Глава четвёртая. В которой бюрократия оказывается лабиринтом, а логика — нитью Ариадны

Департамент Временных Дел располагался в здании, которое выглядело так, словно его строили несколько архитекторов, каждый из которых ненавидел работу предыдущего. Первый этаж был классическим викторианским — красный кирпич, арочные окна, чугунные решётки. Второй этаж внезапно становился в русском стиле — деревянным, с резными наличниками. Третий этаж и вовсе был модернистским бетонным кошмаром с окнами-щелями. А крыша... крыша была японской пагодой.

— Здание перестраивали каждый день недели, — пояснил Элиас, сверяясь с блокнотом. — По вторникам добавляли башню. Теперь башни нет. Мы даже не помним, как она выглядела.

Я обошёл здание по периметру. Действительно, с восточной стороны зиял шов — широкий, как дверной проём, уходящий вверх на два этажа. Словно гигантским ножом вырезали кусок строения.

Мы поднялись по ступеням — они скрипели под лапами, хотя казались каменными — и толкнули тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, чернилами и отчаянием.

Вестибюль представлял собой высокий зал с потолком, теряющимся где-то в полумраке. Вдоль стен тянулись ряды окошек, за каждым сидел чиновник. Некоторые были людьми, некоторые — антропоморфными животными. Я заметил барсука в пенсне, кролика с усталым выражением морды и что-то, напоминающее ехидну в жилетке.

Перед каждым окошком выстроилась очередь. Длинная. Неподвижная.

Я подошёл ближе и понял почему: люди в очереди стояли застывшие. Не двигались. Не дышали. Просто стояли, уставившись в пространство.

— Они ждут, — тихо сказал Элиас. — Ждут, когда их вызовут. Некоторые стоят так уже недели.

— И никто не пытался их разбудить?

— Они не спят. Они... ждут. Правила Департамента. «Каждый проситель должен дождаться своей очереди». А очередь не движется, пока не будет обработана предыдущая форма. А предыдущая форма не может быть обработана, пока не будет заполнена следующая.

Классический бюрократический парадокс. Я почувствовал, как мой хвост начинает дёргаться от раздражения.

— Значит, нам нужно обойти систему, — пробормотал я.

Я огляделся. В дальнем конце зала висела табличка: «СПРАВОЧНОЕ БЮРО». За конторкой сидела пожилая сова — не антропоморфная, а самая обычная, только размером с добрую собаку. На голове у неё сидела крошечная шляпка с вуалью, а на клюве держались очки на цепочке.

Я направился к ней, лавируя между застывшими просителями.

— Добрый день, — я поклонился с изяществом. — Мне требуется форма 47-Б для доступа к архивам.

Сова посмотрела на меня немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернула голову на сто восемьдесят градусов и достала из ящика стопку бумаг толщиной с мою лапу.

— Форррма 47-Б, — прогудела она голосом, похожим на скрип старых половиц. — Тррребует заполнения форррмы 46-А. Форррма 46-А тррребует...

— ...заполнения формы 45-Г, которая требует формы 44-В, и так далее, — я закончил за неё. — Позвольте угадать: замкнутый круг?

— Не кррруг. Спиррраль. Вниз, — сова развернула голову обратно. — Всего семьдесят тррри форрмы. Срррок заполнения — от тррёх месяцев до бесконечности.

Я глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом достал из кармана зефирку и положил на конторку.

Сова уставилась на зефирку. Зрачки расширились.

— Это... это же... — она сглотнула, что выглядело странно у существа с клювом. — Откуда?

— Из мира, где вторники ещё существуют, — я придвинул зефирку ближе. — И я готов поделиться. В обмен на... скажем так, творческий подход к правилам.

Сова посмотрела налево. Посмотрела направо. Наклонилась ближе:

— Слушайте внимательно. Форррма 47-Б тррребует доказательства события. Но если события не было, то и доказательств нет. Это паррадокс.

— Знаю.

— Но, — она понизила голос до шёпота, — если вы докажете, что события НЕ было, то докажете, что оно было стёрррто. А стёрртое событие — это тоже событие.

Я моргнул. Потом ещё раз. Логика была настолько кривая, что почти замкнулась обратно в круг и стала правильной.

— Гениально, — я усмехнулся. — Если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда он мог залезть? В лучших традициях профессора Чарльза Лютвиджа Доджсона.

— Именно, — сова схватила зефирку когтистой лапой и спрятала под крыло. — Идите в арррхив. Втоооорой коррридор налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которррой нет. Ищите то, чего не должно быть. Это и будет доказательством.

— Лестница, которой нет?

— Она исчезла во вторррник. Но её отсутствие всё ещё можно использовать. Идите туда, где должна быть лестница. И спуститесь по пустоте.

Я хотел уточнить, но сова уже отвернулась и начала что-то записывать в огромный гроссбух.

Элиас, который всё это время стоял рядом и судорожно писал в блокноте, посмотрел на меня:

— Мы правда пойдём вниз по лестнице, которой нет?

— Ты живёшь в мире, где вторники исчезают, а кошки говорят цитатами, — я поправил плащ. — Лестница, которой нет, — это меньшее из безумств, что я видел в вашем мире.

Мы двинулись по коридорам Департамента. Второй коридор налево привёл нас в галерею, увешанную портретами бывших директоров. Некоторые портреты были пусты — рамы висели, а внутри лишь белое полотно. «Директор 1887-1889, вторник», гласила табличка под одной из пустых рам.

Направо — и мы оказались в узком проходе, где стены были сплошь заставлены картотечными шкафами. Ящики выдвигались и задвигались сами по себе, производя мерный металлический лязг, а вылетающие и залетающие в другие ящики документы создавали шелест, словно тысяча бабочек.

В конце прохода был... провал. Просто дыра в полу, размером с люк. Воздух над ней мерцал, как над раскалённым асфальтом.

