказал я. — Ничего сложного.— Ты спас деревню.— Я шёл мимо и сделал очевидное. — Я поднял котомку. — Где у вас тут дорога на столицу?
Он указал. Я пошёл. За спиной долго стояла тишина, потом зашумели — деревенские выходили смотреть на помятых рыцарей и вмятину от дракона в поле. Кто-то кричал что-то радостное. Это был хороший звук. Я нёс его с собой ещё часа два, пока он не истаял.
* * *Столица встретила меня воротами и стражей.
Стража посмотрела на меня. Я посмотрел на стражу.— По делу, — сказал я. — К королю. Градостроительное Уложение, параграф сорок два.
Они пропустили. Не потому что поверили, они всё равно ничего не поняли, — просто никто не хотел выяснять, что будет, если меня не пропустить.
Королевский дворец оказался большим и помпезным, с колоннами, коврами и чиновниками, которые загораживали дорогу профессионально, как будто это их основная обязанность. Меня передавали от одного чиновника к другому шесть раз, каждый объяснял, что приём у Его Величества требует предварительной записи, соответствующего звания, надлежащего вида и рекомендательного письма минимум от двух пэров королевства.
На шестом я достал из котомки Градостроительное Уложение — полное, семьсот страниц, я прихватил его из городской библиотеки ещё лет сорок назад — открыл на нужной странице и положил на стол.— Параграф шестьдесят один, пункт «а», — сказал я. — Любой подданный королевства вправе обратиться к монарху напрямую при наличии имущественного спора с королевской администрацией. Снос моста — имущественный спор. Я подданный королевства. Формально.
Чиновник посмотрел на страницу. Потом на меня. Потом снова на страницу.— Троллей в реестре подданных нет, — сказал он осторожно.— В реестре исключений их тоже нет, — отрезал я.
Меня пропустили.
Тронный зал оказался неожиданно скромным внутри — снаружи колонны обещали больше помпезности. Трон был хороший, старый, явно работа великого мастера. На троне сидел король.
Я остановился.
Король был огром.
Не метафорически — настоящим огром, два с половиной метра, широкие плечи, серовато-зелёная кожа, которую не скроет никакой бархат. Молодой, лет семидесяти, по огрским меркам — почти мальчик. На коленях у него лежала открытая книга. Он её читал и, когда я вошёл, он не сразу поднял голову.
А когда поднял — в глазах было то выражение, которое я привык видеть у людей, оторванных от чтения в неподходящий момент. Лёгкое раздражение. Потом — любопытство.— Тролль, — сказал он. Не вопрос, просто констатация.— Тролль, — подтвердил я. — У меня имущественный спор с королевской администрацией. Параграф шестьдесят один.— Знаю этот параграф, — сказал он. — Садись.
Кресла в зале были не рассчитаны на мои габариты, но у стены стоял каменный постамент от какой-то убранной статуи. Я на него и сел. Король смотрел с тем выражением, которое я за триста лет научился читать хорошо — человек, которому давно не с кем говорить по-настоящему.— Что за спор? — спросил он.
Я достал табличку из котомки, развернул и положил на пол перед троном. Он встал, подошёл, прочитал. Потом сказал слово, которое в тронных залах обычно не говорят, но которое точно соответствовало ситуации.— Они снесли мост по пункту «в», — сказал я, — проигнорировав пункт «г» того же параграфа.— Я вижу, — сказал он. Помолчал. — Мост стоял сто восемьдесят лет?— Да. Я лично строил. Из базальта.
Он смотрел на меня долго — не так, как смотрят люди, когда видят тролля. Иначе. Как смотрят, когда видят что-то неожиданно интересное.— Ты знаешь Уложение наизусть? — спросил он.— Не только его, — сказал я.
Он вернулся к трону, сел, взял книгу, закрыл, отложил. Посмотрел на обложку. Потом на меня.— У меня советников много, — сказал он. — А умных нет. Ты не хочешь остаться? Послужишь сохранению мостов от таких происшествий.
Я подумал о реке. О том, как в ней отражается небо по утрам. О базальтовых плитах, которые сейчас, наверное, лежат где-то в отвале и ни о чём не думают — камень не думает, в отличие от меня.— Мост восстановят? — спросил я.— Завтра же подпишу указ.— Тогда, — сказал я, задумавшись, — в принципе можно поговорить.
Мы говорили до полуночи. Он оказался неплохо образован — для огра, для короля, для кого угодно вообще. Читал то, что читать не принято. Задавал вопросы, на которые не ждал простых ответов. Иногда спорил — неправильно, но честно, что ценнее правоты.
Около полуночи он спросил:— Тебя не смущает, что тебя будут бояться в коридорах?— Меня и раньше боялись, — сказал я. — Под мостом это было менее полезно.
Он усмехнулся. Первый раз за вечер — по-настоящему, не вежливо.— Тогда добро пожаловать на королевскую службу, — сказал он. — Жалование, покои, доступ к библиотеке.— Библиотека важнее, — сказал я.— Знаю, — сказал он. — У меня там восемь тысяч томов и никто их не читает.
