Дело Мадам Цитаты. Глава первая. В которой метель приносит гостью, а тишина оказывается зловещей

Метель началась во вторник.

Я отметил это с некоторым удовлетворением — вторники, как известно, теперь имеют обыкновение существовать стабильно, и каждый новый вторник был маленьким личным триумфом. После того как пришлось буквально воскрешать их из небытия, я относился к этому дню недели с особым трепетом. Вторник означал, что время течёт правильно, что Элиас Темпус исправно заводит Городские Часы, что мир на своём месте.

Снег повалил около полудня — сначала робко, отдельными снежинками, а к вечеру превратился в настоящую бурю. Хлопья размером с блюдце кружились в безумном танце, ветер завывал в трубе, словно недовольный призрак, а мир за окнами западного крыла моей библиотеки превратился в сплошную белую мглу.

Я устроился в своём любимом кресле — малиновом бархатном, стёртом до розового в некоторых местах, с подлокотниками, исцарапанными когтями за долгие годы эмоционального чтения. Камин пылал жарко, отбрасывая оранжевые блики на корешки книг. На столике рядом стоял поднос с серебряным чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровой чашкой и — разумеется — хрустальной вазочкой с зефирками.

Розовыми. Только розовыми.

В руках у меня был том Диккенса — "Большие надежды", издание 1861 года, с пожелтевшими страницами и лёгким запахом ванили, который приобретают старые книги. Пип только что встретил странную мисс Хэвишем в её доме-призраке, и я, как всегда, сочувствовал мальчику. Дома с привидениями и эксцентричными женщинами в свадебных платьях никогда не предвещали ничего хорошего.

Я отхлебнул чаю — идеальная температура, как раз начал остывать до того состояния, когда можно пить, не обжигаясь, но ещё достаточно горячий, чтобы согревать. Отправил в рот зефирку. Перевернул страницу.

Где-то далеко ухала сова — обычная, не антропоморфная, просто птица, недовольная погодой. Часы на каминной полке отсчитывали секунды размеренным тиканьем. Огонь потрескивал, выбрасывая искры.

Идеальный вечер для библиотекаря.

За два столетия существования я научился ценить такие вечера. Тишина, книги, чай, метель за окном. Никаких приключений, никаких исчезающих дней недели, никаких путешествий в параллельные миры. Только я, Диккенс и уверенность в том, что завтра утром мир будет таким же, каким был сегодня.

Я допил чай и потянулся к чайнику, чтобы налить ещё.

И замер.

За окном что-то стукнуло.

Не ветка, сорвавшаяся под тяжестью снега. Не ставня, которую сорвало ветром. Стук. Целенаправленный. Настойчивый. Три раза подряд.

Я поднял голову, прислушиваясь. Метель выла. Огонь шипел. Часы тикали.

Снова стук. Три удара. Тук-тук-тук.

Я отложил книгу, аккуратно вложив закладку — варварство загибать уголки страниц — и поправил монокль. Подошёл к окну. Стекло было покрыто узорами изморози, сквозь которые виднелась только белая пелена метели.

Я протёр стекло рукавом плаща — оранжевый шёлк оставил влажный след — и заглянул наружу.

На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидела кошка.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Это была не обычная кошка. Я узнал бы этот серый дымчатый мех, эти очки в тонкой оправе, это строгое библиотечное платье викторианской эпохи где угодно.

— Мадам Цитата?!

Сердце ухнуло вниз. Кошка сидела неподвижно, покрытая снегом и льдом, платье было разорвано в нескольких местах, очки треснуты, а из-за стекла на меня смотрели огромные янтарные глаза, полные отчаяния.

Я рванул к окну, сбивая на ходу вазочку с зефирками — они покатились по полу, но мне было наплевать. Сдёрнул засов, распахнул створку.

Ледяной ветер ворвался в библиотеку с рёвом разъярённого зверя. Снег закружился внутри, залетая на книги, на стол, на пол. Бумаги сорвало со стола — они понеслись по комнате белыми птицами. Пламя в камине вспыхнуло сильнее от притока воздуха.

А мадам Цитата, библиотекарь из Города Между-Часами, существо, состоящее из чужих слов, медленно — очень медленно — наклонилась вперёд и рухнула с подоконника прямо мне в лапы.

Она была холодной.

Не просто холодной — ледяной. Смертельно холодной. Температуры, при которой не выживают. Мех покрыт инеем, который хрустел под пальцами. Лапы безжизненно повисли. Тело было жёстким, словно она уже начала замерзать насмерть.

— Нет-нет-нет, — бормотал я, захлопывая окно свободной лапой. — Держитесь. Держитесь, мадам. Всё будет хорошо. Клянусь всеми библиотеками мира, всё будет хорошо.

Я прижал её к груди — она была такой лёгкой, слишком лёгкой, словно половина её веса осталась там, в метели — и бросился к камину. Упал на колени перед огнём, всё ещё держа её на руках.

Она не шевелилась. Не открывала глаза. Только губы беззвучно шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Дыхание — едва различимое, поверхностное.

— Говори со мной, — я гладил её по голове, пытаясь растереть замёрзшие уши. — Процитируй что-нибудь. Кого угодно. Буцефала, если надо. Только не молчи.

Никакого ответа.

Я осторожно снял с неё очки — одна линза была разбита вдребезги, оправа погнута. Отложил их на стол. Начал стягивать мокрое платье — оно прилипло к меху, пропитанное ледяной водой. Пальцы дрожали. Платье было разорвано в нескольких местах, словно она продиралась сквозь что-то острое.

Сквозь что она шла? Как долго? И главное — зачем?

Я снял свой оранжевый плащ — единственное тёплое, что было под рукой — и завернул её в шёлк. Подвинул ближе к огню, но не вплотную. Резкий перепад температур мог быть опасен, это я знал. Нужно отогревать постепенно.

Её тело дрожало. Мелкая, частая дрожь — хороший знак. Значит, организм ещё борется.

— Вот так, — бормотал я, продолжая растирать лапы, уши, разминать застывшие мышцы. — Борись. Ты существо из слов, а слова не умирают так просто. Они выживают. Передаются. Помнятся.

Дрожь не утихала.

Я вскочил, метнулся на кухню. Вскипятил воду — чайник свистнул истерично. Заварил чай, обычный чёрный, крепкий. Добавил щедрую ложку мёда, щепотку имбиря, каплю бренди из запасов для особых случаев. Это определённо был особый случай.

Вернулся к камину. Мадам Цитата всё ещё дрожала, завёрнутая в оранжевый шёлк. Губы по-прежнему шевелились беззвучно.

Я опустился рядом, приподнял её голову, подставив свою лапу, и поднёс чашку к губам:

— Пей. Медленно. По глоточку. Не торопись.

Она сделала крошечный глоток. Закашлялась — слабо, но это был звук, первый звук с момента, как я нашёл её. Ещё глоток. Кашель. Ещё.

Постепенно дыхание начало выравниваться. Дрожь становилась менее интенсивной.

Я сидел, держа её и чашку, периодически поднося чай к её губам. Огонь грел. Часы тикали — прошло десять минут, двадцать, полчаса. За окном метель бушевала с прежней силой, но здесь, у камина, было тепло и почти безопасно.

Наконец дрожь утихла совсем. Дыхание стало ровным, глубоким. Тело расслабилось.

Мадам Цитата открыла глаза.

Огромные, янтарные, усталые — но живые. Она посмотрела на меня. На камин. На библиотеку вокруг. На чашку в моих лапах.

Губы шевельнулись. Голос прозвучал хрипло, еле слышно, но это был голос:

— «Наверное, нет. Не так, как люди, которые всю жизнь прожили в одном месте. Но мы будем немного дома во многих местах». Джудит Керр, «Когда Гитлер украл розового кролика».

Я выдохнул с таким облегчением, что чуть не уронил чашку.

— Добро пожаловать домой, мадам, — сказал я, и голос предательски дрожал. — Хотя технически это мой дом, но... детали. Сейчас вы дома. В безопасности.

Я помог ей сесть, подложил подушки с дивана. Накрыл пледом — тяжёлым, шерстяным, который обычно использовал для чтения в особо холодные ночи. Налил ещё чаю.

Она пила медленно, обхватив чашку обеими лапами, словно боялась, что её отнимут. Я ждал молча, давая время прийти в себя. Подбросил дров в камин. Собрал разлетевшиеся по комнате бумаги. Закрыл «Большие надежды» — Диккенс подождёт.

Наконец мадам Цитата допила чай. Поставила чашку с тихим звоном. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Что случилось? — спросил я тихо, садясь напротив. — Почему вы здесь? Как вы нашли дорогу через границу миров в такую метель?

Она молчала несколько секунд, подбирая слова. Вернее — цитаты.

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Евангелие от Иоанна, глава первая, стих первый.

Я нахмурился:

— Слово?

Она кивнула.

— «Каждое слово — как ненужное пятно на тишине и небытии». Сэмюэл Беккет.

— Что-то случилось со словами? В Городе Между-Часами?

Ещё один кивок. Медленный. Тяжёлый. Закрытыми глазами.

— «Слово мертво, когда произнесено, говорят одни. А я говорю, оно только начинает жить в тот день». Эмили Дикинсон.

Холодок пробежал по спине, и это не имело ничего общего с открытым окном или метелью.

— Интересно… — я задумался, доставая блокнот и карандаш. Старая привычка библиотекаря — записывать важное. — Ты имеешь ввиду, что слова становятся ничем?

— «By the pricking of my thumbs, something wicked this way comes». Уильям Шекспир, "Макбет", акт четвёртый. — Она открыла глаза и взяв у меня ручку написала. — «Книги пустеют. Люди немеют.»

Я начал писать запасной ручкой, рука двигалась автоматически:

«Слова исчезают. Книги. Речь.»

— С какого момента? — спросил я. — Когда это началось?

— «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле». Анна Ахматова, тысяча девятьсот семнадцатый год. — Она посмотрела мне в глаза. — «Это прекрасно — уничтожать слова. Главный мусор скопился, конечно, в глаголах и прилагательных». Джордж Оруэлл, «Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый».

Она говорила медленно, с паузами, словно каждое слово давалось с трудом.

— «Неужели вам непонятно, что задача новояза — сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным — для него не останется слов». Тоже Оруэлл.

Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.

— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.

Я записывал лихорадочно. Мир без глаголов. Без прилагательных. Язык, рассыпающийся по частям.

— А сейчас? — спросил я, хотя боялся ответа.

— «Новояз — единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается». Всё тот же Оруэлл. — Она дрожала снова, но теперь не от холода. — «Узнала я, как опадают лица, как из-под век выглядывает страх». Ахматова, "Реквием".

Она дрожала снова, но теперь не от холода.

— А книги? — я сжал карандаш так сильно, что он чуть не треснул. — Что с книгами?

Мадам Цитата посмотрела мне прямо в глаза:

— «А я молчу — я тридцать лет молчу. Молчание арктическими льдами стоит вокруг бессчётными ночами». Ахматова, седьмая северная элегия. — Она помолчала и взяв листок написала. — «Страницы становятся пустыми. Белыми. Как будто никогда ничего не было написано».

Я почувствовал, как желудок сжимается. Книги без слов. Пустые страницы. Это было... это было хуже смерти. Хуже забвения. Это было уничтожение самой сути.

— Библиотека Вечной Субботы? — прошептал я.

— «Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — не читать их». Рэй Брэдбери. — Она закрыла глаза, написав еще строчку. — «Мёртвая. Тысячи книг. Все пусты. Я спряталась. Видела это. Видела его».

— Его?

— «У него нет имени. Или слишком много имён. — Почерк Мадам цитаты исказился от страха. — Мы называем его... Пожиратель Слов».

Пожиратель Слов.

Я записал, подчеркнул дважды.

— Что это? Как оно выглядит?

Мадам Цитата обхватила себя лапами:

— «Нечто без формы, тени без цвета, мышцы без силы, жест без движенья». Томас Стернз Элиот, "Полые люди", тысяча девятьсот двадцать пятый год. — Голос дрожал. — «Между идеей и повседневностью, между помыслом и поступком — падает Тень». Тот же Элиот.

Молчание. Только треск огня и вой метели.

— А вы? — я посмотрел на неё. — Почему вы не пострадали?

— «Кроме цитат, нам уже ничего не осталось. Наш язык — система цитат». Хорхе Луис Борхес, "Утопия усталого человека". — Она печально улыбнулась. — «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает». Осип Мандельштам, "Разговор о Данте".

— «Но даже я начинаю забывать». — Она сжала лапы, написав эту строчку. — «Какая боль — искать потерянное слово». Мандельштам.

— Нет, — я схватил её лапу. — Не скоро. Мы что-нибудь придумаем.

— «Мы?» — она подняла бровь, и в этом жесте была тень прежней иронии.

— Разумеется, «мы», — я выпрямился, оранжевый плащ... вернее, его отсутствие напомнило о себе. Плащ был на ней. Я сидел в одной викторианской рубашке. — Вы думали, я позволю какому-то... Пожирателю... уничтожать слова? Книги? Сам язык?

Я встал. Голос повысился сам собой:

— Я библиотекарь, мадам Цитата. Два столетия я храню книги. Оберегаю слова. И если какое-то существо из теней думает, что может просто взять и сожрать содержимое литературы...

Я сжал кулаки.

— ...то оно жестоко, жестоко ошибается.

Мадам Цитата смотрела на меня снизу вверх. Потом, впервые за весь вечер, слабо улыбнулась:

— «Друг познаётся в беде». Квинт Энний, римский поэт, цитируется у Марка Туллия Цицерона в трактате «О дружбе».

— Именно, — я сел обратно, взял блокнот. — Теперь расскажите всё по порядку. Где оно появляется? Когда? Есть ли паттерн? Пострадали ли конкретные книги или случайные? Люди теряют речь одновременно или постепенно?

Она рассказывала и писала. Я записывал и уточнял. Страница за страницей. Каждая деталь. Каждое наблюдение.

Пожиратель появлялся ночью. Всегда ночью. Первым пострадала Библиотека Вечной Субботы — то, что осталось от неё после Дела Украденных Вторников. Потом книжные магазины. Потом частные коллекции. Потом школы.

Люди теряли речь постепенно. Сначала редкие слова. Потом обычные. Некоторые уже не могли говорить вообще.

Морриган пыталась остановить его. Элиас пытался. Все пытались.

Но как остановить то, что не имеет формы? Что питается самой сутью языка?

К тому моменту, как она закончила, часы на камине показывали полночь. Метель всё ещё бушевала. Огонь догорал.

— Почему вы пришли именно ко мне? — спросил я.