— Лестница, которой нет, — пробормотал я. — Что ж, посмотрим.

Я протянул лапу к краю провала. Коснулся воздуха. Он был... твёрдым. Холодным. Словно ступенька из идеально прозрачного льда.

— Ты видишь это? — спросил я Элиаса.

— Нет, — честно ответил часовщик. — Но я верю, что ты видишь.

Иногда вера важнее зрения.

Я ступил в пустоту.

И моя лапа коснулась чего-то твёрдого. Невидимой ступеньки. Я перенёс вес — держит. Начал спускаться, шаг за шагом, в темноту, нащупывая каждую ступень.

Элиас последовал за мной, одной рукой держась за стену, другой держа блокнот.

Спуск был долгим. Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла усиливался. Где-то внизу мерцал тусклый свет.

Наконец мои лапы коснулись каменного пола. Мы оказались в подвале — нет, не в подвале. В архиве.

Стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие во тьму. На полках — папки, коробки, свитки, книги. Всё покрыто пылью, которая, казалось, была здесь с начала времён.

Но главное — швы. Здесь их было множество. Тонкие трещины в воздухе между стеллажами, словно кто-то вырезал куски пространства.

— Здесь хранятся записи обо всём, что случилось в городе, — прошептал Элиас. — И обо всём, чего не случилось. Департамент педантичен.

Я достал карту, которую дала мне мадам Цитата. В тусклом свете архивных ламп я разглядел метку — красный ключ в центре города.

— Нам нужны записи за 13 марта, — я двинулся вдоль стеллажей, читая таблички. «Январь. Февраль. Март...»

Стеллаж с надписью «МАРТ» был... странным. Половина его отсутствовала. Просто пустота, из которой торчали обрывки полок. Я подошёл ближе.

Папки были пронумерованы по дням: 1 марта, 2 марта, 3 марта... 12 марта, 14 марта, 15 марта...

13 марта не было.

Точнее, место для 13 марта было — пустой промежуток между папками, помеченный швом. Но когда я попытался туда заглянуть, увидел только пустоту.

— То, чего не должно быть, — пробормотал я. — Отсутствие — это тоже доказательство.

Я вытащил блокнот и начал записывать:

13 марта — папка отсутствует. Не утеряна, не изъята — стёрта. В промежутке между 12 и 14 марта обнаружен шов. Первое исчезновение началось именно с записей об этом дне.

— Что-то произошло 13 марта, — я посмотрел на Элиаса. — Что-то настолько важное, что Коллекционер начал именно с этого. Не со зданий, не с улиц, а с записей о дне.

— Но как узнать, что именно? — Элиас листал свой блокнот. — Если записей нет?

Я задумался. Если Коллекционер крадёт воспоминания, но мадам Цитата помнит, потому что состоит из чужих слов... Значит, нужно искать не факты, а их отражения. Цитаты. Упоминания. Косвенные свидетельства.

— Нам нужны газеты, — сказал я. — Газеты за 14 марта. Они должны были упомянуть что-то, произошедшее накануне.

Мы нашли стеллаж с периодикой. «Городской Вестник», «Хроника Между-Часами», «Время и События»... Я вытащил подшивку за 14 марта и развернул хрупкую бумагу.

Первая полоса была... пустой. Точнее, не совсем пустой. Там был заголовок: «ВЧЕРА...», за которым следовала пустота. Статья была вырезана. Нет — стёрта. Буквы исчезли прямо со страницы, оставив только призрачные отпечатки.

Но на третьей полосе, в разделе светской хроники, я нашёл кое-что:

«...и мистер Элиас Темпус, главный часовщик города, вчера...»

Дальше текст обрывался.

Я медленно повернулся к Элиасу.

— Мистер Элиас, — я говорил очень осторожно, — что вы делали 13 марта?

Часовщик нахмурился. Открыл блокнот. Перелистал страницы.

— Я... я не знаю, — он побледнел. — У меня нет записей за этот день. Я всегда записываю. Всегда. Но 13 марта... пусто. Целая страница вырвана.

— Вы главный часовщик города, — я говорил медленно, складывая картину. — 13 марта вы что-то сделали. Что-то, связанное со временем. И после этого начались исчезновения.

— Но я не помню! — Элиас схватился за голову. — Я ничего не помню! Как будто этого дня вообще не было!

Потому что его и не было. Коллекционер стёр его первым. Чтобы никто не узнал, что именно случилось.

Я достал из кармана зефирку — предпоследнюю — и протянул Элиасу:

— Держите. Не ешьте. Просто держите. Зефир помогает помнить.

Элиас взял зефирку дрожащими руками. Зажмурился. Губы шевелились, словно он пытался что-то вспомнить...

И вдруг его глаза распахнулись:

— Часы! — выдохнул он. — Городские часы! 13 марта в 13:00 я должен был... я должен был завести главные часы города. Те, что на Центральной башне. Они отмеряют дни недели. Без них... без них вторники перестают существовать!

Вот оно.

Город Между-Часами был местом, где время материально. Где дни недели были не абстракцией, а механизмом. И часовщик должен был заводить этот механизм.

Но 13 марта что-то пошло не так.

— Где эта башня? — я схватил Элиаса за плечи. — Где Центральная башня?

— Она... — Элиас посмотрел на меня с ужасом. — Она исчезла. Во второй вторник. Я думал, я забыл, где она стояла, но нет... её просто больше нет.

Коллекционер украл башню. А с ней — саму возможность вторников.

Но если он украл её... значит, она где-то хранится. В его коллекции. В Библиотеке Несуществующих.

— Нам нужно вытаскивать Морриган, — я развернулся к выходу. — Немедленно. Если башня в Библиотеке Несуществующих, нам нужна её помощь, чтобы найти вход.