Это было, пожалуй, самое печальное, что я услышал за всю дорогу. Включая разбойников.
Я остался.
Мост отстроили через месяц — из известняка, потому что королевские строители не знали, как работать с базальтом. Я написал им инструкцию. Они её не читали. Известняк простоит лет пятьдесят, не больше.
Но это уже чужая проблема. Точнее, ближайшие пятьдесят лет — не моя.
У меня теперь есть восемь тысяч книг и один собеседник, который не убегает.
Для тролля — неплохо.
Есть ли жизнь на Красной планете? Этот вопрос давно будоражит умы не только ученых, но и людей, интересующихся космосом. В нашем распоряжении есть марсоходы, которые годами бороздят поверхность, анализируют грунт и атмосферу, но однозначной оценки обитаемости или необитаемости планеты пока нет.
В 2020 году, незадолго до запуска ровера NASA Perseverance, была организована научная конференция Mars Extant Life, в которой приняли участие астробиологи. Уже тогда они сошлись во мнении, что на Марсе все еще может быть жизнь, но ее следы до сих пор не обнаружены, потому что ищут не там.
Curiosity и Perseverance созданы для работы на поверхности, а жизнь, как считают астробиологи, следует искать глубоко под поверхностью.
Главный враг жизни на Марсе — радиация. У планеты нет сильного магнитного поля, защищающего от космических лучей, а атмосфера слишком разрежена, чтобы задерживать жесткое излучение. На поверхности радиационный фон в десятки раз выше, чем на Земле. Такое излучение быстро разрушает органические молекулы, и без защиты большинство микроорганизмов не смогло бы долго выживать.
Но под поверхностью ситуация меняется. Уже на глубине нескольких метров радиация ослабевает настолько, что становится сопоставимой с земными значениями — марсианский грунт работает как естественный щит.
Если на Марсе когда-то и зародилась жизнь, то для выживания в условиях меняющегося климата она должна была перебраться в подземные убежища — пещеры, разломы, поры глубинных пород — и адаптироваться к жизни в полной темноте.
Второй аргумент в пользу подповерхностной жизни — вода. На поверхности Марса вода не может долго существовать в жидком виде из-за низкого давления и экстремально низкой температуры. Но под поверхностью условия иные.
Например, радарные данные, полученные орбитальными аппаратами, намекают на существование подледных озер под южной полярной шапкой, залегающих на глубине около 1,5 километра. Теоретически там могут сохраняться условия, пригодные для жизни — жидкая вода, защита от радиации и стабильная температура.
В пользу этой гипотезы говорят земные аналоги. В глубоких шахтах и подземных водоемах нашей планеты обитают экстремофилы — микроорганизмы, выживающие без солнечного света и питающиеся химической энергией минералов. Некоторые экосистемы процветают на глубине более трех километров, в полной темноте и изоляции от поверхностной биосферы. Если земная жизнь смогла приспособиться к таким условиям, то почему гипотетической жизни на Марсе не сделать то же самое?
К сожалению, ни Curiosity, ни Perseverance не способны бурить глубоко. Их предел — несколько сантиметров. Для поиска подповерхностной жизни потребуются как минимум марсоходы с инструментами для бурения на несколько метров. А лучше — полноценные буровые установки, способные уйти на несколько километров вглубь.
Такие миссии планируются, но их реализация — дело отдаленного будущего.
Пока же астробиологи довольствуются косвенными данными и строят модели. Несмотря на отсутствие доказательств, вывод однозначен — если на Красной планете есть жизнь, то искать ее нужно глубоко под поверхностью.
Это фрагмент из серии примерно из 20 снимков обратной стороны Луны, сделанных командующим миссией «Артемида II» Ридом Уайзманом
В далёком будущем (через 5.4 миллиарда лет) Солнце сначала раздуется в десятки раз, став красным гигантом, а после сбросит свои внешние слои. В центре останется маленькое (размером с Землю) плотное и очень горячее тело, сформировавшееся из ядра звезды - белый карлик. А сброшенная газовая оболочка будет постепенно расширяться, образуя планетарную туманность.
Планетарные туманности внешне очень разные, об этом говорят их названия: кольцо, кошачий глаз, бабочка, гантель, тухлое яйцо. Может быть, наша будет похожа на туманность "Мыльный пузырь". Вещество этой туманности уже настолько раздулось, потеряв свою плотность, что она едва видима при наблюдениях с Земли и была обнаружена лишь 6 июля 2008 года любителем астрономии Дэйвом Джрасевичем на его фотографиях.
В новой книге 118 страниц, текст начинается с 6, на странице по ~23 строки.
Называйте 2 числа (страница/строка) на новую неделю :)
Молнии и радугу смотреть классно, и правда божественный ))
а если лифт наебнётся - физуха :D
Ого. Да тут конец неожиданно подобрался вплотную к лидеру