Мадам Цитата посмотрела на меня долгим взглядом и написала:

— «Потому что ты вернул вторники. Подружился с Коллекционером. Ты...» — пауза, — «...ты библиотекарь, который помнит. Который записывает. А записанное...» — она коснулась моего блокнота, — «...труднее украсть».

Я посмотрел на исписанные страницы. На свой почерк. На слова, зафиксированные чернилами.

— И что нужно сделать?

— «Вернуться. В Город. Найти Пожирателя. Остановить». — Голос стал тверже. — «Всего прочнее на земле — печаль, и долговечней — царственное слово». Ахматова.

За окном что-то грохнуло — ветка, сорванная ветром. Или что-то ещё.

Я посмотрел на свою библиотеку. На тысячи томов на полках. На слова, записанные столетия назад. На наследие, хранящееся здесь.

Представил их пустыми. Белыми. Мёртвыми.

— Когда метель утихнет, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал, — мы отправимся. Вместе. Но сейчас вам нужен сон. Я приготовлю гостевую комнату.

— «Я не могу ответить иначе, как спасибо, и еще раз спасибо, и еще раз спасибо». Уильям Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт третий, сцена третья. Говорит Себастьян.

— В вашем случае, — я помог ей подняться, — благодарность состоит исключительно из слов. Других у вас нет. И мы сохраним их. Каждое. Обещаю.

Я проводил её в гостевую комнату на втором этаже. Растопил камин. Принёс свежее бельё, графин с водой, тарелку с печеньем. Нашёл запасные очки — не идеально подходили, но лучше, чем ничего.

— Спите, — сказал я у двери. — Утром обсудим план.

— «Спокойной ночи, милый принц, и пусть сонмы ангелов поют тебе в покой.». Уильям Шекспир, «Гамлет», акт пятый, сцена вторая. Говорит Горацио.

Я закрыл дверь и спустился обратно в библиотеку.

Камин почти погас. Я подбросил дров, и огонь разгорелся снова. Сел в кресло. Открыл блокнот. Перечитал записи.

Пожиратель Слов. Крадёт язык. Книги пустеют. Люди немеют.

За окном метель выла. Мир снаружи был белым, безмолвным, пустым.

Я посмотрел на полки вокруг. На корешки с названиями. На золотое тиснение букв. На слова, слова, бесконечные слова.

И поклялся себе тихо, в пустоту библиотеки:

Ни одна книга — ни в моём мире, ни в Городе Между-Часами — не станет пустой, пока я жив.

Даже если придётся сразиться с самой тенью.

Даже если придётся отдать последнюю зефирку.

(Хотя с зефирками, может быть, не стоит торопиться. У каждого есть границы.)

Я закрыл блокнот и посмотрел на затухающий огонь.

Завтра начнётся новое дело.

А пока — метель, тишина и спящая кошка-библиотекарь наверху, которая состоит из чужих слов.

И где-то в другом мире существо из теней пожирает язык. Слово за словом. Предложение за предложением.

Пока не останется ничего, кроме молчания

Глава седьмая. В которой слова оказываются сильнее забвения, а время — возвращается

Читать вслух воспоминания — странное занятие.

Мы сидели на мостовой Площади Того, Что Было, втроём, окружённые папками. Морриган читала первой, её голос звучал чётко и ясно в мерцающем воздухе:
— «Вторник, 13 марта, 13:00. Элиас Темпус поднимается на Центральную Башню, чтобы завести Городские Часы. В кармане у него ключ — латунный, с гравировкой "Время течёт, но не забывает". Он вставляет ключ в механизм, поворачивает один раз, дважды, трижды...»

Она запнулась. Посмотрела на Элиаса.

Часовщик сидел, обхватив голову руками. Губы шевелились беззвучно. Потом он поднял взгляд — и в глазах плескались слёзы:
— Я помню, — прошептал он. — Я помню. Я повернул ключ трижды, но механизм... механизм заело. Что-то сломалось внутри. И я испугался. Решил, что починю завтра. Но завтра... завтра вторника уже не было.

Я положил лапу ему на плечо:
— Ты не мог знать.
— Я часовщик! — голос Элиаса сорвался. — Моя работа — следить за временем! И я... я забыл. Просто отложил. И теперь весь город...
— Теперь весь город получит свои вторники обратно, — твёрдо сказала Морриган. — Потому что мы читаем дальше. И ты заведёшь эти часы. Правильно.

Элиас вытер глаза и кивнул. Достал свой блокнот и начал писать крупными буквами: "ЗАВЕСТИ ЧАСЫ. НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ. НИКОГДА."

Я подхватил чтение следующей папки:
— «Вторник, 20 марта, 13:00. На Площади Влюблённых собирается свадьба. Невеста — Джейн Доу, в белом платье с кружевами, сшитым её бабушкой. Жених — Джон Смит, в костюме, который ему чуть велик в плечах. Священник спрашивает: "Согласна ли ты, Джейн..." И в этот момент...»

И в этот момент я услышал всхлип.

Обернулся. К площади подходили люди. Сначала двое, потом пятеро, потом десятки. Они шли, словно во сне, притягиваемые звуком наших голосов. Лица были мокрыми от слёз. Кто-то падал на колени. Кто-то обхватывал друг друга.

Пожилая женщина подошла ближе всех. Присела рядом с нами:
— Джейн... — прошептала она. — Это моя внучка. Джейн. Она должна была выйти замуж. Я помню платье. Я шила его. Но я... я забыла. Как я могла забыть свою внучку?

Морриган бережно коснулась её руки:
— Читайте с нами. Помогите вспомнить.

Женщина взяла одну из папок. Открыла дрожащими руками:
— «...священник спрашивает: "Согласна ли ты, Джейн, взять Джона в мужья?" И Джейн улыбается — той самой улыбкой, от которой солнце кажется тусклым, — и говорит: "Согласна"».

Воздух дрогнул.

Я почувствовал это физически — словно кто-то дёрнул за невидимую нить, проходящую через всё сущее. Швы в реальности затрепетали. Один из них — тонкий, как волос — затянулся. Исчез.
— Это работает, — выдохнул я. — Продолжаем!

Люди подхватили чтение. Каждый брал папку, читал вслух. Имена, события, моменты. Украденные вторники возвращались слово за словом.
«Тимми произносит первое слово: "Мама"»
«Открытие новой библиотеки на Восточной улице, ленточку перерезает мэр»
«Старик Уилсон находит потерянную двадцать лет назад фотографию жены»
«Кошка Мурка рожает пятерых котят, все рыжие»

С каждой прочитанной строкой город оживал. Швы затягивались. Здания, которые висели в воздухе, опускались на место. Пустые пространства заполнялись материей. Люди плакали и смеялись одновременно, вспоминая то, что думали потеряли навсегда.

Мы читали часами. Солнце клонилось к закату. Стопка прочитанных папок росла.

Наконец Морриган прочла последнюю строчку последней папки:
— «Вторник, вчера. 13:00. Город Между-Часами существует. Помнит. Дышит. Живёт».

Она закрыла папку.

Тишина.

Потом — звон. Тихий, едва слышный. Колокольный звон откуда-то сверху.

Я поднял голову и замер.

Над городом, в воздухе, мерцая и дрожа, проявлялся силуэт. Центральная Башня с Часами. Призрачная, полупрозрачная, но существующая.
— Она возвращается, — прошептал Элиас. — Башня возвращается. Но она ещё в Библиотеке. Нам нужно...
— ...забрать её оттуда, — я вскочил на лапы. — Сейчас. Немедленно.

Оранжевая нить всё ещё была привязана к моему запястью. Я потянул — и она натянулась, указывая путь обратно к провалу в центре площади.

Провал был меньше. Гораздо меньше. Размером с люк, а не с собор. Забвение отступало.
— Элиас, — я посмотрел на часовщика. — Только ты можешь забрать башню. Коллекционер сказал. Ты главный часовщик города. Башня — твоя ответственность.

Элиас побледнел:
— Но я... я боюсь забыть снова.
— Не забудешь, — Морриган протянула ему блокнот. — Потому что ты записал. И мы пойдём с тобой.

Мы спустились по лестнице из книг в последний раз. Библиотека Несуществующих выглядела... тише. Спокойнее. Книги больше не вздыхали. Коллекционер не появлялся, но я чувствовал его присутствие.

Башня стояла на полке В, там же, где мы её оставили. Только теперь она светилась изнутри бледным золотым светом.

Элиас подошёл. Протянул руку. Коснулся камня.

И башня... ответила.

Циферблаты вспыхнули. Стрелки дрогнули. Где-то внутри механизмы начали двигаться — медленно, со скрипом, после долгого молчания.
— Возвращайся домой, — прошептал Элиас. — Прости, что забыл тебя. Больше не забуду. Обещаю.

Он поднял башню. Она была тяжёлой — я видел, как напряглись мышцы на его руках — но подъёмной. Мы двинулись обратно к лестнице.
«Лис.»

Я обернулся. В полумраке между стеллажами стоял Коллекционер.
«Ты вернул им память. Это... правильно. Но знай: забвение никогда не уйдёт полностью. Я останусь. Буду собирать то, что люди забывают по своей воле. Мелочи. Несущественности. Но я больше не буду красть.»
— Почему? — спросил я.
«Потому что ты показал мне кое-что важное,» Коллекционер наклонил голову. «Даже абсурдное воспоминание ценно. Даже смешное — важно. Потому что это часть того, кто мы есть. И забирать это силой... неправильно. Я понял.»

Я поклонился:
— Береги мою память об отсутствии чая и зефира. Она дорога мне. Была дорога.
«Сохраню. Обещаю. Теперь иди. У вас мало времени.»
— Времени на что?
«Часы нужно завести ровно в 13:00 вторника. Иначе механизм не запустится. А следующий вторник наступит через...» он посмотрел на свой призрачный карманный хронометр, «...двадцать минут.»

Двадцать минут?!

Мы рванули к лестнице. Элиас прижимал к груди миниатюрную башню, которая с каждой ступенью становилась тяжелее — и больше. Морриган подталкивала его сзади. Я тянул за оранжевую нить.

Поднялись на поверхность. Провал захлопнулся за нами с тихим хлоп.

Площадь была полна людей. Все смотрели вверх, туда, где в воздухе висел призрачный силуэт Центральной Башни — как рентгеновский снимок, показывающий, где она должна стоять.

Элиас поставил миниатюрную башню на землю в самом центре площади, прямо под призраком.
— Что теперь? — спросил он.

Я посмотрел на записи. Перелистал. Нашёл:
— «Центральная Башня была построена на месте первого городского часового магазина. Основание заложено из камня времени — материала, который помнит всё, что когда-либо произошло. Чтобы вернуть башню, нужно положить на это основание символ времени и произнести: "Время помнит"».
— Символ времени? — Морриган оглядела собравшихся. — У кого-нибудь есть часы?

Десятки рук потянулись к карманам. Но Элиас покачал головой:
— Не часы. Символ. Что символизирует время.

Я задумался. Время... время течёт. Время измеряется. Время...
— Песочные часы! — воскликнул кто-то из толпы.
— Водяные часы!
— Календарь!

Элиас качал головой всё сильнее. Потом остановился. Посмотрел на свой блокнот. На исписанные страницы.
— Запись, — прошептал он. — Время — это записи. Память, зафиксированная на бумаге. Всё, что мы записываем, противостоит забвению.

Он вырвал страницу из блокнота — ту самую, где крупными буквами было написано "ЗАВЕСТИ ЧАСЫ. НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ. НИКОГДА." — и положил на землю рядом с миниатюрной башней.
— Время помнит, — сказал он тихо, но твёрдо.

Земля вздрогнула.

Башня — миниатюрная — начала расти. Не взрываясь, не растягиваясь, а просто... становясь больше. Метр. Два. Пять. Десять. Двадцать.

Она росла, камень за камнем проявляясь из воздуха, восстанавливаясь по воспоминаниям города. Готические шпили тянулись к небу. Циферблаты на четырёх сторонах вспыхнули золотым светом. Внутри заработали механизмы — тиканье, щёлканье, звон.

Центральная Башня вернулась.

Люди взорвались аплодисментами и криками. Кто-то плакал. Кто-то обнимал соседей. Пожилая женщина, читавшая с нами, упала на колени и шептала: «Спасибо, спасибо, спасибо...»

Но мы не могли праздновать. Ещё нет.
— Сколько времени? — спросил я.

Морриган посмотрела на циферблат башни:
— 12:58. Две минуты.

Элиас бросился к двери башни. Она открылась легко — словно ждала его. Мы ворвались внутрь.

Внутри была винтовая лестница, уходящая вверх. Мы взлетели по ступеням — Элиас впереди, мы с Морриган за ним. Лапы скользили на каменных ступенях. Оранжевый плащ цеплялся за выступы.

Наверху была комната механизма.

Огромные шестерёнки, размером с меня. Маятники, качающиеся в безмолвии. Пружины, туго свёрнутые. И в центре всего — замочная скважина. Латунная. С гравировкой вокруг: «Время течёт, но не забывает».

Элиас вытащил из кармана ключ. Тот самый латунный ключ, который он держал полтора месяца, не понимая, от чего он.
— 12:59, — объявила Морриган.

Элиас вставил ключ в скважину. Рука дрожала.
— Я завёл бы его тогда, — прошептал он. — Если бы не испугался. Если бы не отложил.
— Но ты заведёшь его сейчас, — я положил лапу на его плечо. — И это то, что важно.
— 13:00, — выдохнула Морриган.

Элиас повернул ключ.

Один раз.

Механизм заскрипел. Шестерёнки начали двигаться. Медленно. Со скрипом.

Дважды.

Маятники качнулись. Пружины натянулись.

Трижды.

Часы ожили.

Тиканье наполнило комнату. Громкое, чёткое, бесконечно надёжное. Стрелки на всех четырёх циферблатах дрогнули и начали двигаться.

13:01.

Из башни ударил колокол. Один раз. Протяжно. Торжественно.

Звук разлился над городом.

И вторники вернулись.

Я почувствовал это — физически почувствовал, как реальность щёлкнула на место. Швы исчезли. Здания встали ровно. Пустоты заполнились. Город Между-Часами стал целым.

Мы спустились из башни. Площадь была полна ликующих людей. Джейн и Джон — молодожёны, которых свадьба была украдена — стояли в обнимку и плакали. Маленький Тимми сидел на руках у матери и лепетал: "Мама, мама, мама". Старик Уилсон разглядывал фотографию жены и улыбался сквозь слёзы.

Морриган обняла меня одним крылом:
— Мы сделали это.
— Мы сделали это, — повторил я и только сейчас почувствовал, как устал. Лапы дрожали. Хвост обмяк. Монокль запотел.