Мы поднялись по невидимой лестнице — на этот раз быстрее, потому что страх — отличный мотиватор. Выбрались из Департамента, миновали застывшие очереди, вырвались на улицу.

Кафе Незаконченных Разговоров висело на том же месте, зловещее и молчаливое.

Я достал последнюю зефирку. Посмотрел на неё. Потом на дверь кафе.

— Если зефир — это якорь памяти, — пробормотал я, — то, возможно, он может вытащить её из петли.

Дверь открылась легко. Внутри всё было так же — застывшие посетители, тишина, Морриган за столиком у невозможного окна.

Я подошёл. Положил зефирку на стол перед ней.

— Морриган, — я говорил тихо, — я знаю, ты не можешь ответить. Но ты можешь вспомнить. Вспомни запах зефира. Вспомни вкус сахара. Вспомни, зачем ты позвала меня. Вспомни, что ты жива, и время ещё течёт, даже если оно застыло.

Зефирка начала светиться. Слабо, розовым светом.

Морриган моргнула.

Это было крошечное движение — только веки дрогнули. Но это было движение.

— Вспомни, — я придвинул зефирку ближе, — что есть среда, четверг, пятница. Что завтра будет завтра. Что время — это река, а не стоячее болото.

Розовый свет усилился. Морриган вздохнула. Полной грудью, впервые за неизвестно сколько времени.

— Рыжий... идиот, — прохрипела она, и это были самые прекрасные слова, которые я слышал за весь день.

Время в кафе вздрогнуло. Посетители начали медленно, очень медленно двигаться. Завершать свои незаконченные жесты. Договаривать оборванные фразы.

Я протянул Морриган лапу. Она схватилась за неё, как утопающий за соломинку, и я вытащил её из-за столика.

Мы выбежали из кафе секунды до того, как дверь захлопнулась. Снаружи Элиас подхватил Морриган с другой стороны.

Сова тяжело дышала, перья были взъерошены, но глаза... глаза горели яростью.

— Коллекционер, — прохрипела она. — Этот... ворюга... запер меня на две недели... в один... проклятый... момент...

— Я знаю, — я помог ей дойти до скамейки у фонарного столба. — Отдышись. И расскажи мне всё, что знаешь. Потому что мы идём в его Библиотеку. И мы вернём вторники.

Морриган посмотрела на меня. Усмехнулась той самой ехидной улыбкой, которую я помнил:

— Значит, ты всё-таки пришёл. Я знала, что зефир сработает.

— Ты манипулятивная птица.

— Ты только сейчас это понял?

Несмотря на всё — на исчезающие дни, на Коллекционера, на безумие этого мира — я рассмеялся.

Морриган была свободна. У нас была карта. Мы знали, что искать.

Оставалось только одно: найти вход в Библиотеку Несуществующих Книг и украсть обратно украденное время.

Насколько сложно это может быть?

(Очень сложно, подсказывал мне опыт. Невероятно сложно.)

Глава третья. В которой цитаты оказываются надёжнее фактов, а забвение — заразным

Библиотека Вечной Субботы находилась на Улице Бывшего. Или, если быть точнее, не находилась на Улице Бывшего, что было гораздо точнее в онтологическом смысле.

Мы с Элиасом стояли перед... пустотой. Не темнотой, не туманом — именно пустотой. Воздух здесь был разрежён до неприличия, словно кто-то выкачал из него не кислород, а саму субстанцию реальности. Соседние здания — жилой дом в стиле модерн слева и табачная лавка справа — подпирали друг друга под странным углом, образуя арку над провалом. Шов здесь был не тонкой трещиной, а зияющей раной шириной с добрый особняк.

— Здесь была библиотека, — Элиас сверился с блокнотом в который раз за последние пять минут. Он уже успел забыть моё имя дважды, зачем мы сюда идём — трижды, и один раз спросил, не я ли украл вторники. Я терпеливо объяснял каждый раз. Терпение — недооценённая добродетель. — Три этажа, красный кирпич, витражные окна с изображением книг. Я записал до того, как она исчезла. Я всегда записываю.

Я подошёл ближе к краю пустоты и принюхался. Запах несуществования был здесь особенно силён — корица, пепел и что-то ещё. Старая бумага. Типографская краска. Кожаные переплёты.

Библиотека ушла, но её аромат остался. Как призрак книг.

— И где же мадам Цитата? — я вытащил монокль и протёр его платком. Иногда проблема не в зрении, а в том, что реальность недостаточно отполирована.

— Там, — Элиас указал вниз.

Я заглянул в пустоту и вздрогнул.

На дне провала, метрах в двадцати ниже уровня улицы, на единственном уцелевшем куске мозаичного пола сидела кошка. Антропоморфная, естественно — в этом мире, казалось, все предпочитали ходить на задних лапах и носить одежду. Она была серая, дымчатая, в строгом библиотечном платье викторианской эпохи — тёмно-синем, с высоким воротником и серебряными пуговицами. На носу сидели очки в тонкой оправе. Хвост был обёрнут вокруг лап с той аккуратностью, которая выдавала многолетнюю привычку.

Перед ней громоздилась гора книг. Сотни, тысячи томов, аккуратно сложенных в невероятно высокую башню, которая каким-то чудом не рушилась. Кошка читала, периодически перекладывая прочитанную книгу в другую стопку.

— Мадам Цитата! — крикнул Элиас вниз. — К вам посетитель!

Кошка не подняла головы. Но голос её донёсся снизу, звонкий и отчётливый, с лёгким британским акцентом:

— «Библиотеки — это сокровищницы всех богатств человеческого духа». Готфрид Вильгельм Лейбниц.

Я переглянулся с Элиасом.

— Она всегда так говорит, — пояснил часовщик, снова заглядывая в блокнот. — Только цитатами. Ни одного собственного слова. Говорят, это защищает её от исчезновения.