Элиас стоял у подножия башни, гладя камень ладонью:
— Я больше не забуду, — обещал он. — Буду заводить тебя каждый вторник. В 13:00. Всегда.

Часы тикали. Размеренно. Надёжно. Отсчитывая секунды, минуты, часы.

Отсчитывая вторники.

Я достал блокнот. Хотел что-то записать. Но страницы были исписаны вдоль и поперёк. История украденных вторников. История их возвращения.

История о том, как память, зафиксированная словами, оказалась сильнее забвения.

Морриган посмотрела на меня:
— Ты вернёшься?
— Домой? — я подумал о своей библиотеке. О камине. О кресле. О... о чём-то ещё, чего я почему-то не мог вспомнить, но что было важным. — Да. Пора.
— Ты всегда можешь вернуться, — она улыбнулась. — Если вторники снова пропадут.
— Надеюсь, не придётся, — я усмехнулся. — Но, если придётся — я знаю дорогу. И у меня ещё осталась оранжевая нить.

Я размотал нить с запястья. Она вела обратно, к тому месту, где раньше был провал, а теперь была просто мостовая. Но книга "Несуществующие города" всё ещё лежала там, раскрытая на нужной странице.

Портал домой.

Я попрощался с Элиасом (он записал моё имя в блокнот, чтобы не забыть). Обнял Морриган (она пообещала писать, хотя мы оба знали, что это будет только в случае беды).

И шагнул в книгу.

Реальность вывернулась наизнанку.

Я материализовался в своей библиотеке. В западном крыле. Посреди стеллажей. "Несуществующие города" захлопнулась с тихим «хлоп» и затихла на полке.

Тишина.
Запах старых книг.

Пыль в лучах заходящего солнца.

Дом.

Я добрёл до кресла и рухнул в него. Оранжевый плащ был изодран по краю — нить, которую я отпорол, оставила след. Монокль весь грязный. Блокнот был исписан до последней страницы.

Но Город Между-Часами был спасен.

И это, полагаю, стоило одного испорченного плаща.

Я потянулся к столику, где всегда стоял поднос с чаем и...

Стоп.

Я нахмурился. Что-то было не так. Что-то важное. Связанное с чаем. И ещё с чем-то. Но я не мог вспомнить что именно.

Наверное, неважно.

Я налил себе чай с бергамотом — божественный аромат! — и откинулся в кресле.

За окном начинался вечер. А завтра будет новый день.

Может быть, даже вторник.

Зельда Хаотичная. Книга Первая.

Глава 1. День рождения

Владыка Ка'азерот, Лорд Первозданного Хаоса, Разрушитель Миров, Тот-Чьё-Имя-Приносит-Безумие и т.д. и т.п., сидел на своём троне из застывшего времени и нервно барабанил когтями по подлокотнику.

Перед ним в воздухе висело окно наблюдения, сквозь которое он видел кривую избушку в диком лесу. Его избушку. Точнее, избушку его дочери.

Зельде сегодня исполнилось четырнадцать лет.

Ка'азерот прекрасно помнил эту дату. Он помнил каждый её день рождения за последние четырнадцать лет. Помнил, как не мог присутствовать ни на одном из них. Помнил, как оставил её под присмотром старой ведьмы — родной бабушки — потому что Бог Хаоса и Разрушений не мог просто так взять и воспитывать ребёнка, находясь в мире смертных. Это было против всех законов. Против его природы. Против...

Он вздохнул, извергнув небольшое облако фиолетового пламени.

Законы, природа — всё это оказалось не таким уж важным, когда он впервые увидел крошечное существо с его глазами и способностью плакать так громко, что треснул купол тронного зала.

— Босс, вы опять подглядываете, — раздался ленивый голос.

На краю трона материализовался рыжий кот, который когда-то был одним из величайших магов Хаоса, а теперь предпочитал форму наглого домашнего животного.

— Мармелад, — Ка'азерот даже не повернул головы, — я не подглядываю. Я осуществляю наблюдение.

— Конечно-конечно, — кот зевнул. — Просто к вашему сведению, она собирается что-то призвать. Я пытался отговорить, но вы же знаете, какая она упрямая.

— В кого интересно, — пробормотал Лорд Хаоса.

— Мне кажется, в вас, босс.

В этот момент в избушке вспыхнул пентакль, и Ка'азерот выпрямился на троне. Он узнал эти символы. Он узнал это заклинание, потому что сам его написал тысячелетия назад.

— О нет, — прошептал он. — Только не это.

— О да, — Мармелад довольно помахивал хвостом. — «Врата в Первозданный Хаос». Я же говорил, что она способная ученица.

— Она призывает моих ГЕНЕРАЛОВ! На свой день рождения!

— Технически, она не знает, что призывает именно генералов. Она думает, что просто зовёт могущественных существ, чтобы...

Голос Зельды, усиленный заклинанием, прогремел по тронному залу:

— Повелители Хаоса! Порождения тьмы и разрушения! Слуги безумия и... эээ... того самого! Я призываю вас явиться по сему зову!

Ка'азерот зажмурился. Потом открыл глаза и увидел, как три его старших генерала — Кх'аргут, Шепчущая Бездна и И'ктар — материализовались в избушке его дочери в полном боевом обличье.

— СМЕРТНАЯ! — рявкнул Кх'аргут, сотрясая стены избушки. — ЧТО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ РАЗРУШИТЬ?!

Ка'азерот уже начал творить портал, готовясь вмешаться, когда Зельда улыбнулась самой широкой улыбкой и достала поднос с пирожными.

— Хотите чаю?

Повисла мёртвая тишина.

Кх'аргут медленно повернул свою многоглазую голову к Бездне. Бездна посмотрела на И'ктара. Арахнид уставился на девочку всеми восемью глазами.

— Ты... — Кх'аргут попытался снова, его голос дрожал от возмущения, — ты призвала Порождений Первозданного Хаоса, генералов самого Лорда Разрушения, чтобы...

— Отпраздновать мой день рождения! — радостно закончила Зельда. — Мне сегодня четырнадцать! У меня есть эклеры, профитроли, морковный торт и печенье! А ещё лимонад!

Кх'аргут открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.

— Мы. Не. Пьём. ЧАЙ! — прорычал он наконец.

— Мы сеем хаос! — прошелестела Бездна.

— Мы несём разрушение! — прошипел И'ктар.

— МЫ НЕ...

И тут все трое одновременно замерли, уставившись в пространство позади девочки.

Там, в воздухе, проступала тень их Владыки. Огромная, многомерная фигура Ка'азерота, видимая только для его прямых подчинённых. Его лицо было искажено гримасой, которую сложно было описать, но послание было кристально ясным.

Он медленно, очень медленно поднял кулак. Огромный, покрытый чешуёй кулак размером с небольшой дом. И так же медленно показал его генералам, беззвучно шевеля губами: «СА-ДИ-ТЕСЬ. И. ЕШЬ-ТЕ.»

Зельда повернулась, ничего не увидела и снова посмотрела на застывших монстров.

— Что-то не так? — спросила она обеспокоенно.

— НЕТ! — хором выдохнули три генерала.

— Всё... прекрасно, — Кх'аргут медленно сложил свои костяные конечности и опустился на пол рядом со столиком.

— Чудесно, — прошелестела Бездна, оседая туманом на другую сторону.

— Морковный торт — это мой любимый, — солгал И'ктар, принимая подобие сидячего положения.

Зельда просияла.

— Правда? Я так рада! Садитесь поудобнее, сейчас я всё разолью!

Она повернулась к столу, и генералы немедленно посмотрели на призрачную фигуру их Лорда.

«ЗАЧЕМ?!» — беззвучно прорычал Кх'аргут.

Ка'азерот приложил палец к губам, потом указал на девочку и показал жест, который на языке Хаоса означал примерно: «Потому что я так сказал, и если вы испортите ей праздник, я превращу вас в декоративных рыбок.»

— Вот, держите! — Зельда протянула Кх'аргуту чашку размером с напёрсток по сравнению с его лапами. — Осторожно, горячий!

Генерал Хаоса, переживший тысячу битв и уничтоживший сотни миров, осторожно взял чашку двумя когтями и сделал микроскопический глоток.

— Вкусно, — выдавил он.

За спиной Зельды Лорд Хаоса показал большой палец вверх.

Следующие двадцать минут были, пожалуй, самыми странными в долгой жизни генералов.

Зельда щебетала о своей жизни в лесу, о том, как Мармелад учит её магии, о том, как она научилась делать этот торт по рецепту бабушки. Она рассказывала весёлые истории про лесных духов и жаловалась, что гномы постоянно воруют её травы из сада.

А генералы сидели, пили чай из крошечных чашек и пытались выглядеть заинтересованными, постоянно бросая взгляды на нависающую за спиной девочки тень их господина.

Ка'азерот жестикулировал как безумный.

«УЛЫБНИСЬ!» — показывал он Бездне, которая не имела рта.

«СЪЕШЬ ЕЩЁ ОДНО ПИРОЖНОЕ!» — приказывал он Кх'аргуту, у которого до этого момента не было пищеварительной системы.

«СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ ПРИЯТНОЕ!» — махал он И'ктару, который понятия не имел, что говорить четырнадцатилетней девочке.

— ...и вот тогда я поняла, что левитация — это не так просто, как кажется, — Зельда рассмеялась. — Мармелад три дня снимал меня с люстры!

— Это... забавно, — попытался И'ктар.

— А у тебя есть какие-нибудь смешные истории? — спросила Зельда, с любопытством разглядывая арахнида.

И'ктар запаниковал. Его смешные истории обычно включали пожирание врагов и плетение коконов из их внутренностей.

За спиной девочки Лорд Хаоса отчаянно показывал что-то про пауков.

— Я... однажды сплёл паутину, — начал И'ктар медленно, — и... в неё влетела птица. Это было... неожиданно?

Зельда захихикала.

— Бедная птичка! А ты её выпустил?

— Да, — соврал И'ктар, не моргнув и глазом. — Конечно выпустил.

Ка'азерот в своём тронном зале довольно кивнул.

— Вы знаете, — неожиданно сказала Шепчущая Бездна, и её голос прозвучал мягче обычного, — торт действительно очень хороший.

Зельда просияла.

— Правда? Я так старалась! Бабушка научила меня печь, перед тем как... — она замолчала на мгновение, и её улыбка стала чуть грустнее. — Ну, в общем, я рада, что вам нравится.

Что-то изменилось в этот момент. Генералы переглянулись, и их взгляды стали мягче. Перед ними была не просто призывательница. Перед ними было одинокое дитя, которое жило в лесу с котом и пыталось сделать свой день рождения хоть немного праздничным.

Дитя, у которого была аура их Владыки, хотя она, очевидно, понятия об этом не имела.

— Знаешь что, девочка, — Кх'аргут положил свою огромную костяную лапу рядом с ней (но не на неё, он боялся раздавить), — расскажи нам ещё что-нибудь. Как ты научилась магии призыва?

И Зельда рассказала. О том, как находила книги в бабушкиной библиотеке, как Мармелад терпеливо объяснял ей основы, как она практиковалась на маленьких духах, прежде чем решилась на что-то большее.

А генералы слушали. Сначала из страха перед своим Лордом, но постепенно — из искреннего интереса. Её энтузиазм был заразителен. Её радость — чистой. И было что-то трогательное в том, как она гордилась своими маленькими достижениями.

— ...а потом я подумала, — говорила Зельда, угощая И'ктара уже третьим кусочком торта, — что если я смогу призвать могущественных существ, может быть, они станут моими друзьями? Я знаю, это звучит глупо...

— Нет, — неожиданно сказал Кх'аргут, и в его голосе не было обычной угрозы. — Это не глупо.

Зельда посмотрела на него удивлённо.

— Правда?

— Правда, — подтвердила Шепчущая Бездна. — Дружба... это важно. Даже для таких, как мы.

— Особенно для таких, как мы, — добавил И'ктар.

За их спинами тень Ка'азерота застыла. Он больше не жестикулировал, не угрожал. Он просто наблюдал, и если бы кто-то мог разглядеть выражение его лица, то увидел бы там что-то, чего Бог Хаоса не испытывал уже очень давно.

Благодарность.

Остаток вечера прошёл в странной, но тёплой атмосфере. Кх'аргут рассказал (тщательно отредактированную) историю о древнем сражении. Шепчущая Бездна поведала легенду о забытой цивилизации. И'ктар даже показал Зельде, как плести светящиеся паутинные узоры.

Мармелад, который всё это время дремал на подоконнике, иногда открывал один глаз и с усмешкой смотрел в пустоту, где незримо наблюдал его настоящий хозяин.

Когда солнце начало садиться, и пришло время прощаться, Зельда обняла каждого из генералов (насколько это было возможно — Кх'аргута она обняла за ногу, Бездну — за сгусток тумана, а И'ктару просто погладила головогрудь).

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это был лучший день рождения в моей жизни.

Генералы стояли в круге призыва, готовые вернуться в свой мир. Они посмотрели на тень Владыки, ожидая финальных указаний.

Но Ка'азерот лишь кивнул. И в его кивке было всё: благодарность, облегчение, и что-то похожее на гордость.

— Зельда, — Кх'аргут заговорил, прежде чем раствориться, — если тебе когда-нибудь понадобится помощь... просто позови.

— Мы придём, — прошелестела Бездна.

— Всегда, — добавил И'ктар.

Они исчезли в вихре тьмы, оставив только слабый запах серы и корицы.

Зельда стояла посреди пустой комнаты, окружённая остатками праздничного стола, и улыбалась.

— Знаешь, Мармелад, — сказала она коту, — кажется, теперь у меня есть друзья.

— Кажется, так и есть, — промурлыкал Мармелад, и в его голосе слышалась улыбка.

***

В тронном зале Первозданного Хаоса Ка'азерот откинулся на спинку трона и закрыл глаза.

Три его генерала материализовались перед ним и молча встали на одно колено.

— Владыка, — начал Кх'аргут.

— Я знаю, что вы хотите спросить, — Ка'азерот открыл глаза. — И да. Она моя дочь.

Генералы переглянулись.

— Мы... догадались, — тихо сказала Шепчущая Бездна. — Её аура. Её сущность. Она...

— Она не знает, — перебил их Лорд Хаоса. — И не должна узнать. Пока не придёт время.

— Понимаем, Владыка, — И'ктар склонил голову. — Но... разрешите сказать... она замечательная.

Ка'азерот усмехнулся.

— Знаю.

— И торт действительно был хорош, — добавил Кх'аргут.

— И это я тоже знаю, — Владыка Хаоса махнул рукой. — Идите. И... спасибо.

Когда генералы ушли, Ка'азерот снова призвал окно наблюдения. Зельда уже спала, свернувшись калачиком на кровати, а рыжий Мармелад дремал у её ног.

— С днём рождения, малышка, — прошептал Бог Хаоса и Разрушений в пустоту. — Я бы хотел быть там. Но однажды... однажды я смогу.

А пока он будет наблюдать. Защищать из тени. И иногда показывать кулаки своим генералам, если это принесёт его дочери хотя бы немного счастья.

Потому что, как выяснилось, даже Боги Хаоса могут быть отцами. Пусть и не совсем обычными.

Глава шестая. В которой худшие воспоминания оказываются самыми ценными

Глава шестая. В которой худшие воспоминания оказываются самыми ценными

Секция Т находилась в самом сердце Библиотеки Несуществующих.

Мы шли по проходам между стеллажами, и я не мог отделаться от ощущения, что книги наблюдают за нами. Не метафорически — буквально. Корешки поворачивались, следя за нашим движением. Некоторые тома вздыхали, когда мы проходили мимо. Один особо драматичный фолиант даже всхлипнул.
— Они хотят, чтобы их прочли, — тихо сказала Морриган. — Это книги о том, чего никогда не было. Истории, которые никто не напишет. Они существуют только здесь, в ожидании читателя, который никогда не придёт.

Я невольно протянул лапу к одному корешку: "Приключения, которые не случились с Джоном Смитом". Книга задрожала под пальцами, словно живая.
— Прости, — прошептал я. — Но у меня другая миссия.

Книга вздохнула и затихла.

Коллекционер шёл впереди — если это можно было назвать ходьбой. Скорее, он перетекал из одной точки пространства в другую, его силуэт мерцал и колебался.
«Секция Т. "Время". Здесь хранится всё, что было украдено у времени. Минуты, которые пролетели незамеченными. Часы, проспанные впустую. Дни, которые никто не запомнил.»

Мы свернули за угол — и я остановился, разинув пасть.

Стеллаж 13 был... огромным. Он тянулся вверх, теряясь в мерцающей мгле, и был уставлен объектами. Не книгами — объектами. Я видел старые часы, календари, песочные часы с застывшим песком. Видел целые комнаты, сжатые до размера коробки. Видел улицы, свёрнутые, как свитки.

И на полке В, прямо на уровне глаз, стояла башня.

Не модель. Не миниатюра. Настоящая Центральная Башня Города Между-Часами, каким-то образом уменьшенная до размера... ну, размера башни. То есть она была высотой метров в двадцать, но умещалась на полке шириной в метр. Геометрия здесь не работала по обычным правилам.

Башня была сделана из тёмного камня, с огромным циферблатом на каждой из четырёх сторон. Стрелки застыли на отметке 13:00. А внутри, сквозь узкие готические окна, я видел блеск механизмов — шестерёнки, маятники, пружины.
— Городские Часы, — выдохнул я. — Вот они.
«Украдены во второй вторник,» — прокомментировал Коллекционер. — «Вместе с воспоминаниями о них. Без этих часов вторники не могут существовать. Они отмеряют дни недели. Без них время течёт... неправильно.»

Я подошёл ближе. Башня была окружена папками — сотнями папок, аккуратно сложенных вокруг неё. Я открыл одну наугад:
ВТОРНИК, 20 МАРТА Исчезнувшие события:
• Свадьба Джейн Доу и Джона Смита (13:00, Площадь Влюблённых)
• Открытие новой библиотеки (13:15, Восточный квартал)
• Первое слово маленького Тимми (13:47, дом на Кленовой улице)

Я перелистал страницу за страницей. Каждый украденный вторник был документирован с педантичной точностью. Каждое событие, каждый момент, каждая секунда.
— Это... это же полная запись, — пробормотал я. — Ты всё записал. Каждую деталь.
«Я коллекционер,» — в голосе Коллекционера прозвучала почти гордость. — «Я не просто краду. Я сохраняю. Каталогизирую. Всё, что забыто, найдёт здесь своё место.»

Я посмотрел на него — на этот силуэт из несуществования — и вдруг понял.
— Ты не злодей, — медленно сказал я. — Ты... архивариус. Ты спасаешь забытое от полного исчезновения.
«Назови как хочешь,» — Коллекционер качнулся, словно пожимая плечами. — «Но результат тот же. Люди забывают. Я собираю то, что они забыли. Храню. Иначе оно исчезнет совсем. Навсегда.»
— Но они нуждаются в своих вторниках, — Морриган шагнула вперёд. — Город умирает без них. Люди теряют не просто день недели — они теряют себя.
«Тогда пусть вспомнят,» — Коллекционер развёл руками. — «Если смогут вспомнить — значит, не всё забыто. Значит, память ещё жива. И я верну украденное.»
— Но для этого, — я сглотнул, — нужна память за память. Ты сказал.
«Закон равноценного обмена,» — подтвердил Коллекционер. — «Ты хочешь вернуть воспоминания целому городу. Взамен ты должен отдать воспоминание равной ценности. Что-то важное. Дорогое. То, что определяет тебя.»

Я стоял, глядя на башню. На папки с записями. На надежду вернуть украденное время.

Что я могу отдать?

Воспоминание о том, как я стал тем, кем являюсь? Нет, это слишком важно.

О моей библиотеке? Ни за что.

О Морриган? Скорее умру.

О...

Меня осенило.
— У меня есть воспоминание, — я говорил медленно, торжественно. — Худшее воспоминание в моей жизни. Такое травматичное, что я вздрагиваю каждый раз, когда о нём вспоминаю. Такое ужасающее, что оно преследует меня уже полтора века.

Коллекционер наклонился ближе. Морриган смотрела на меня с тревогой.
— Это было... — я сделал паузу для драматического эффекта, — ...12 октября 1873 года. Вторник, как ни странно. Я проснулся в своей библиотеке, спустился на кухню, чтобы приготовить утренний чай с бергамотом и...

Я замолчал. Провёл лапой по морде, словно заново переживая тот кошмар.
— ...И обнаружил, что чай кончился. Полностью. Последнюю унцию я заварил накануне вечером. Но это было ещё не всё. Я открыл буфет, чтобы хотя бы утешить себя зефиркой, и...

Голос мой дрожал от подлинных эмоций.
— ...И зефирок тоже не было. Ни одной. Ни розовой, ни белой, ни даже этих отвратительных жёлтых, которые я держу на случай визита особо несносных гостей. НИЧЕГО. Абсолютная пустота. Пустой чайный ящик и пустая вазочка для зефира, насмехающиеся надо мной в лучах утреннего солнца.

Я прикрыл глаза лапой.
— Это был худший день моей жизни. Хуже, чем когда мне пришлось целый день слушать песни гоблинов под аккомпанемент троллей! Хуже, чем когда я потерял первое издание "Кентерберийских рассказов" из-за протечки крыши. Хуже, чем... чем что угодно. Полтора века я храню это воспоминание, и каждый раз, когда покупаю чай и зефир, я покупаю с запасом, чтобы никогда, НИКОГДА больше не пережить того ужаса.

Повисла тишина.

Очень долгая тишина.

Морриган медленно повернула голову ко мне. Уставилась. Моргнула. Потом ещё раз.
— Ты. Шутишь, — наконец выдавила она.
— Ни капли, — я выпрямился, оранжевый плащ взметнулся. — Это абсолютно серьёзное воспоминание. Я готов отдать его. Забрать, пожалуйста. Избавьте меня от этой травмы.

Коллекционер застыл. Его силуэт колебался, словно он... смеялся? Или плакал? Или вообще не понимал, что происходит.
«Ты... ты предлагаешь мне... воспоминание об отсутствии чая и зефира?»
— Не просто отсутствии, — я поднял палец. — Одновременном отсутствии. И чая, и зефира. В одно утро. Это катастрофа космического масштаба. Для меня, во всяком случае.
«Но это... это же...»
— Воспоминание, которое определяет меня, — перебил я. — Именно после того дня я стал тем, кто я есть. Педантичным лисом, который всегда, ВСЕГДА имеет запас. Который планирует на три хода вперёд. Который никогда не доверяет единственному источнику снабжения. Это воспоминание сделало меня мной. А значит, оно бесценно.

Логика была железной. Абсурдной, но железной.

Морриган прикрыла лицо крылом и беззвучно затряслась. Я не был уверен, смеялась она или рыдала.

Коллекционер колебался. Потом протянул руку — тень руки — и коснулся моего лба.
«Покажи мне это воспоминание.»

И я показал.

Раннее утро. Золотые лучи солнца сквозь витражные окна библиотеки. Я спускаюсь по лестнице, напевая что-то бодрое, хвост виляет в предвкушении утреннего ритуала. Открываю ящик с чаем. Пустой. Абсолютно пустой. Недоумение. Проверяю буфет. Вазочка с зефиром — пустая. Полная, тотальная пустота. Медленно растущий ужас. Осознание масштаба катастрофы. Я опускаюсь на пол прямо на кухне, обхватив голову лапами, и сижу так минут двадцать, уставившись в пустоту.

Коллекционер отдёрнул руку.
«Это... это действительно твоё худшее воспоминание.»
— Говорил же.
«Ты серьёзен.»
— Абсолютно.
«У тебя была долгая жизнь. Войны, потери, предательства. И худшее, что ты можешь вспомнить — это...»
— Отсутствие чая с бергамотом и розовых зефирок, — я кивнул. — Да. Я знаю, что это звучит смешно. Но я библиотекарь. Мои приоритеты... специфичны.

Коллекционер молчал долго. Потом его силуэт задрожал — и я понял, что он смеётся. По-настоящему смеётся. Беззвучно, но искренне.
«Веками я собирал воспоминания. Трагедии, утраты, боль. И вот приходит лис в оранжевом плаще и предлагает мне... это. Самое абсурдное и самое честное воспоминание, что я когда-либо видел.»
— Так сделка заключена? — я протянул лапу.

Коллекционер посмотрел на протянутую лапу. Потом на меня. Потом снова на лапу.
«Заключена,» он коснулся моей лапы своей тенью.

И воспоминание... исчезло.

Я моргнул. Что-то ускользнуло из памяти. Что-то, связанное с утром, чаем и... чем-то ещё. Но я не мог вспомнить точно. И, как ни странно, это было... облегчением. Словно груз, который я нес полтора века, вдруг испарился.
«Бери свои записи,» — Коллекционер махнул рукой, и папки поднялись в воздух, выстроившись в аккуратную стопку. — «Все украденные вторники задокументированы. Прочти их вслух. Вспомни каждый. И они вернутся.»
— А башня? — я указал на Центральную Башню с Часами.
«Её заберёт Элиас. Только он может завести механизм. Но сначала — верните воспоминания. Иначе башня останется здесь навсегда.»

Я подошёл к полке и осторожно — очень осторожно — протянул лапу к миниатюрной башне. Коснулся камня. Он был холодным, настоящим.
— Мы вернёмся за тобой, — прошептал я. — Обещаю.

Циферблат тускло мерцнул в ответ.

Морриган подхватила стопку папок — их было тяжело, несколько сотен страниц записей. Я взял ещё одну охапку. Оранжевая нить на запястье натянулась — Элиас всё ещё держал её наверху, помня о нас.
«Лис,» — окликнул меня Коллекционер, когда мы уже собирались уходить.

Я обернулся.
«Ты единственный, кто когда-либо предложил мне взамен не трагедию, а абсурд. И знаешь что? Абсурд оказался честнее. Спасибо. Это... освежает.»

Я поклонился:
— Всегда пожалуйста. Если понадобится ещё что-то абсурдное — у меня есть воспоминание о том, как я три дня искал свой монокль, а он всё время был на носу.
«Приберегу на будущее,» — и в голосе Коллекционера впервые прозвучало что-то похожее на теплоту.

Мы начали подъём по лестнице из книг. Оранжевая нить указывала путь. Папки были тяжёлыми, но я нёс их бережно — в них хранилась память города.
— Ты действительно считал это худшим днём своей жизни? — спросила Морриган, когда мы были уже на полпути.
— Абсолютно, — я ответил без тени иронии. — Ты не понимаешь. Утро без чая с бергамотом — это не утро. Это экзистенциальный кризис.

Морриган покачала головой:
— Ты невозможен, Реджинальд.
— Знаю. Это часть моего обаяния.

Мы вышли на поверхность как раз в тот момент, когда оранжевая нить дёрнулась — Элиас начал тянуть. Мы ускорили шаг, продираясь через мерцающую площадь, через швы в реальности.
Элиас ждал у фонарного столба, крепко держа нить. Глаза расширились, когда он увидел папки:
— Вы... вы нашли их? Записи?
— Все до единой, — я опустил охапку на землю. — Каждый украденный вторник. Каждое событие. Каждый момент. Теперь нам нужно их прочитать. Вслух. Все вместе. И тогда...
— ...город вспомнит, — закончила Морриган. — И вторники вернутся.

Элиас открыл первую папку. Пробежал глазами по строчкам. И побледнел:
— Я... я помню. Смутно, но помню. Свадьба на Площади Влюблённых. Джейн и Джон. Я был там. Делал им часы в подарок. Как я мог забыть?
— Потому что так работает Коллекционер, — я присел рядом. — Но теперь мы прочтём это. Воскресим память. И...

Земля дрогнула.

Где-то вдали раздался треск — звук раскалывающейся реальности. Я обернулся и увидел, как целая улица начала мерцать, исчезая по кусочкам.
— Среды, — выдохнула Морриган. — Он начал забирать среды.
— Тогда у нас нет времени, — я схватил первую папку. — Читаем. Сейчас. Все вместе. Пока город ещё помнит хоть что-то.
Мы сели прямо на мостовой, втроём, окружённые сотнями папок с украденными воспоминаниями.
И начали читать.
Вслух.
Каждое имя. Каждое событие. Каждую секунду украденных вторников.
Воскрешая память слово за словом.

Глава пятая. В которой пустота оказывается полна, а несуществование — слишком реально

Морриган пила чай.

Это был важный момент, потому что две недели (или один бесконечный момент, в зависимости от точки зрения) она провела, не имея возможности сделать глоток. Теперь она сидела на скамейке у фонарного столба, обхватив когтистыми лапами чашку, которую Элиас каким-то чудом раздобыл в ближайшей таверне, и пила. Медленно. Смакуя каждый глоток.

Я ждал. Терпение — это то, чему учишься за два столетия работы с книгами.

Наконец она отставила чашку и посмотрела на меня огромными совиными глазами:

— Коллекционер Моментов, — её голос был хриплым, но твёрдым, — не совсем существо. Он... процесс. Паразит, питающийся забвением. Чем больше мы забываем, тем он сильнее. А чем он сильнее, тем больше мы забываем.

— Замкнутый круг, — я записывал в блокнот. — Или спираль вниз, как сказала бы сова из Департамента.