Интересно. Весьма интересно. Я наклонился над краем провала:

— Мадам Цитата! Меня зовут Реджинальд Фоксворт Третий. Меня прислала Морриган. Мне нужна ваша помощь.

Кошка наконец оторвалась от книги и посмотрела наверх. Глаза за стёклами очков были огромными, янтарными, с вертикальными зрачками.

— «Тот, кто делает добро другому, делает добро самому себе, не в смысле последствий, но самим актом делания добра, так как сознание сделанного добра само по себе даёт уже большую радость» — Сенека Младший. — Она закрыла книгу и встала. — Как говорил Конь Александра Македонского, Буцефал: «Иго-го».

Несмотря на обстоятельства, я усмехнулся.

— Как нам спуститься к вам? — крикнул я.

— «Лёгок путь через Аверн». Вергилий, «Энеида».

И, словно в ответ на её слова, от края провала вниз потянулась... лестница. Нет, не совсем лестница. Скорее, идея лестницы, материализованная из тумана и забвения. Ступени мерцали, то появляясь, то исчезая.

— Это безопасно? — спросил Элиас, глядя на эфемерную конструкцию с понятным сомнением.

— «Опасность — моя профессия». Марлоу Раймонда Чандлера, — донеслось снизу.

— Воодушевляет, — пробормотал я и ступил на первую ступеньку.

Она выдержала. Едва, но выдержала. Я начал спускаться, держась за воздух — поручней не было, но создавалось устойчивое ощущение, что они должны быть, и этого было достаточно. Элиас последовал за мной, бормоча что-то себе под нос и яростно строча в блокноте.

Спуск занял странное количество времени. То ли ступеней было больше, чем казалось, то ли расстояние растягивалось. Но в конце концов мои лапы коснулись мозаичного пола — единственного, что осталось от библиотеки. Пол изображал огромную розу ветров, в центре которой красовалась надпись на латыни: "Hic sunt libri" — здесь есть книги.

Теперь здесь были только книги и кошка.

Мадам Цитата смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Заинтересованность? Подозрение? Скука? С кошками всегда сложно.

— Благодарю за приём, — я поклонился с должным изяществом. — Как я уже сказал, меня прислала Морриган. Она застряла в петле времени в Кафе Незаконченных Разговоров. В её записке упоминался... — я достал блокнот Морриган и прочёл, — ...«Коллекционер», «Библиотека Несуществующих» и то, что «кошка знает». Полагаю, вы и есть та самая кошка?

— «Я знаю, что ничего не знаю». Сократ, — мадам Цитата кивнула. — «Умники присоветуют вам

Ждать, чтобы кот вас заметил сам.

На деле же правила таковы:

Первым должны поклониться вы

(С почтеньем — в отличие от собак,

Он панибратства лютейший враг).

Я шляпу всегда сниму наперед

И с поклоном приветствую: МЯУ КОТ!». Т. С. Элиот, «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом».

Превосходный источник. Я оценил.

— Значит, вы знаете о Коллекционере?

Кошка села, обернув хвост вокруг лап. Достала откуда-то из складок платья маленькую книжку — явно каталожную карточку, но размером с том — и протянула мне. Я взял её и открыл.

Внутри была единственная запись, сделанная каллиграфическим почерком:

КОЛЛЕКЦИОНЕР МОМЕНТОВ

Класс: Паразит Памяти

Место обитания: Библиотека Несуществующих Книг

Питание: Забытое, упущенное, несостоявшееся

Особые приметы: Не имеет формы. Является формой того, что было забыто

Опасность: Критическая

Примечание: Собирает вторники с 13 марта. Причина неизвестна. Метод кражи — стирание из коллективной памяти. Украденное попадает в каталог секции "Утерянное и Найденное"

Я перечитал дважды. Потом посмотрел на мадам Цитату:

— Библиотека Несуществующих Книг. Где она находится?

— «Есть только одно действительно неистощимое сокровище — это большая библиотека», Пьер Буаст, — кошка подошла к одной из книжных стопок и вытащила потрёпанный том. — «Но некоторые сокровища спрятаны там, где их не ищут». Пиратская мудрость, источник утерян.

Она раскрыла книгу. Внутри оказалась не книга, а карта. Старая, пожелтевшая, с надорванными краями. На ней был изображён Город Между-Часами, но... странный. Улицы шли не так, здания стояли в других местах, а некоторые районы были просто пустыми пятнами с подписью: "Было здесь. Вторник".

В центре карты, там, где сходились все линии улиц, стояла метка. Красная. В форме ключа.

— «Невозможно найти то, чего нет». Льюис Кэрролл, приблизительно, — произнесла мадам Цитата. — «Но всё невозможное возможно в шесть часов вечера перед завтраком». Тоже Кэрролл, с вольностями.

Элиас, который всё это время стоял в стороне и что-то записывал, вдруг поднял голову:

— Простите, а как вас зовут? — он посмотрел на меня растерянно. — И почему мы здесь?

Десять минут прошло. Я терпеливо повторил. Элиас кивнул и снова начал писать.

Я изучал карту. Метка находилась... нигде. В центре пустого места. Там, где когда-то было что-то важное, но теперь не было ничего.

— Как туда попасть?

— «Иногда дорога менее проезжая оказывается правильной». Роберт Фрост, «Неизбранная дорога», — мадам Цитата закрыла карту и протянула её мне. — «А память — лучший проводник в места, которых нет». Марсель Пруст, дух его творчества.

— Звучит чертовски неудобно, — пробормотал я, пряча карту в карман плаща.

— «Приключение — беспокойство, которое ты покупаешь за деньги». Г. К. Честертон, приблизительно.

Я хотел было задать ещё вопрос, но тут до меня дошло кое-что важное. Я достал блокнот и перелистал записи:

- Исчезновения начались 13 марта

- Всегда по вторникам

- Всегда в 13:00

- Исчезают не только здания, но и люди

— Мадам Цитата, — я посмотрел на кошку. — А что произошло 13 марта? До первого исчезновения?

Кошка замерла. Медленно обернулась. За стёклами очков глаза сузились в щёлки.

— «Есть вещи, о которых лучше не спрашивать». Г. Ф. Лавкрафт, общий принцип всех его произведений, — она помолчала. — «Но человек, который не задаёт вопросов, не получает ответов». Английская пословица.

— Значит, что-то всё-таки было, — я записал. — Событие. Триггер. Что-то, что запустило кражу вторников.

— «У каждого следствия есть причина». Аристотель, основы логики, — мадам Цитата вернулась к книгам. — «Ищите в библиотечном каталоге. Истина систематизирована на карточках». Мелвил Дьюи, создатель десятичной классификации.

— Но где этот каталог? В Библиотеке Несуществующих?

— «Элементарно». Артур Конан Дойл, «Приключения Шерлока Холмса», хотя сам Холмс произнёс это лишь однажды.

Я усмехнулся. Она явно знала об искажениях народной памяти.

Я развернулся к Элиасу:

— Нам нужно вернуться. Составить план. И мне нужно освободить Морриган из временной петли.

— А как вы это сделаете? — Элиас посмотрел на меня с искренним любопытством. — Как можно вытащить кого-то из застывшего времени?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Вопрос, на который у меня не было ответа.

Зато у меня был зефир.

— Скажите, мистер Элиас, — я достал из кармана розовую зефирку и задумчиво её осмотрел. — А вы случайно не знаете, почему зефир здесь так ценится? Морриган просила захватить его с собой. Сказала, что здесь его не достать.

— Кондитерская Мадам Суфле была на Улице Вторников, — Элиас записал это в блокнот, даже не глядя. Привычка. — Она исчезла в первый же день. А зефир... говорят, зефир не подвержен забвению. Потому что он сделан из воздуха и сахара, а воздух нельзя забыть, пока дышишь, а сахар — пока помнишь сладость.

Логика безумная. Кэрроллианская. Но здесь она, похоже, работала.

Я посмотрел на зефирку. Потом на мадам Цитату, которая снова читала, игнорируя нас.

— Мадам Цитата, последний вопрос, — я подошёл ближе. — Если Коллекционер крадёт воспоминания, то почему вы помните? Почему ваша библиотека исчезла, а вы — нет?

Кошка не подняла головы от книги. Но ответила:

— «Мы сделаны из звёздной пыли». Карл Саган, — её голос стал тише. — «Но я сделана из слов других людей. А слова живут, пока их помнят». Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту», дух цитаты.

В её голосе не было страха. Только... грусть. Старая, библиотечная грусть книг, которые никто не читает.

Я положил на край её стопки зефирку.

— За информацию, — сказал я. — И за честность.

Кошка посмотрела на зефирку. Потом на меня. И вдруг улыбнулась — насколько кошка вообще может улыбаться.

— «Доброта — это язык, который глухой может услышать, а слепой — увидеть». Марк Твен, — она бережно взяла зефирку и спрятала её в карман. — «Удачи, благородный лис. Вам понадобится». Традиционное напутствие искателей приключений, источник — фольклор.

Мы с Элиасом поднялись по призрачной лестнице обратно. Наверху я обернулся. Мадам Цитата уже снова читала, одинокая фигура на клочке мозаичного пола посреди пустоты.

— Нам нужно в Департамент Временных Дел, — сказал я, доставая карту. — Если исчезновения начались 13 марта, значит, в архивах должны быть записи. Что-то произошло в тот день. Что-то важное.

— Но для доступа к архивам нужна форма 47-Б, — Элиас вздохнул. — А получить её можно только...

— ...доказав, что событие произошло, — я усмехнулся. — Классическая бюрократическая ловушка. Но, мистер Элиас, я провёл два столетия в окружении библиотечных правил. Поверьте, я знаю, как обходить системы.

Мы двинулись по улицам города, где швы становились всё шире, а воздух — всё более разрежённым. Я записывал всё, что видел. Каждую деталь. Каждую странность.

Где-то в этом городе был ответ. Где-то здесь был ключ к Библиотеке Несуществующих.

И где-то здесь, в каталоге под буквой «У», хранились украденные вторники.

Мне просто нужно было их найти.

И, желательно, до того, как исчезнут среды.

Продолжение следует...

Глава вторая. В которой реальность оказывается дырявой, а зефир — валютой

Переход между мирами — штука неприятная. Не болезненная, заметьте, но «неудобная». Представьте, что вас выворачивают наизнанку, как перчатку, а потом складывают обратно, но не совсем правильно. Одно ухо оказывается чуть выше другого, хвост — левее, чем был, а монокль... монокль вообще непостижимым образом переместился на другой глаз.

Я материализовался в узком переулке между двумя зданиями, которые, казалось, стояли «слишком близко». Не архитектурно близко, а онтологически. Словно кто-то убрал между ними нечто существенное — воздух, пространство, саму возможность расстояния — и они сомкнулись, как страницы книги.

— Мерзость, — пробормотал я, поправляя монокль и отряхивая плащ. Оранжевый шёлк, к счастью, пострадал минимально, лишь пара складок легла неправильно. Я разгладил их с тем педантизмом, который вырабатывается за два столетия ношения одного и того же гардероба.

Переулок пах... странно. Не грязью, не помоями викторианского Лондона, к которым я привык. Он пах «отсутствием». Пустотой с лёгким привкусом корицы и пепла. Я принюхался внимательнее — определённо корица. И что-то ещё. Что-то, чего быть не должно.

Несуществование, если хотите знать, имеет вполне конкретный запах.

Я вышел из переулка на площадь и остановился, прищурившись.