— Именно, — Морриган кивнула. — Я выследила его до Библиотеки Несуществующих Книг. Это место... — она поморщилась, подбирая слова, — ...это не здание. Это концепция. Хранилище всего, что было забыто, утеряно, или никогда не случилось. Несостоявшиеся события, непрожитые жизни, непрочитанные книги.

— И украденные вторники, — добавил я.

— И украденные вторники, — она мрачно кивнула. — Проблема в том, что попасть туда можно, только... — она запнулась.

— Только забыв, куда идёшь, — закончил я. — Мадам Цитата уже просветила. Парадокс: чтобы найти место, нужно перестать его искать.

Элиас, который всё это время что-то яростно записывал, поднял голову:

— Но если мы забудем, куда идём, как мы вообще туда придём?

— Вот именно, — Морриган усмехнулась без радости. — Я почти добралась. Была в трёх шагах от входа. И тут... забыла. Просто забыла, зачем я там. Очнулась уже в Кафе, застрявшая в петле времени.

Я достал карту мадам Цитаты и разложил на коленях. Красная метка в форме ключа находилась в самом центре города. В месте, которое на карте было обозначено просто как "Площадь Того, Что Было".

— Я знаю эту площадь, — Элиас склонился над картой. — Там... там ничего нет. Пустое место. Мы даже не помним, что там раньше стояло. Никто не ходит туда. Не потому, что запрещено, просто... забывают дойти.

— Защитный механизм, — пробормотал я. — Место защищает себя забвением. Классический Коллекционер: сделать так, чтобы тебя не нашли, просто заставив всех забыть искать.

— Тогда как мы туда доберёмся? — спросила Морриган.

Я задумался. В руках у меня был блокнот с записями. Элиас держал свой блокнот. Морриган... Морриган не записывала, но у неё была феноменальная память — совы вообще редко что-то забывают.

— Нам нужен якорь, — сказал я медленно. — Что-то, что будет напоминать нам, куда мы идём, даже когда мы забудем. Что-то физическое. Осязаемое.

Я посмотрел на свой плащ. Оранжевый шёлк, яркий, заметный. Невозможный для забвения.

— Нитка, — выдохнул я. — Нить Ариадны. Буквально.

Я вытащил из кармана перочинный нож и начал осторожно отпарывать шёлковую нить от края плаща. Морриган наблюдала с интересом:

— Ты готов пожертвовать своим драгоценным плащом?

— Это оранжевый шёлк из моего мира, — я аккуратно тянул нить, она была длинной, очень длинной. — Его здесь не существует. А значит, его нельзя забыть — ведь о нём никто не знает, чтобы забыть.

Логика была кривая, но здесь она работала.

Через десять минут у меня был моток оранжевой нити длиной метров в пятьдесят. Я привязал один конец к фонарному столбу, другой — к своему запястью.

— Мы идём, — я поднялся. — Элиас, ты остаёшься здесь. Держи нить. Если мы не вернёмся через час, тяни. Может, это вытащит нас обратно.

— Но... — Элиас посмотрел на блокнот. — Я забуду. Забуду, что нужно тянуть.

Я достал последний кусочек зефира — жалкие крошки, оставшиеся на дне кармана — и протянул ему:

— Держи во рту. Не глотай. Зефир помогает помнить.

Элиас кивнул, положил крошки на язык и крепко сжал в руке оранжевую нить.

Мы с Морриган двинулись по улицам.

Город менялся. Швы становились шире. Некоторые здания уже не стояли, а висели в воздухе, потеряв связь с землёй. Люди бродили с отсутствующими взглядами, натыкаясь на стены и друг на друга.

— Забвение распространяется, — тихо сказала Морриган. — Скоро начнут исчезать не только вторники.

Я посмотрел на свой блокнот. Записи расплывались. Буквы становились нечёткими, словно кто-то стирал их невидимой резинкой. Я быстро обвёл важные слова по несколько раз, вдавливая карандаш в бумагу.

Мы свернули за угол — и я споткнулся.

Под ногами была... трещина. Нет, не трещина. Шов шириной с мою лапу, тянущийся поперёк улицы. Я заглянул вниз и увидел пустоту. Не темноту — пустоту. Ничто, которое было физически осязаемо в своей несущественности.

— Аккуратно, — Морриган взяла меня под локоть. — Если упадёшь туда, тебя не просто не будет. Тебя никогда не было.

Мы перешагнули через шов. С каждым шагом их становилось больше. Улица превращалась в лоскутное одеяло из кусков реальности, соединённых ничем.

Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла был теперь таким сильным, что першило в горле.

— Близко, — прошептала Морриган. — Очень близко.

Мы вышли на площадь.

И её не было.

То есть площадь была — мощённая камнем, с фонтаном в центре (сухим, без воды), с лавочками по краям. Но одновременно её не было. Она мерцала, появлялась и исчезала, словно старая голограмма. А в центре...

В центре был провал.

Не шов. Не трещина. Провал размером с добрый собор, идеально круглый, края которого светились тусклым голубым светом. Смотреть в него было больно — не физически, а... онтологически. Мозг отказывался воспринимать то, что видел глаз.

— Вход, — выдохнула Морриган.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Оранжевая нить натянулась за спиной.

С каждым шагом я чувствовал, как что-то ускользает. Мысли становились нечёткими. Я забыл... что-то важное. Что-то...

Зачем я здесь?

Я остановился. Посмотрел на свою лапу. На оранжевую нить, повязанную на запястье. Зачем мне нить?

— Реджинальд, — голос Морриган. Резкий. — Не забывай! Ты здесь ради вторников! Ради Элиаса! Ради города!

Вторники. Да. Что-то про вторники. Я записал это. Где мой блокнот?

Я достал блокнот. Открыл. Страницы были... почти пусты. Слабые контуры букв, едва различимые. Но одно слово было обведено так много раз, что въелось в бумагу:

ВТОРНИКИ.

Память хлынула обратно, как ледяная вода. Я схватился за голову.

— Чуть не потерял, — прохрипел я. — Ещё секунда, и я бы забыл всё.

— Здесь так, — Морриган держалась за моё плечо. — С каждым шагом хуже. Нам нужно действовать быстро.

Мы подошли к краю провала. Заглянули внутри.

Там была лестница. Спиральная, уходящая вниз, в голубоватую мглу. Ступени были сделаны из... книг. Тысяч книг, спрессованных вместе, образующих твёрдую поверхность.

— Библиотека Несуществующих, — прошептал я. — Вот он. Вход.

И тут я услышал голос.

Не голос в обычном смысле. Скорее... отголосок голоса. Эхо слов, которые никогда не были произнесены. Он доносился из провала, нашёптывающий, вкрадчивый:

«Зачем искать то, чего нет?»

Я вздрогнул. Морриган сжала моё плечо крепче.

«Зачем помнить то, что должно быть забыто?»

— Коллекционер, — прошипела она. — Он знает, что мы здесь.

«Вторники — это бремя. Самый забытый день недели. Никто не любит вторники. Я лишь... помог им исчезнуть.»

Голос был убедительным. Слишком убедительным. Я чувствовал, как разум пытается согласиться. Действительно, кому нужны вторники? Ненужный день между понедельником и средой...

НЕТ.

Я встряхнул головой. Достал блокнот, вырвал страницу, написал большими буквами: «ВТОРНИКИ НУЖНЫ. ЭЛИАС НУЖДАЕТСЯ В НИХ. ГОРОД УМИРАЕТ БЕЗ НИХ.»

Показал Морриган. Она кивнула.

Мы начали спускаться.

Ступени из книг были твёрдыми под лапами. Я краем глаза читал корешки — названия, которых никогда не было. «Утраченные годы», «Несбывшиеся мечты», «Слова, которые не были сказаны». Целая библиотека несуществования.

Спуск был долгим. Оранжевая нить разматывалась за спиной. Воздух становился плотнее, густым от забвения.

«Вы забудете. Все забывают.»

— Заткнись, — огрызнулась Морриган. — Мы совы. Мы не забываем.

«Но он лис. Лисы хитры, но их память коротка.»

— Этот лис провёл двести лет в библиотеках, — я усмехнулся, хотя руки дрожали. — Моя память — это каталожная система. Попробуй стереть её.

Мы спустились на... пол? Платформу? Было трудно сказать. Вокруг простиралось пространство, одновременно огромное и крошечное. Стеллажи тянулись во всех направлениях, теряясь в мерцающей мгле. На полках — книги, свитки, папки, коробки. Всё аккуратно рассортировано, каталогизировано.

Библиотека.

Но не обычная библиотека. Эта была сделана из того, чего не было.

В центре зала стоял каталог. Огромный картотечный шкаф размером со стену, с тысячами ящичков. Над ним горела надпись призрачными буквами:

«КАТАЛОГ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО»

Секция «У» — Утраченное и Украденное

— Вот оно, — выдохнул я.

Мы подошли к каталогу. Я потянул за ящик с буквой "У".

Внутри были карточки. Тысячи карточек, идеально организованные. Я пролистал:

«Улыбка, недоулыбнутая»

«Умысел, незавершённый»

«Утро, непрожитое»

И вот:

«Утраченные вторники. Города Между-Часами. 13 марта — настоящее время. Местоположение: Секция Т, стеллаж 13, полка В.»

Я вытащил карточку. На обороте была запись мелким почерком:

«Вторники украдены начиная с 13 марта, 13:00. Причина: Элиас Темпус не завёл Городские Часы. Вторники перестали существовать. Коллекционер забрал их в свою коллекцию. Для возвращения требуется: 1) Найти Центральную Башню с Часами. 2) Завести механизм. 3) Вспомнить все украденные вторники одновременно.»

Третий пункт был подчёркнут трижды.

— Вспомнить то, что было стёрто, — пробормотала Морриган. — Как это вообще возможно?

Я посмотрел на карточку. Потом на библиотеку вокруг. Потом на свой блокнот, где буквы едва держались на бумаге.

И тут меня осенило.

— Мадам Цитата, — прошептал я. — Она сделана из чужих слов. Она помнит, потому что слова нельзя забыть полностью. А что, если... — я посмотрел на Морриган. — Что, если мы запишем все украденные вторники? Каждый. По именам, датам, событиям. И прочтём список вслух. Это будет... реконструкция памяти. Воскрешение через слово.

«Умный лис,» — прошелестел голос Коллекционера, и теперь в нём звучало... восхищение? — «Но для этого тебе нужны записи. Всё записи украденных дней. А они...»

Из мглы выплыла фигура.

Не человек. Не существо. Фигура, сделанная из отсутствия. Силуэт, вырезанный из реальности. Там, где должна была быть голова, был провал. Там, где руки — протянутые тени.

Коллекционер Моментов.

«...находятся у меня.»

Он поднял руку — или то, что было рукой — и из темноты выплыли сотни карточек, кружась в воздухе, как листья на ветру.

«Хочешь их вернуть? Тогда ответь на вопрос, лис в оранжевом плаще: почему ты помнишь то, что должен забыть?»

Я сглотнул. Морриган прижалась ко мне спиной — защитная позиция.

— Потому что, — я говорил медленно, чётко, — память — это не просто то, что ты хранишь в голове. Это то, что ты записываешь. Организуешь. Каталогизируешь. Я библиотекарь. Моя работа — помнить то, что другие забывают.

Коллекционер застыл. Карточки в воздухе перестали кружиться.

«Библиотекарь,» — он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус. — «Хранитель памяти. Враг забвения.»

— Именно, — я сделал шаг вперёд. — И я требую доступ к твоей коллекции. К Секции Т, стеллажу 13, полке В. По праву профессионального любопытства и чрезвычайной необходимости.

«А если я откажу?»

— Тогда, — я усмехнулся той ехидной усмешкой, которая служила мне два столетия, — я останусь здесь. Буду изучать твою библиотеку. Читать каждую карточку. Запоминать каждое несуществующее событие. И знаешь, что произойдёт?

Коллекционер молчал.

— Если кто-то вспомнит забытое, оно перестанет быть забытым. А если оно перестанет быть забытым... твоя коллекция опустеет. Потому что ты собираешь только то, о чём никто не помнит.

Долгая пауза.

Потом Коллекционер... рассмеялся. Это был звук ветра в пустых комнатах, шелест несуществующих страниц.

«Ты действительно библиотекарь. Упрямый. Педантичный. Готовый уничтожить коллекцию во имя правильной каталогизации.»

Карточки осели на пол, выстроившись в ровные стопки.

«Бери. Секция Т, стеллаж 13, полка В. Но знай: чтобы вернуть украденное, тебе придётся забыть что-то своё. Таков закон. Память за память. Что ты готов отдать, Реджинальд Фоксворт Третий?»

Я замер.

Память за память.

Что я могу забыть? Что я... готов забыть?

Морриган сжала мою лапу.

— Мы найдём способ, — прошептала она. — Всегда есть лазейка. Ты же библиотекарь. Ты знаешь, как обходить правила.

Я посмотрел на неё. Потом на Коллекционера. Потом на карточки.

И медленно кивнул.

— Веди меня к Секции Т.

Глава четвёртая. В которой бюрократия оказывается лабиринтом, а логика — нитью Ариадны

Департамент Временных Дел располагался в здании, которое выглядело так, словно его строили несколько архитекторов, каждый из которых ненавидел работу предыдущего. Первый этаж был классическим викторианским — красный кирпич, арочные окна, чугунные решётки. Второй этаж внезапно становился в русском стиле — деревянным, с резными наличниками. Третий этаж и вовсе был модернистским бетонным кошмаром с окнами-щелями. А крыша... крыша была японской пагодой.

— Здание перестраивали каждый день недели, — пояснил Элиас, сверяясь с блокнотом. — По вторникам добавляли башню. Теперь башни нет. Мы даже не помним, как она выглядела.

Я обошёл здание по периметру. Действительно, с восточной стороны зиял шов — широкий, как дверной проём, уходящий вверх на два этажа. Словно гигантским ножом вырезали кусок строения.

Мы поднялись по ступеням — они скрипели под лапами, хотя казались каменными — и толкнули тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, чернилами и отчаянием.

Вестибюль представлял собой высокий зал с потолком, теряющимся где-то в полумраке. Вдоль стен тянулись ряды окошек, за каждым сидел чиновник. Некоторые были людьми, некоторые — антропоморфными животными. Я заметил барсука в пенсне, кролика с усталым выражением морды и что-то, напоминающее ехидну в жилетке.

Перед каждым окошком выстроилась очередь. Длинная. Неподвижная.

Я подошёл ближе и понял почему: люди в очереди стояли застывшие. Не двигались. Не дышали. Просто стояли, уставившись в пространство.

— Они ждут, — тихо сказал Элиас. — Ждут, когда их вызовут. Некоторые стоят так уже недели.