Город Между-Часами встретил меня какофонией архитектурных стилей, столпившихся так тесно, что казалось, будто их просто швырнули в одно место и забыли рассортировать. Готический собор с остроконечными шпилями стоял бок о бок с домом в стиле модерн, чьи плавные линии и витражи совершенно не сочетались с брутальным бетонным зданием справа. А за ними высилась, клянусь моим хвостом, пагода. Трёхъярусная, красная, с колокольчиками, которые не звенели, хотя ветер явно был.

Но дело было не в архитектурной эклектике.

Дело было в «швах».

Я подошёл ближе к месту, где готический собор примыкал к модерновому дому. Между ними была... трещина. Не физическая, нет. Трещина в самой ткани пространства. Тонкая, почти невидимая линия, вдоль которой воздух дрожал и мерцал, словно там кто-то неаккуратно склеил два куска реальности. Я протянул лапу, и кончики когтей коснулись... пустоты.

Холод обжёг пальцы. Я отдёрнул руку и внимательно посмотрел на ладонь. Мех на подушечках покрылся инеем.

— Интересно, — пробормотал я. — Очень, очень интересно.

— Вы не местный, верно? — раздался голос за спиной.

Я обернулся и увидел человека. Среднего возраста, в поношенном сером костюме, с карманными часами на цепочке. Лицо усталое, глаза... глаза были странные. Они смотрели на меня, но в них было что-то отсутствующее, словно человек забыл, зачем он вообще смотрит.

— Откуда вы знаете? — вежливо поинтересовался я, опуская лапу в карман плаща. Зефирки на месте, хорошо.

— Вы смотрите на швы, — ответил человек. — Местные давно перестали. Мы... мы привыкли. Хотя я точно не помню, к чему мы привыкли. Меня зовут... — он запнулся, нахмурился. — Меня зовут... простите, как же меня зовут?

Он похлопал себя по карманам, словно там могла храниться подсказка. Вытащил блокнот, полистал и облегчённо выдохнул:

— Элиас. Часовщик Элиас. Я записал. Всегда записываю теперь. Иначе забываю. — Он посмотрел на меня с внезапной остротой. — А вы кто? И почему вы... лис?

— Реджинальд Фоксворт Третий, — я поклонился с тем изяществом, которое обеспечивало мне успех в обществе последние полтора столетия. — А почему лис... длинная история, полная плохих решений и одного особенно удачного заклинания. А вообще, мои родители были лисами, так что родись у них кто-то другой, это было бы странно. Скажите, мистер Элиас, вы случайно не знаете, где я могу найти Морриган? Женщина, сова, любит загадочные формулировки и портить людям, не людям и нелюдям настроение своими посланиями?

Элиас снова заглянул в блокнот.

— Морриган... Морриган... — он пролистал несколько страниц. — А, вот. «Если придёт лис в оранжевом плаще, отправить его в Кафе Незаконченных Разговоров. Угол Улицы Почти и Переулка Может Быть». Я записал три дня назад. Или это был... — он нахмурился. — Какой сегодня день?

— Среда, — ответил я, хотя не был до конца уверен. Время между мирами течёт своеобразно.

— Среда, — задумчиво повторил Элиас. — После вторника. Точно было что-то во вторник. Что-то важное. Но я не могу вспомнить. Никто не может. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнул страх. — Мистер Фоксворт, вы ведь не за этим пришли? Вы ищете вторники?

— Можно и так сказать, — я вытащил из кармана зефирку — розовую, идеальной формы — и задумчиво её рассмотрел. — Скажите, а вот это у вас в ходу? Или мне следовало захватить местную валюту?

Элиас уставился на зефирку так, словно я показал ему философский камень.

— Это... это же настоящая зефирка! — он сглотнул. — Откуда? Их не достать уже... сколько? С тех пор, как начались исчезновения. Кондитерская была на Улице Вторников, но теперь там... там ничего нет. Только шов.

Я протянул ему зефирку. Элиас взял её дрожащими пальцами, словно боялся, что она испарится.

— Считайте это авансом, — сказал я. — За информацию и сопровождение. Полагаю, вы не откажетесь проводить меня до этого кафе?

— Нет, конечно нет! — Элиас бережно завернул зефирку в носовой платок и спрятал в карман. — Я... я помогу. Хотя мне придётся записать, куда мы идём. Я забываю. Каждые десять минут забываю всё, что не записал.

Мы двинулись по улице, петляющей между зданиями. Элиас то и дело заглядывал в свой блокнот, сверяясь с записями. Я же изучал город. Изучал швы, которых становилось всё больше. Некоторые были тонкими, как волос, другие — широкими, как дверной проём. В одном месте я увидел целое «отсутствие» — пустоту размером с дом, аккуратно вырезанную из ткани реальности. Соседние здания подпирали друг друга, чтобы не рухнуть в эту дыру.

— Здесь была ратуша, — тихо сказал Элиас, заметив мой взгляд. — Во вторник здесь всегда была ратуша. Теперь... теперь мы даже не помним, как она выглядела. Только что она была.

— А когда именно произошло исчезновение? — я вытащил из кармана собственный блокнот — маленький, в кожаном переплёте, где всегда записывал важные детали. Привычка библиотекаря.

— В час дня, — Элиас говорил увереннее, когда речь шла о времени. Часовщик всё-таки. — Ровно в 13:00. Каждый вторник, ровно в 13:00, что-то исчезает. Сначала это были мелочи — лавка, сквер. Потом здания. Потом целые улицы. А последние недели... — он понизил голос. — Последние недели исчезают люди. Те, кто был на улице ровно в час дня во вторник.

Я записал. «Вторник. 13:00. Прогрессия. Люди.»

— И никто не пытался это остановить?

— Департамент Временных Дел говорит, что ведёт расследование, — Элиас хмыкнул. — Но для расследования нужно заполнить форму 47-Б. А чтобы получить форму 47-Б, нужно доказать, что событие вообще произошло. А как доказать то, о чём никто не помнит?

Опять бюрократия выступает во всей красе. Я покачал головой.

Мы свернули за угол — и я увидел кафе.

Оно не было похоже на обычное кафе. Во-первых, оно висело между двумя зданиями, не касаясь земли. Во-вторых, вход представлял собой дверь без стен, просто дверь, подвешенную в воздухе. В-третьих, из окон не лился свет — напротив, внутрь утекала тьма, словно кафе высасывало её из окружающего мира.

На вывеске готическими буквами было выведено: «Кафе Незаконченных Разговоров. Входить, только если готовы не договори—»

Надпись обрывалась.

— Очаровательно, — пробормотал я. — И как в него попадают?

— Нужно подумать о чём-то, что хотел сказать, но не сказал, — ответил Элиас, снова заглядывая в блокнот. — О незаконченном предложении. И дверь откроется.

Я задумался. Незаконченных предложений в моей жизни было предостаточно. Слов, не сказанных Морриган перед тем, как я покинул её мир. Объяснений, которые я так и не дал. Прощаний, которые застряли в горле.

Дверь тихо открылась.

— Подождите здесь, — сказал я Элиасу и протянул ему ещё одну зефирку. — Если я не вернусь через час, найдите кого-нибудь более компетентного. Желательно без хвоста.

— Но... — начал Элиас, но я уже переступил порог.

Внутри Кафе Незаконченных Разговоров было тихо. Не обычная тишина, а абсолютное отсутствие звука, словно кто-то вырезал из мира саму возможность шума. За столиками сидели люди и... не люди. Человек с чашкой кофе, застывший в середине глотка. Женщина с открытым ртом, словно собиралась что-то сказать. Двое мужчин, застывших в рукопожатии, которое длилось вечность.

Все они были... незакончены. Фигуры застыли в движении, слова повисли в воздухе невидимыми буквами, эмоции заморожены на лицах.

В углу, за столиком у окна, которого быть не должно, сидела Морриган.

Вернее, не совсем Морриган. Она была здесь, но одновременно её здесь не было. Силуэт мерцал, как плохо настроенное изображение. Сова — антропоморфная, как и я, в тёмном платье викторианской эпохи — смотрела на меня огромными глазами. Клюв открылся. Закрылся. Открылся снова.

Она пыталась что-то сказать, но звука не было.

Я подошёл к столику и сел напротив. Достал из кармана зефирку и положил перед ней.

— Знаешь, — сказал я тихо, — когда ты писала «у нас проблема», я думал, ты преувеличиваешь. Но, похоже, на этот раз ты была слишком оптимистична.

Морриган продолжала беззвучно открывать клюв. На столике перед ней лежал блокнот, исписанный её почерком. Я придвинул его к себе и прочёл:

«Застряла. Петля времени. 13:00 вторника. Повторяется. Не могу выйти. Коллекционер. Находит. Библиотека Несуществующих. Ключ в каталоге. Кошка знает. Найди кошку. НАЙДИ КОШ—»

Запись обрывалась.

Я посмотрел на Морриган. Она смотрела на меня с отчаянием в глазах.

— Хорошо, — я поднялся, забирая блокнот. — Кошка. Ищу кошку. Надеюсь, она хотя бы говорит на нормальном языке, а не загадками.

Морриган закатила глаза — единственное движение, которое она могла совершить.

Я вышел из кафе. Элиас всё ещё ждал снаружи, жуя зефирку и записывая что-то в блокнот.

— Мистер Элиас, — сказал я, — мне нужна кошка. Предпочтительно говорящая. Ещё более предпочтительно — библиотечная.

Элиас посмотрел на меня, потом в блокнот, потом снова на меня.

— Мадам Цитата, — сказал он. — Библиотека Вечной Субботы. Хотя... — он нахмурился. — Хотя библиотеки больше нет. Там шов. Большой шов. Но мадам Цитата осталась. Она не исчезает. Говорят, её нельзя стереть из реальности, потому что она состоит из чужих слов.

— Веди меня к ней, — я достал ещё одну зефирку. Пакет заметно похудел. Придётся экономить. — И записывай всё, что я говорю. Судя по всему, нам предстоит иметь дело с существом, которое ворует память, время и, видимо, хороший вкус в архитектуре.

Мы двинулись через город, где вторники были вырезаны из ткани мира, оставляя после себя только швы и забвение.

А я думал об одном: если кто-то крадёт дни, значит, где-то есть место, где эти дни хранятся.

И, клянусь всеми библиотеками мира, я найду это место.

Даже если придётся потратить на это весь свой запас зефира.

Дело было во вторник. Глава первая

Глава первая. В которой обнаруживается, что зефир и Вордсворт — идеальное сочетание

Полагаю, вы никогда не задумывались о том, что библиотека пахнет временем. Не метафорически, заметьте, а вполне буквально. Восемнадцатый век отдаёт кожей и воском свечей, девятнадцатый — типографской краской и амбрами, а двадцатый... ах, двадцатый пахнет разочарованием и дешёвой целлюлозой. Я, Реджинальд Фоксворт Третий (одно из моих имен в этой бесконечной вселенной), за столетия существования моей личной коллекции научился различать эти ароматы с закрытыми глазами.

Хотя закрывать глаза в этой библиотеке было бы преступлением.

Представьте себе зал — нет, собор — книжный собор, где вместо витражей высятся стеллажи из тёмного ореха, взмывающие к потолку на добрых шесть метров. Винтовые лестницы цвета старой бронзы обвивают колонны, словно металлические лианы, ведущие к верхним ярусам, где в полумраке дремлют особо ценные фолианты. Свет — а я терпеть не могу электричество в библиотеке, варварство чистой воды — льётся сквозь три огромных окна с южной стороны, разбиваясь на янтарные столпы, в которых танцует пыль. Старая, благородная, образованная пыль, от которой не избавишься.