— И никто не пытался их разбудить?

— Они не спят. Они... ждут. Правила Департамента. «Каждый проситель должен дождаться своей очереди». А очередь не движется, пока не будет обработана предыдущая форма. А предыдущая форма не может быть обработана, пока не будет заполнена следующая.

Классический бюрократический парадокс. Я почувствовал, как мой хвост начинает дёргаться от раздражения.

— Значит, нам нужно обойти систему, — пробормотал я.

Я огляделся. В дальнем конце зала висела табличка: «СПРАВОЧНОЕ БЮРО». За конторкой сидела пожилая сова — не антропоморфная, а самая обычная, только размером с добрую собаку. На голове у неё сидела крошечная шляпка с вуалью, а на клюве держались очки на цепочке.

Я направился к ней, лавируя между застывшими просителями.

— Добрый день, — я поклонился с изяществом. — Мне требуется форма 47-Б для доступа к архивам.

Сова посмотрела на меня немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернула голову на сто восемьдесят градусов и достала из ящика стопку бумаг толщиной с мою лапу.

— Форррма 47-Б, — прогудела она голосом, похожим на скрип старых половиц. — Тррребует заполнения форррмы 46-А. Форррма 46-А тррребует...

— ...заполнения формы 45-Г, которая требует формы 44-В, и так далее, — я закончил за неё. — Позвольте угадать: замкнутый круг?

— Не кррруг. Спиррраль. Вниз, — сова развернула голову обратно. — Всего семьдесят тррри форрмы. Срррок заполнения — от тррёх месяцев до бесконечности.

Я глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом достал из кармана зефирку и положил на конторку.

Сова уставилась на зефирку. Зрачки расширились.

— Это... это же... — она сглотнула, что выглядело странно у существа с клювом. — Откуда?

— Из мира, где вторники ещё существуют, — я придвинул зефирку ближе. — И я готов поделиться. В обмен на... скажем так, творческий подход к правилам.

Сова посмотрела налево. Посмотрела направо. Наклонилась ближе:

— Слушайте внимательно. Форррма 47-Б тррребует доказательства события. Но если события не было, то и доказательств нет. Это паррадокс.

— Знаю.

— Но, — она понизила голос до шёпота, — если вы докажете, что события НЕ было, то докажете, что оно было стёрррто. А стёрртое событие — это тоже событие.

Я моргнул. Потом ещё раз. Логика была настолько кривая, что почти замкнулась обратно в круг и стала правильной.

— Гениально, — я усмехнулся. — Если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда он мог залезть? В лучших традициях профессора Чарльза Лютвиджа Доджсона.

— Именно, — сова схватила зефирку когтистой лапой и спрятала под крыло. — Идите в арррхив. Втоооорой коррридор налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которррой нет. Ищите то, чего не должно быть. Это и будет доказательством.

— Лестница, которой нет?

— Она исчезла во вторррник. Но её отсутствие всё ещё можно использовать. Идите туда, где должна быть лестница. И спуститесь по пустоте.

Я хотел уточнить, но сова уже отвернулась и начала что-то записывать в огромный гроссбух.

Элиас, который всё это время стоял рядом и судорожно писал в блокноте, посмотрел на меня:

— Мы правда пойдём вниз по лестнице, которой нет?

— Ты живёшь в мире, где вторники исчезают, а кошки говорят цитатами, — я поправил плащ. — Лестница, которой нет, — это меньшее из безумств, что я видел в вашем мире.

Мы двинулись по коридорам Департамента. Второй коридор налево привёл нас в галерею, увешанную портретами бывших директоров. Некоторые портреты были пусты — рамы висели, а внутри лишь белое полотно. «Директор 1887-1889, вторник», гласила табличка под одной из пустых рам.

Направо — и мы оказались в узком проходе, где стены были сплошь заставлены картотечными шкафами. Ящики выдвигались и задвигались сами по себе, производя мерный металлический лязг, а вылетающие и залетающие в другие ящики документы создавали шелест, словно тысяча бабочек.

В конце прохода был... провал. Просто дыра в полу, размером с люк. Воздух над ней мерцал, как над раскалённым асфальтом.

— Лестница, которой нет, — пробормотал я. — Что ж, посмотрим.

Я протянул лапу к краю провала. Коснулся воздуха. Он был... твёрдым. Холодным. Словно ступенька из идеально прозрачного льда.

— Ты видишь это? — спросил я Элиаса.

— Нет, — честно ответил часовщик. — Но я верю, что ты видишь.

Иногда вера важнее зрения.

Я ступил в пустоту.

И моя лапа коснулась чего-то твёрдого. Невидимой ступеньки. Я перенёс вес — держит. Начал спускаться, шаг за шагом, в темноту, нащупывая каждую ступень.

Элиас последовал за мной, одной рукой держась за стену, другой держа блокнот.

Спуск был долгим. Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла усиливался. Где-то внизу мерцал тусклый свет.

Наконец мои лапы коснулись каменного пола. Мы оказались в подвале — нет, не в подвале. В архиве.

Стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие во тьму. На полках — папки, коробки, свитки, книги. Всё покрыто пылью, которая, казалось, была здесь с начала времён.

Но главное — швы. Здесь их было множество. Тонкие трещины в воздухе между стеллажами, словно кто-то вырезал куски пространства.

— Здесь хранятся записи обо всём, что случилось в городе, — прошептал Элиас. — И обо всём, чего не случилось. Департамент педантичен.

Я достал карту, которую дала мне мадам Цитата. В тусклом свете архивных ламп я разглядел метку — красный ключ в центре города.

— Нам нужны записи за 13 марта, — я двинулся вдоль стеллажей, читая таблички. «Январь. Февраль. Март...»

Стеллаж с надписью «МАРТ» был... странным. Половина его отсутствовала. Просто пустота, из которой торчали обрывки полок. Я подошёл ближе.

Папки были пронумерованы по дням: 1 марта, 2 марта, 3 марта... 12 марта, 14 марта, 15 марта...

13 марта не было.

Точнее, место для 13 марта было — пустой промежуток между папками, помеченный швом. Но когда я попытался туда заглянуть, увидел только пустоту.

— То, чего не должно быть, — пробормотал я. — Отсутствие — это тоже доказательство.

Я вытащил блокнот и начал записывать:

13 марта — папка отсутствует. Не утеряна, не изъята — стёрта. В промежутке между 12 и 14 марта обнаружен шов. Первое исчезновение началось именно с записей об этом дне.

— Что-то произошло 13 марта, — я посмотрел на Элиаса. — Что-то настолько важное, что Коллекционер начал именно с этого. Не со зданий, не с улиц, а с записей о дне.

— Но как узнать, что именно? — Элиас листал свой блокнот. — Если записей нет?

Я задумался. Если Коллекционер крадёт воспоминания, но мадам Цитата помнит, потому что состоит из чужих слов... Значит, нужно искать не факты, а их отражения. Цитаты. Упоминания. Косвенные свидетельства.

— Нам нужны газеты, — сказал я. — Газеты за 14 марта. Они должны были упомянуть что-то, произошедшее накануне.

Мы нашли стеллаж с периодикой. «Городской Вестник», «Хроника Между-Часами», «Время и События»... Я вытащил подшивку за 14 марта и развернул хрупкую бумагу.

Первая полоса была... пустой. Точнее, не совсем пустой. Там был заголовок: «ВЧЕРА...», за которым следовала пустота. Статья была вырезана. Нет — стёрта. Буквы исчезли прямо со страницы, оставив только призрачные отпечатки.

Но на третьей полосе, в разделе светской хроники, я нашёл кое-что:

«...и мистер Элиас Темпус, главный часовщик города, вчера...»

Дальше текст обрывался.

Я медленно повернулся к Элиасу.

— Мистер Элиас, — я говорил очень осторожно, — что вы делали 13 марта?

Часовщик нахмурился. Открыл блокнот. Перелистал страницы.

— Я... я не знаю, — он побледнел. — У меня нет записей за этот день. Я всегда записываю. Всегда. Но 13 марта... пусто. Целая страница вырвана.

— Вы главный часовщик города, — я говорил медленно, складывая картину. — 13 марта вы что-то сделали. Что-то, связанное со временем. И после этого начались исчезновения.

— Но я не помню! — Элиас схватился за голову. — Я ничего не помню! Как будто этого дня вообще не было!

Потому что его и не было. Коллекционер стёр его первым. Чтобы никто не узнал, что именно случилось.

Я достал из кармана зефирку — предпоследнюю — и протянул Элиасу:

— Держите. Не ешьте. Просто держите. Зефир помогает помнить.

Элиас взял зефирку дрожащими руками. Зажмурился. Губы шевелились, словно он пытался что-то вспомнить...

И вдруг его глаза распахнулись:

— Часы! — выдохнул он. — Городские часы! 13 марта в 13:00 я должен был... я должен был завести главные часы города. Те, что на Центральной башне. Они отмеряют дни недели. Без них... без них вторники перестают существовать!

Вот оно.

Город Между-Часами был местом, где время материально. Где дни недели были не абстракцией, а механизмом. И часовщик должен был заводить этот механизм.

Но 13 марта что-то пошло не так.

— Где эта башня? — я схватил Элиаса за плечи. — Где Центральная башня?

— Она... — Элиас посмотрел на меня с ужасом. — Она исчезла. Во второй вторник. Я думал, я забыл, где она стояла, но нет... её просто больше нет.

Коллекционер украл башню. А с ней — саму возможность вторников.

Но если он украл её... значит, она где-то хранится. В его коллекции. В Библиотеке Несуществующих.

— Нам нужно вытаскивать Морриган, — я развернулся к выходу. — Немедленно. Если башня в Библиотеке Несуществующих, нам нужна её помощь, чтобы найти вход.

Мы поднялись по невидимой лестнице — на этот раз быстрее, потому что страх — отличный мотиватор. Выбрались из Департамента, миновали застывшие очереди, вырвались на улицу.

Кафе Незаконченных Разговоров висело на том же месте, зловещее и молчаливое.

Я достал последнюю зефирку. Посмотрел на неё. Потом на дверь кафе.

— Если зефир — это якорь памяти, — пробормотал я, — то, возможно, он может вытащить её из петли.

Дверь открылась легко. Внутри всё было так же — застывшие посетители, тишина, Морриган за столиком у невозможного окна.

Я подошёл. Положил зефирку на стол перед ней.

— Морриган, — я говорил тихо, — я знаю, ты не можешь ответить. Но ты можешь вспомнить. Вспомни запах зефира. Вспомни вкус сахара. Вспомни, зачем ты позвала меня. Вспомни, что ты жива, и время ещё течёт, даже если оно застыло.

Зефирка начала светиться. Слабо, розовым светом.

Морриган моргнула.

Это было крошечное движение — только веки дрогнули. Но это было движение.

— Вспомни, — я придвинул зефирку ближе, — что есть среда, четверг, пятница. Что завтра будет завтра. Что время — это река, а не стоячее болото.

Розовый свет усилился. Морриган вздохнула. Полной грудью, впервые за неизвестно сколько времени.

— Рыжий... идиот, — прохрипела она, и это были самые прекрасные слова, которые я слышал за весь день.

Время в кафе вздрогнуло. Посетители начали медленно, очень медленно двигаться. Завершать свои незаконченные жесты. Договаривать оборванные фразы.

Я протянул Морриган лапу. Она схватилась за неё, как утопающий за соломинку, и я вытащил её из-за столика.

Мы выбежали из кафе секунды до того, как дверь захлопнулась. Снаружи Элиас подхватил Морриган с другой стороны.

Сова тяжело дышала, перья были взъерошены, но глаза... глаза горели яростью.

— Коллекционер, — прохрипела она. — Этот... ворюга... запер меня на две недели... в один... проклятый... момент...

— Я знаю, — я помог ей дойти до скамейки у фонарного столба. — Отдышись. И расскажи мне всё, что знаешь. Потому что мы идём в его Библиотеку. И мы вернём вторники.

Морриган посмотрела на меня. Усмехнулась той самой ехидной улыбкой, которую я помнил:

— Значит, ты всё-таки пришёл. Я знала, что зефир сработает.

— Ты манипулятивная птица.

— Ты только сейчас это понял?

Несмотря на всё — на исчезающие дни, на Коллекционера, на безумие этого мира — я рассмеялся.

Морриган была свободна. У нас была карта. Мы знали, что искать.

Оставалось только одно: найти вход в Библиотеку Несуществующих Книг и украсть обратно украденное время.

Насколько сложно это может быть?

(Очень сложно, подсказывал мне опыт. Невероятно сложно.)

Глава третья. В которой цитаты оказываются надёжнее фактов, а забвение — заразным

Библиотека Вечной Субботы находилась на Улице Бывшего. Или, если быть точнее, не находилась на Улице Бывшего, что было гораздо точнее в онтологическом смысле.

Мы с Элиасом стояли перед... пустотой. Не темнотой, не туманом — именно пустотой. Воздух здесь был разрежён до неприличия, словно кто-то выкачал из него не кислород, а саму субстанцию реальности. Соседние здания — жилой дом в стиле модерн слева и табачная лавка справа — подпирали друг друга под странным углом, образуя арку над провалом. Шов здесь был не тонкой трещиной, а зияющей раной шириной с добрый особняк.

— Здесь была библиотека, — Элиас сверился с блокнотом в который раз за последние пять минут. Он уже успел забыть моё имя дважды, зачем мы сюда идём — трижды, и один раз спросил, не я ли украл вторники. Я терпеливо объяснял каждый раз. Терпение — недооценённая добродетель. — Три этажа, красный кирпич, витражные окна с изображением книг. Я записал до того, как она исчезла. Я всегда записываю.

Я подошёл ближе к краю пустоты и принюхался. Запах несуществования был здесь особенно силён — корица, пепел и что-то ещё. Старая бумага. Типографская краска. Кожаные переплёты.

Библиотека ушла, но её аромат остался. Как призрак книг.

— И где же мадам Цитата? — я вытащил монокль и протёр его платком. Иногда проблема не в зрении, а в том, что реальность недостаточно отполирована.

— Там, — Элиас указал вниз.

Я заглянул в пустоту и вздрогнул.

На дне провала, метрах в двадцати ниже уровня улицы, на единственном уцелевшем куске мозаичного пола сидела кошка. Антропоморфная, естественно — в этом мире, казалось, все предпочитали ходить на задних лапах и носить одежду. Она была серая, дымчатая, в строгом библиотечном платье викторианской эпохи — тёмно-синем, с высоким воротником и серебряными пуговицами. На носу сидели очки в тонкой оправе. Хвост был обёрнут вокруг лап с той аккуратностью, которая выдавала многолетнюю привычку.

Перед ней громоздилась гора книг. Сотни, тысячи томов, аккуратно сложенных в невероятно высокую башню, которая каким-то чудом не рушилась. Кошка читала, периодически перекладывая прочитанную книгу в другую стопку.

— Мадам Цитата! — крикнул Элиас вниз. — К вам посетитель!

Кошка не подняла головы. Но голос её донёсся снизу, звонкий и отчётливый, с лёгким британским акцентом:

— «Библиотеки — это сокровищницы всех богатств человеческого духа». Готфрид Вильгельм Лейбниц.

Я переглянулся с Элиасом.

— Она всегда так говорит, — пояснил часовщик, снова заглядывая в блокнот. — Только цитатами. Ни одного собственного слова. Говорят, это защищает её от исчезновения.

Интересно. Весьма интересно. Я наклонился над краем провала:

— Мадам Цитата! Меня зовут Реджинальд Фоксворт Третий. Меня прислала Морриган. Мне нужна ваша помощь.

Кошка наконец оторвалась от книги и посмотрела наверх. Глаза за стёклами очков были огромными, янтарными, с вертикальными зрачками.

— «Тот, кто делает добро другому, делает добро самому себе, не в смысле последствий, но самим актом делания добра, так как сознание сделанного добра само по себе даёт уже большую радость» — Сенека Младший. — Она закрыла книгу и встала. — Как говорил Конь Александра Македонского, Буцефал: «Иго-го».

Несмотря на обстоятельства, я усмехнулся.

— Как нам спуститься к вам? — крикнул я.

— «Лёгок путь через Аверн». Вергилий, «Энеида».

И, словно в ответ на её слова, от края провала вниз потянулась... лестница. Нет, не совсем лестница. Скорее, идея лестницы, материализованная из тумана и забвения. Ступени мерцали, то появляясь, то исчезая.

— Это безопасно? — спросил Элиас, глядя на эфемерную конструкцию с понятным сомнением.

— «Опасность — моя профессия». Марлоу Раймонда Чандлера, — донеслось снизу.

— Воодушевляет, — пробормотал я и ступил на первую ступеньку.

Она выдержала. Едва, но выдержала. Я начал спускаться, держась за воздух — поручней не было, но создавалось устойчивое ощущение, что они должны быть, и этого было достаточно. Элиас последовал за мной, бормоча что-то себе под нос и яростно строча в блокноте.

Спуск занял странное количество времени. То ли ступеней было больше, чем казалось, то ли расстояние растягивалось. Но в конце концов мои лапы коснулись мозаичного пола — единственного, что осталось от библиотеки. Пол изображал огромную розу ветров, в центре которой красовалась надпись на латыни: "Hic sunt libri" — здесь есть книги.

Теперь здесь были только книги и кошка.

Мадам Цитата смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Заинтересованность? Подозрение? Скука? С кошками всегда сложно.

— Благодарю за приём, — я поклонился с должным изяществом. — Как я уже сказал, меня прислала Морриган. Она застряла в петле времени в Кафе Незаконченных Разговоров. В её записке упоминался... — я достал блокнот Морриган и прочёл, — ...«Коллекционер», «Библиотека Несуществующих» и то, что «кошка знает». Полагаю, вы и есть та самая кошка?

— «Я знаю, что ничего не знаю». Сократ, — мадам Цитата кивнула. — «Умники присоветуют вам

Ждать, чтобы кот вас заметил сам.

На деле же правила таковы:

Первым должны поклониться вы

(С почтеньем — в отличие от собак,

Он панибратства лютейший враг).

Я шляпу всегда сниму наперед

И с поклоном приветствую: МЯУ КОТ!». Т. С. Элиот, «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом».

Превосходный источник. Я оценил.

— Значит, вы знаете о Коллекционере?

Кошка села, обернув хвост вокруг лап. Достала откуда-то из складок платья маленькую книжку — явно каталожную карточку, но размером с том — и протянула мне. Я взял её и открыл.

Внутри была единственная запись, сделанная каллиграфическим почерком:

КОЛЛЕКЦИОНЕР МОМЕНТОВ

Класс: Паразит Памяти

Место обитания: Библиотека Несуществующих Книг

Питание: Забытое, упущенное, несостоявшееся

Особые приметы: Не имеет формы. Является формой того, что было забыто

Опасность: Критическая

Примечание: Собирает вторники с 13 марта. Причина неизвестна. Метод кражи — стирание из коллективной памяти. Украденное попадает в каталог секции "Утерянное и Найденное"

Я перечитал дважды. Потом посмотрел на мадам Цитату:

— Библиотека Несуществующих Книг. Где она находится?

— «Есть только одно действительно неистощимое сокровище — это большая библиотека», Пьер Буаст, — кошка подошла к одной из книжных стопок и вытащила потрёпанный том. — «Но некоторые сокровища спрятаны там, где их не ищут». Пиратская мудрость, источник утерян.

Она раскрыла книгу. Внутри оказалась не книга, а карта. Старая, пожелтевшая, с надорванными краями. На ней был изображён Город Между-Часами, но... странный. Улицы шли не так, здания стояли в других местах, а некоторые районы были просто пустыми пятнами с подписью: "Было здесь. Вторник".

В центре карты, там, где сходились все линии улиц, стояла метка. Красная. В форме ключа.

— «Невозможно найти то, чего нет». Льюис Кэрролл, приблизительно, — произнесла мадам Цитата. — «Но всё невозможное возможно в шесть часов вечера перед завтраком». Тоже Кэрролл, с вольностями.

Элиас, который всё это время стоял в стороне и что-то записывал, вдруг поднял голову:

— Простите, а как вас зовут? — он посмотрел на меня растерянно. — И почему мы здесь?

Десять минут прошло. Я терпеливо повторил. Элиас кивнул и снова начал писать.

Я изучал карту. Метка находилась... нигде. В центре пустого места. Там, где когда-то было что-то важное, но теперь не было ничего.

— Как туда попасть?

— «Иногда дорога менее проезжая оказывается правильной». Роберт Фрост, «Неизбранная дорога», — мадам Цитата закрыла карту и протянула её мне. — «А память — лучший проводник в места, которых нет». Марсель Пруст, дух его творчества.

— Звучит чертовски неудобно, — пробормотал я, пряча карту в карман плаща.

— «Приключение — беспокойство, которое ты покупаешь за деньги». Г. К. Честертон, приблизительно.

Я хотел было задать ещё вопрос, но тут до меня дошло кое-что важное. Я достал блокнот и перелистал записи:

- Исчезновения начались 13 марта

- Всегда по вторникам

- Всегда в 13:00

- Исчезают не только здания, но и люди

— Мадам Цитата, — я посмотрел на кошку. — А что произошло 13 марта? До первого исчезновения?

Кошка замерла. Медленно обернулась. За стёклами очков глаза сузились в щёлки.

— «Есть вещи, о которых лучше не спрашивать». Г. Ф. Лавкрафт, общий принцип всех его произведений, — она помолчала. — «Но человек, который не задаёт вопросов, не получает ответов». Английская пословица.

— Значит, что-то всё-таки было, — я записал. — Событие. Триггер. Что-то, что запустило кражу вторников.

— «У каждого следствия есть причина». Аристотель, основы логики, — мадам Цитата вернулась к книгам. — «Ищите в библиотечном каталоге. Истина систематизирована на карточках». Мелвил Дьюи, создатель десятичной классификации.

— Но где этот каталог? В Библиотеке Несуществующих?

— «Элементарно». Артур Конан Дойл, «Приключения Шерлока Холмса», хотя сам Холмс произнёс это лишь однажды.

Я усмехнулся. Она явно знала об искажениях народной памяти.

Я развернулся к Элиасу:

— Нам нужно вернуться. Составить план. И мне нужно освободить Морриган из временной петли.

— А как вы это сделаете? — Элиас посмотрел на меня с искренним любопытством. — Как можно вытащить кого-то из застывшего времени?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа.

Зато у меня был зефир.

— Скажите, мистер Элиас, — я достал из кармана розовую зефирку и задумчиво её осмотрел. — А вы случайно не знаете, почему зефир здесь так ценится? Морриган просила захватить его с собой. Сказала, что здесь его не достать.

— Кондитерская Мадам Суфле была на Улице Вторников, — Элиас записал это в блокнот, даже не глядя. Привычка. — Она исчезла в первый же день. А зефир... говорят, зефир не подвержен забвению. Потому что он сделан из воздуха и сахара, а воздух нельзя забыть, пока дышишь, а сахар — пока помнишь сладость.

Логика безумная. Кэрроллианская. Но здесь она, похоже, работала.

Я посмотрел на зефирку. Потом на мадам Цитату, которая снова читала, игнорируя нас.

— Мадам Цитата, последний вопрос, — я подошёл ближе. — Если Коллекционер крадёт воспоминания, то почему вы помните? Почему ваша библиотека исчезла, а вы — нет?

Кошка не подняла головы от книги. Но ответила:

— «Мы сделаны из звёздной пыли». Карл Саган, — её голос стал тише. — «Но я сделана из слов других людей. А слова живут, пока их помнят». Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту», дух цитаты.

В её голосе не было страха. Только... грусть. Старая, библиотечная грусть книг, которые никто не читает.

Я положил на край её стопки зефирку.

— За информацию, — сказал я. — И за честность.

Кошка посмотрела на зефирку. Потом на меня. И вдруг улыбнулась — насколько кошка вообще может улыбаться.

— «Доброта — это язык, который глухой может услышать, а слепой — увидеть». Марк Твен, — она бережно взяла зефирку и спрятала её в карман. — «Удачи, благородный лис. Вам понадобится». Традиционное напутствие искателей приключений, источник — фольклор.

Мы с Элиасом поднялись по призрачной лестнице обратно. Наверху я обернулся. Мадам Цитата уже снова читала, одинокая фигура на клочке мозаичного пола посреди пустоты.

— Нам нужно в Департамент Временных Дел, — сказал я, доставая карту. — Если исчезновения начались 13 марта, значит, в архивах должны быть записи. Что-то произошло в тот день. Что-то важное.

— Но для доступа к архивам нужна форма 47-Б, — Элиас вздохнул. — А получить её можно только...

— ...доказав, что событие произошло, — я усмехнулся. — Классическая бюрократическая ловушка. Но, мистер Элиас, я провёл два столетия в окружении библиотечных правил. Поверьте, я знаю, как обходить системы.

Мы двинулись по улицам города, где швы становились всё шире, а воздух — всё более разрежённым. Я записывал всё, что видел. Каждую деталь. Каждую странность.

Где-то в этом городе был ответ. Где-то здесь был ключ к Библиотеке Несуществующих.

И где-то здесь, в каталоге под буквой «У», хранились украденные вторники.

Мне просто нужно было их найти.

И, желательно, до того, как исчезнут среды.

Продолжение следует...

Глава вторая. В которой реальность оказывается дырявой, а зефир — валютой

Переход между мирами — штука неприятная. Не болезненная, заметьте, но «неудобная». Представьте, что вас выворачивают наизнанку, как перчатку, а потом складывают обратно, но не совсем правильно. Одно ухо оказывается чуть выше другого, хвост — левее, чем был, а монокль... монокль вообще непостижимым образом переместился на другой глаз.

Я материализовался в узком переулке между двумя зданиями, которые, казалось, стояли «слишком близко». Не архитектурно близко, а онтологически. Словно кто-то убрал между ними нечто существенное — воздух, пространство, саму возможность расстояния — и они сомкнулись, как страницы книги.

— Мерзость, — пробормотал я, поправляя монокль и отряхивая плащ. Оранжевый шёлк, к счастью, пострадал минимально, лишь пара складок легла неправильно. Я разгладил их с тем педантизмом, который вырабатывается за два столетия ношения одного и того же гардероба.

Переулок пах... странно. Не грязью, не помоями викторианского Лондона, к которым я привык. Он пах «отсутствием». Пустотой с лёгким привкусом корицы и пепла. Я принюхался внимательнее — определённо корица. И что-то ещё. Что-то, чего быть не должно.

Несуществование, если хотите знать, имеет вполне конкретный запах.

Я вышел из переулка на площадь и остановился, прищурившись.

Город Между-Часами встретил меня какофонией архитектурных стилей, столпившихся так тесно, что казалось, будто их просто швырнули в одно место и забыли рассортировать. Готический собор с остроконечными шпилями стоял бок о бок с домом в стиле модерн, чьи плавные линии и витражи совершенно не сочетались с брутальным бетонным зданием справа. А за ними высилась, клянусь моим хвостом, пагода. Трёхъярусная, красная, с колокольчиками, которые не звенели, хотя ветер явно был.

Но дело было не в архитектурной эклектике.

Дело было в «швах».

Я подошёл ближе к месту, где готический собор примыкал к модерновому дому. Между ними была... трещина. Не физическая, нет. Трещина в самой ткани пространства. Тонкая, почти невидимая линия, вдоль которой воздух дрожал и мерцал, словно там кто-то неаккуратно склеил два куска реальности. Я протянул лапу, и кончики когтей коснулись... пустоты.

Холод обжёг пальцы. Я отдёрнул руку и внимательно посмотрел на ладонь. Мех на подушечках покрылся инеем.

— Интересно, — пробормотал я. — Очень, очень интересно.

— Вы не местный, верно? — раздался голос за спиной.

Я обернулся и увидел человека. Среднего возраста, в поношенном сером костюме, с карманными часами на цепочке. Лицо усталое, глаза... глаза были странные. Они смотрели на меня, но в них было что-то отсутствующее, словно человек забыл, зачем он вообще смотрит.

— Откуда вы знаете? — вежливо поинтересовался я, опуская лапу в карман плаща. Зефирки на месте, хорошо.

— Вы смотрите на швы, — ответил человек. — Местные давно перестали. Мы... мы привыкли. Хотя я точно не помню, к чему мы привыкли. Меня зовут... — он запнулся, нахмурился. — Меня зовут... простите, как же меня зовут?

Он похлопал себя по карманам, словно там могла храниться подсказка. Вытащил блокнот, полистал и облегчённо выдохнул:

— Элиас. Часовщик Элиас. Я записал. Всегда записываю теперь. Иначе забываю. — Он посмотрел на меня с внезапной остротой. — А вы кто? И почему вы... лис?

— Реджинальд Фоксворт Третий, — я поклонился с тем изяществом, которое обеспечивало мне успех в обществе последние полтора столетия. — А почему лис... длинная история, полная плохих решений и одного особенно удачного заклинания. А вообще, мои родители были лисами, так что родись у них кто-то другой, это было бы странно. Скажите, мистер Элиас, вы случайно не знаете, где я могу найти Морриган? Женщина, сова, любит загадочные формулировки и портить людям, не людям и нелюдям настроение своими посланиями?