Посреди всего этого великолепия стоит моё любимое кресло. Малиновый бархат, стёртый в некоторых местах до розового, подлокотники с когтистыми отметинами (да, виноват, но Байрон провоцирует на эмоции), и небольшой столик рядом. На столике — серебряный поднос с чайником, источающим божественный аромат бергамота, фарфоровая чашка в розочках и, разумеется, хрустальная вазочка с зефирками.

Розовыми. И не только розовыми.

Я устроился в кресле, закинув одну длинную лисью ногу на подлокотник (ещё один плюс личной библиотеки — никто не делает замечаний по поводу позы), и потянулся к полке с буквой «В». Оранжевый шёлк моего плаща соскользнул с плеча, но я не стал поправлять. В библиотеке меня никто не видит, а значит, можно позволить себе быть... расслабленным.

Хотя нет, вру. Расслабленным я не бываю никогда. Это противоречит моей природе.

Пальцы — изящные, с чёрными когтями, начищенными до блеска — скользнули по корешкам. «Блейк... Бодлер... Бронте...» Остановились на потрёпанном томе в зелёном переплёте. «Вордсворт. Лирические баллады.»

Ах, Уильям. Старина Уильям, который полагал, что природа — это ответ на все вопросы. Наивно, конечно, но по-своему очаровательно.

Я вытащил книгу, и она издала тот самый звук — мягкий вздох освобождения, который издаёт фолиант, простоявший на полке слишком долго. Устроившись поудобнее, я отхлебнул чаю (божественно!), отправил в рот зефирку (ещё божественнее!) и раскрыл книгу наугад.

И тут из неё выпало письмо.

Не закладка. Не засушенный цветок. Не чек из книжной лавки. Письмо. Настоящее, старомодное, запечатанное сургучом, на котором отпечаталась печать, которую я не видел добрую... сотню лет? Полтора?

Красная восковая печать с изображением совы, держащей в клюве ключ.

Морриган.

Сердце — если у лиса, прожившего столько, сколько я, ещё осталось сердце, способное на эмоции, — сделало странный кульбит. Я уронил зефирку прямо в чай (кощунство!), машинально подцепил её ложечкой и съел (вкусно!) и уставился на конверт.

Бумага пожелтевшая, но не древняя. Годик, не больше. Мой адрес выведен чернилами цвета сепии, тем самым почерком с наклоном влево, который я узнал бы в любом столетии:

«Мистеру Реджинальду Фоксворту Третьему,

Большая библиотека, западное крыло,

Поместье «Лисья нора»,

Там, где кончается осень и начинается правда.»

Последняя строчка — чистая Морриган. Она всегда любила эти загадочные формулировки.

Я покрутил конверт в лапах, поднёс к носу. Запах... интересный. Старая бумага, да, но ещё что-то. Корица? Дым? Нет, что-то другое. Что-то оттуда.

Из мира, который я покинул очень, очень давно.

Сургуч поддался легко — слишком легко для печати, которой больше года. Я развернул письмо, и почерк Морриган поплыл перед глазами:

* * *

Дорогой, невыносимый, ехидный Рыжий хвост,

Надеюсь, это письмо найдёт тебя за чашкой этого твоего бергамотового пойла и в окружении достаточного количества бумажного хлама, чтобы ты чувствовал себя счастливым.

У нас проблема.

Нет, поправлюсь — у НАС проблема. Той самой разновидности, которая начинается с исчезновения реальностей и заканчивается тем, что кто-то крадёт вторники.

Да, именно вторники. Целиком. Все.

Я знаю, что ты поклялся больше не пересекать Грань. Знаю, что у тебя там твоя библиотека, твой чай, твоя идеальная викторианская косплейная жизнь. Но, Реджинальд, если не ты, то кто?

Портал откроется на рассвете. Ты узнаешь где — просто посмотри на ту полку, где ты когда-то держал книгу о несуществующих городах. Захвати зефир. Здесь его не достать.

С любовью и отчаянием,

Твоя Морриган

P.S. Если ты не придёшь, я появлюсь сама. И поверь, ты не хочешь, чтобы я появилась в твоей драгоценной библиотеке. Я опрокину ВСЕ твои вазочки.

* * *

Я перечитал письмо дважды. Потом отпил остывающего чаю. Потом съел ещё одну зефирку.

Вторники. Крадут вторники.

Абсурд? Безусловно.

Морриган лжёт? Никогда.

Должен ли я, двухметровый лис в оранжевом плаще, бросить свою идеальную библиотеку и отправиться в мир, который поклялся забыть?

Я посмотрел на полку с буквой «Н». «Несуществующие города: антология невозможного». Книга, которую я не открывал... да сколько уже? Страницы наверняка слиплись.

А между страницами, я знал, лежит проход.

Я поднялся из кресла, оранжевый плащ взметнулся следом. Моё отражение мелькнуло в высоком зеркале между стеллажами — лис в жилете, с моноклем, с ехидной усмешкой на морде. И неизменном оранжевом плаще.

— Морриган, — пробормотал я, направляясь к лестнице, — клянусь всеми томами Британской энциклопедии, если это окажется розыгрышем, я превращу твою сову в закладку.

Но я уже знал, что пойду. Потому что когда исчезают вторники, а старые друзья пишут письма через запечатанные миры...

Что ж. Приключение стоит хотя бы одной прерванной чашки чая.

Я взял с полки книгу, сунул в карман два пакетика зефира (предусмотрительность — добродетель), взял термос, правил монокль и раскрыл фолиант.

Страницы засветились бледно-голубым.

Где-то за окнами библиотеки начинался рассвет.

А я, Реджинальд Фоксворт Третий, снова шагал туда, где миры пересекаются, реальность спорит сама с собой, а вторники, видите ли, имеют наглость исчезать.