Элиас снова заглянул в блокнот.

— Морриган... Морриган... — он пролистал несколько страниц. — А, вот. «Если придёт лис в оранжевом плаще, отправить его в Кафе Незаконченных Разговоров. Угол Улицы Почти и Переулка Может Быть». Я записал три дня назад. Или это был... — он нахмурился. — Какой сегодня день?

— Среда, — ответил я, хотя не был до конца уверен. Время между мирами течёт своеобразно.

— Среда, — задумчиво повторил Элиас. — После вторника. Точно было что-то во вторник. Что-то важное. Но я не могу вспомнить. Никто не может. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнул страх. — Мистер Фоксворт, вы ведь не за этим пришли? Вы ищете вторники?

— Можно и так сказать, — я вытащил из кармана зефирку — розовую, идеальной формы — и задумчиво её рассмотрел. — Скажите, а вот это у вас в ходу? Или мне следовало захватить местную валюту?

Элиас уставился на зефирку так, словно я показал ему философский камень.

— Это... это же настоящая зефирка! — он сглотнул. — Откуда? Их не достать уже... сколько? С тех пор, как начались исчезновения. Кондитерская была на Улице Вторников, но теперь там... там ничего нет. Только шов.

Я протянул ему зефирку. Элиас взял её дрожащими пальцами, словно боялся, что она испарится.

— Считайте это авансом, — сказал я. — За информацию и сопровождение. Полагаю, вы не откажетесь проводить меня до этого кафе?

— Нет, конечно нет! — Элиас бережно завернул зефирку в носовой платок и спрятал в карман. — Я... я помогу. Хотя мне придётся записать, куда мы идём. Я забываю. Каждые десять минут забываю всё, что не записал.

Мы двинулись по улице, петляющей между зданиями. Элиас то и дело заглядывал в свой блокнот, сверяясь с записями. Я же изучал город. Изучал швы, которых становилось всё больше. Некоторые были тонкими, как волос, другие — широкими, как дверной проём. В одном месте я увидел целое «отсутствие» — пустоту размером с дом, аккуратно вырезанную из ткани реальности. Соседние здания подпирали друг друга, чтобы не рухнуть в эту дыру.

— Здесь была ратуша, — тихо сказал Элиас, заметив мой взгляд. — Во вторник здесь всегда была ратуша. Теперь... теперь мы даже не помним, как она выглядела. Только что она была.

— А когда именно произошло исчезновение? — я вытащил из кармана собственный блокнот — маленький, в кожаном переплёте, где всегда записывал важные детали. Привычка библиотекаря.

— В час дня, — Элиас говорил увереннее, когда речь шла о времени. Часовщик всё-таки. — Ровно в 13:00. Каждый вторник, ровно в 13:00, что-то исчезает. Сначала это были мелочи — лавка, сквер. Потом здания. Потом целые улицы. А последние недели... — он понизил голос. — Последние недели исчезают люди. Те, кто был на улице ровно в час дня во вторник.

Я записал. «Вторник. 13:00. Прогрессия. Люди.»

— И никто не пытался это остановить?

— Департамент Временных Дел говорит, что ведёт расследование, — Элиас хмыкнул. — Но для расследования нужно заполнить форму 47-Б. А чтобы получить форму 47-Б, нужно доказать, что событие вообще произошло. А как доказать то, о чём никто не помнит?

Опять бюрократия выступает во всей красе. Я покачал головой.

Мы свернули за угол — и я увидел кафе.

Оно не было похоже на обычное кафе. Во-первых, оно висело между двумя зданиями, не касаясь земли. Во-вторых, вход представлял собой дверь без стен, просто дверь, подвешенную в воздухе. В-третьих, из окон не лился свет — напротив, внутрь утекала тьма, словно кафе высасывало её из окружающего мира.

На вывеске готическими буквами было выведено: «Кафе Незаконченных Разговоров. Входить, только если готовы не договори—»

Надпись обрывалась.

— Очаровательно, — пробормотал я. — И как в него попадают?

— Нужно подумать о чём-то, что хотел сказать, но не сказал, — ответил Элиас, снова заглядывая в блокнот. — О незаконченном предложении. И дверь откроется.

Я задумался. Незаконченных предложений в моей жизни было предостаточно. Слов, не сказанных Морриган перед тем, как я покинул её мир. Объяснений, которые я так и не дал. Прощаний, которые застряли в горле.

Дверь тихо открылась.

— Подождите здесь, — сказал я Элиасу и протянул ему ещё одну зефирку. — Если я не вернусь через час, найдите кого-нибудь более компетентного. Желательно без хвоста.

— Но... — начал Элиас, но я уже переступил порог.

Внутри Кафе Незаконченных Разговоров было тихо. Не обычная тишина, а абсолютное отсутствие звука, словно кто-то вырезал из мира саму возможность шума. За столиками сидели люди и... не люди. Человек с чашкой кофе, застывший в середине глотка. Женщина с открытым ртом, словно собиралась что-то сказать. Двое мужчин, застывших в рукопожатии, которое длилось вечность.

Все они были... незакончены. Фигуры застыли в движении, слова повисли в воздухе невидимыми буквами, эмоции заморожены на лицах.

В углу, за столиком у окна, которого быть не должно, сидела Морриган.

Вернее, не совсем Морриган. Она была здесь, но одновременно её здесь не было. Силуэт мерцал, как плохо настроенное изображение. Сова — антропоморфная, как и я, в тёмном платье викторианской эпохи — смотрела на меня огромными глазами. Клюв открылся. Закрылся. Открылся снова.

Она пыталась что-то сказать, но звука не было.

Я подошёл к столику и сел напротив. Достал из кармана зефирку и положил перед ней.

— Знаешь, — сказал я тихо, — когда ты писала «у нас проблема», я думал, ты преувеличиваешь. Но, похоже, на этот раз ты была слишком оптимистична.

Морриган продолжала беззвучно открывать клюв. На столике перед ней лежал блокнот, исписанный её почерком. Я придвинул его к себе и прочёл:

«Застряла. Петля времени. 13:00 вторника. Повторяется. Не могу выйти. Коллекционер. Находит. Библиотека Несуществующих. Ключ в каталоге. Кошка знает. Найди кошку. НАЙДИ КОШ—»

Запись обрывалась.

Я посмотрел на Морриган. Она смотрела на меня с отчаянием в глазах.

— Хорошо, — я поднялся, забирая блокнот. — Кошка. Ищу кошку. Надеюсь, она хотя бы говорит на нормальном языке, а не загадками.

Морриган закатила глаза — единственное движение, которое она могла совершить.

Я вышел из кафе. Элиас всё ещё ждал снаружи, жуя зефирку и записывая что-то в блокнот.

— Мистер Элиас, — сказал я, — мне нужна кошка. Предпочтительно говорящая. Ещё более предпочтительно — библиотечная.

Элиас посмотрел на меня, потом в блокнот, потом снова на меня.

— Мадам Цитата, — сказал он. — Библиотека Вечной Субботы. Хотя... — он нахмурился. — Хотя библиотеки больше нет. Там шов. Большой шов. Но мадам Цитата осталась. Она не исчезает. Говорят, её нельзя стереть из реальности, потому что она состоит из чужих слов.

— Веди меня к ней, — я достал ещё одну зефирку. Пакет заметно похудел. Придётся экономить. — И записывай всё, что я говорю. Судя по всему, нам предстоит иметь дело с существом, которое ворует память, время и, видимо, хороший вкус в архитектуре.

Мы двинулись через город, где вторники были вырезаны из ткани мира, оставляя после себя только швы и забвение.

А я думал об одном: если кто-то крадёт дни, значит, где-то есть место, где эти дни хранятся.

И, клянусь всеми библиотеками мира, я найду это место.

Даже если придётся потратить на это весь свой запас зефира.

Дело было во вторник. Глава первая

Глава первая. В которой обнаруживается, что зефир и Вордсворт — идеальное сочетание

Полагаю, вы никогда не задумывались о том, что библиотека пахнет временем. Не метафорически, заметьте, а вполне буквально. Восемнадцатый век отдаёт кожей и воском свечей, девятнадцатый — типографской краской и амбрами, а двадцатый... ах, двадцатый пахнет разочарованием и дешёвой целлюлозой. Я, Реджинальд Фоксворт Третий (одно из моих имен в этой бесконечной вселенной), за столетия существования моей личной коллекции научился различать эти ароматы с закрытыми глазами.

Хотя закрывать глаза в этой библиотеке было бы преступлением.

Представьте себе зал — нет, собор — книжный собор, где вместо витражей высятся стеллажи из тёмного ореха, взмывающие к потолку на добрых шесть метров. Винтовые лестницы цвета старой бронзы обвивают колонны, словно металлические лианы, ведущие к верхним ярусам, где в полумраке дремлют особо ценные фолианты. Свет — а я терпеть не могу электричество в библиотеке, варварство чистой воды — льётся сквозь три огромных окна с южной стороны, разбиваясь на янтарные столпы, в которых танцует пыль. Старая, благородная, образованная пыль, от которой не избавишься.

Посреди всего этого великолепия стоит моё любимое кресло. Малиновый бархат, стёртый в некоторых местах до розового, подлокотники с когтистыми отметинами (да, виноват, но Байрон провоцирует на эмоции), и небольшой столик рядом. На столике — серебряный поднос с чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровая чашка в розочках и, разумеется, хрустальная вазочка с зефирками.

Розовыми. И не только розовыми.

Я устроился в кресле, закинув одну длинную лисью ногу на подлокотник (ещё один плюс личной библиотеки — никто не делает замечаний по поводу позы), и потянулся к полке с буквой «В». Оранжевый шёлк моего плаща соскользнул с плеча, но я не стал поправлять. В библиотеке меня никто не видит, а значит, можно позволить себе быть... расслабленным.

Хотя нет, вру. Расслабленным я не бываю никогда. Это противоречит моей природе.

Пальцы — изящные, с чёрными когтями, начищенными до блеска — скользнули по корешкам. «Блейк... Бодлер... Бронте...» Остановились на потрёпанном томе в зелёном переплёте. «Вордсворт. Лирические баллады.»

Ах, Уильям. Старина Уильям, который полагал, что природа — это ответ на все вопросы. Наивно, конечно, но по-своему очаровательно.

Я вытащил книгу, и она издала тот самый звук — мягкий вздох освобождения, который издаёт фолиант, простоявший на полке слишком долго. Устроившись поудобнее, я отхлебнул чаю (божественно!), отправил в рот зефирку (ещё божественнее!) и раскрыл книгу наугад.

И тут из неё выпало письмо.

Не закладка. Не засушенный цветок. Не чек из книжной лавки. Письмо. Настоящее, старомодное, запечатанное сургучом, на котором отпечаталась печать, которую я не видел добрую... сотню лет? Полтора?

Красная восковая печать с изображением совы, держащей в клюве ключ.

Морриган.

Сердце — если у лиса, прожившего столько, сколько я, ещё осталось сердце, способное на эмоции, — сделало странный кульбит. Я уронил зефирку прямо в чай (кощунство!), машинально подцепил её ложечкой и съел (вкусно!) и уставился на конверт.

Бумага пожелтевшая, но не древняя. Годик, не больше. Мой адрес выведен чернилами цвета сепии, тем самым почерком с наклоном влево, который я узнал бы в любом столетии:

«Мистеру Реджинальду Фоксворту Третьему,

Большая библиотека, западное крыло,

Поместье «Лисья нора»,

Там, где кончается осень и начинается правда.»

Последняя строчка — чистая Морриган. Она всегда любила эти загадочные формулировки.

Я покрутил конверт в лапах, поднёс к носу. Запах... интересный. Старая бумага, да, но ещё что-то. Корица? Дым? Нет, что-то другое. Что-то оттуда.

Из мира, который я покинул очень, очень давно.

Сургуч поддался легко — слишком легко для печати, которой больше года. Я развернул письмо, и почерк Морриган поплыл перед глазами:

* * *

Дорогой, невыносимый, ехидный Рыжий хвост,

Надеюсь, это письмо найдёт тебя за чашкой этого твоего бергамотового пойла и в окружении достаточного количества бумажного хлама, чтобы ты чувствовал себя счастливым.

У нас проблема.

Нет, поправлюсь — у НАС проблема. Той самой разновидности, которая начинается с исчезновения реальностей и заканчивается тем, что кто-то крадёт вторники.

Да, именно вторники. Целиком. Все.

Я знаю, что ты поклялся больше не пересекать Грань. Знаю, что у тебя там твоя библиотека, твой чай, твоя идеальная викторианская косплейная жизнь. Но, Реджинальд, если не ты, то кто?

Портал откроется на рассвете. Ты узнаешь где — просто посмотри на ту полку, где ты когда-то держал книгу о несуществующих городах. Захвати зефир. Здесь его не достать.

С любовью и отчаянием,

Твоя Морриган

P.S. Если ты не придёшь, я появлюсь сама. И поверь, ты не хочешь, чтобы я появилась в твоей драгоценной библиотеке. Я опрокину ВСЕ твои вазочки.

* * *

Я перечитал письмо дважды. Потом отпил остывающего чаю. Потом съел ещё одну зефирку.

Вторники. Крадут вторники.

Абсурд? Безусловно.

Морриган лжёт? Никогда.

Должен ли я, двухметровый лис в оранжевом плаще, бросить свою идеальную библиотеку и отправиться в мир, который поклялся забыть?

Я посмотрел на полку с буквой «Н». «Несуществующие города: антология невозможного». Книга, которую я не открывал... да сколько уже? Страницы наверняка слиплись.

А между страницами, я знал, лежит проход.

Я поднялся из кресла, оранжевый плащ взметнулся следом. Моё отражение мелькнуло в высоком зеркале между стеллажами — лис в жилете, с моноклем, с ехидной усмешкой на морде. И неизменном оранжевом плаще.

— Морриган, — пробормотал я, направляясь к лестнице, — клянусь всеми томами Британской энциклопедии, если это окажется розыгрышем, я превращу твою сову в закладку.

Но я уже знал, что пойду. Потому что когда исчезают вторники, а старые друзья пишут письма через запечатанные миры...

Что ж. Приключение стоит хотя бы одной прерванной чашки чая.

Я взял с полки книгу, сунул в карман два пакетика зефира (предусмотрительность — добродетель), взял термос, правил монокль и раскрыл фолиант.

Страницы засветились бледно-голубым.

Где-то за окнами библиотеки начинался рассвет.

А я, Реджинальд Фоксворт Третий, снова шагал туда, где миры пересекаются, реальность спорит сама с собой, а вторники, видите ли, имеют наглость исчезать.

Музей магии

А вы хотите немного уличной магии?