#Палеонтология

Подобно подростку, Земля за свою жизнь сменила немало обличий. Одни её этапы выглядят вполне заурядно, другие по-своему притягательны и поныне, но встречаются и такие, от которых голова идёт кругом: не сходится решительно ничего. И если перебрать все состояния, через которые прошла планета, то к числу самых странных, а быть может, и к самому странному из них, принадлежит триасовый период.

Трудно назвать единственную причину, по которой это время вышло настолько своеобразным, но многое, вероятно, объясняется тем, что триас последовал сразу за тяжелейшим вымиранием в истории Земли. Речь о так называемом Великом пермском вымирании, которое погубило свыше 95% всего живого и сработало как эволюционная перезагрузка, расчистив сцену для целой вереницы небывалых форм. Часть этих животных знакома, пожалуй, каждому, и всё же закономерно напрашивается вопрос: какие из порождённых этой сомнительной эпохой созданий оказались самыми диковинными? Иными словами, кто вправе притязать на звание самого удивительного животного самого удивительного периода в истории планеты? Ответ на него, как выясняется, простирается сразу на все стихии.

Ни морская толща, ни суша, ни небо не остались в стороне: триас выводил на сцену существ, каких эволюция не создавала ни прежде, ни после. Одно из них таилось под волнами. Это была группа морских рептилий, долго остававшаяся в тени более знаменитых ихтиозавров (Ichthyosauria) и плезиозавров (Plesiosauria), хотя в некотором отношении она любопытнее обеих. Речь о хупезухах (Hupehsuchia).

Появившись в первые дни триаса, около 248 миллионов лет назад, эта ныне вымершая группа диапсидных рептилий (Diapsida) состояла в ближайшем родстве с ихтиозаврами; настолько близком, что обе группы относят к одной ветви - ихтиозавроморфам (Ichthyosauromorpha).

Однако от ихтиозавров хупезухии заметно уклонились в сторону экзотики. Дошло до того, что главным их отличительным признаком служит попросту непредсказуемость облика: выглядят они так, словно эволюция собирала Мистера Картофельную Голову из первых попавшихся деталей.

Если конкретнее, хупезухиям нередко доставался набор признаков, которые словно бы не желают уживаться друг с другом. Обычно в них сочетались вытянутое веретеновидное тело и длинный хвост; грузная, расширенная середина корпуса, а к этому прибавлялись ещё и непропорционально крупные ластовидные конечности.

В сумме такие черты давали телосложение, работоспособность которого вызывает сомнение уже при беглом взгляде. И это без учёта их черепов, крайне пёстрых по устройству и заметно менявшихся от рода к роду.

Показателен, к примеру, род Hupehsuchus: при небольших размерах строение его челюстей и рта напоминало таковое у китов-фильтраторов, что наводит на мысль о сходном рационе, пусть и в куда более скромном масштабе.

Не менее любопытен эретморипис (Eretmorhipis), чья морда удивительно напоминала утконосью.

По-видимому, ею животное вылавливало мелких мягкотелых беспозвоночных, вроде креветок и червей, в илистых лагунах и прогретых тропических отмелях: похоже, поверхность этой морды была усеяна рецепторами и служила органом осязания. Но этим дело не ограничивается: вдоль спины у эретмориписа тянулись пластины - совсем как у стегозавра, то есть как у динозавра.

И, если вспомнить школьную физику, плавать быстрее эти выросты ему определённо не помогали, поскольку не делают гидродинамику лучше. Ведущая гипотеза сводится к тому, что служили они прежде всего для жёсткости корпуса, а под водой, возможно, способствовали плавучести.

Эретморипис выделялся даже на фоне сородичей, которые в остальном походили друг на друга заметно сильнее. Впрочем, судить об этом трудно: подобных ему чудаков в группе могло насчитываться сколько угодно, просто ископаемых остатков от них дошло до обидного мало.

Обитали хупезухии, судя по всему, только на мелководье, преимущественно у берегов будущего Китая. Просуществовали они недолго, около миллиона лет; по меркам целого отряда это ничтожный срок. Впрочем, дело, вероятно, не в браке конструкции: такая анатомия была возможна лишь в опустевшем после вымирания море. Один из исследователей группы заметил, что в современном океане эти животные не продержались бы и дня — а в морских сообществах более поздних эпох, с их куда более жёсткой конкуренцией, и подавно. И всё же увидеть такое создание хотя бы раз было бы, бесспорно, любопытно.

Не меньшего внимания заслуживает и другая группа частично водных животных, но куда более известная, - танистрофеиды (Tanystropheidae). Имя это на слуху у многих благодаря танистрофею (Tanystropheus), типовому роду и самому прославленному представителю семейства.

На деле же он был лишь одним из его многочисленных членов. Как и хупезухии, танистрофеиды давно вымерли, однако продержались заметно дольше: их расцвет растянулся примерно с 247 по 201 миллион лет назад, охватив большую часть триаса. Не ограничивались они и одной территорией: их остатки находят на разных континентах, чему немало способствовало существование единого суперконтинента - Пангеи.

В общих чертах эти рептилии походили на своеобразных жирафов: непомерно длинная шея и укороченное туловище при коротких ногах и хвосте, который был чуть подлиннее, но на фоне шеи всё равно смотрелся куцым. Впрочем, сходство с жирафом варьировало в широких пределах, ведь группа подобралась разнородная. Различались представители не только относительной длиной шеи, но и размерами: от совсем крохотных до сопоставимых с настоящим жирафом, как сам танистрофей.

Не менее пёстрым был и их образ жизни. Одни танистрофеиды приспособились к жизни в воде, другие освоили сушу, и различия эти читаются в строении хвостов и конечностей. Расходились у них, соответственно, и детали скелета, и рацион. Мелкие наземные роды, такие как макрокнемус (Macrocnemus), по-видимому, кормились насекомыми, хватая добычу острыми коническими зубами.

Похожие зубы были и у самого танистрофея, однако тот предпочитал рыбу и, вероятно, забрасывал свою длинную шею в воду наподобие удочки. Это самое узнаваемое в группе животное, к слову, по-видимому, умело наводить мосты между водой и сушей (невольный каламбур здесь уместен): часть его анатомических особенностей указывает на способность и подолгу плавать, и при нужде выходить на берег.

Казалось бы, способность передвигаться по суше сулила облегчение - возможность отдалиться от всей этой водной несообразности. Но рассчитывать на это не стоит: чудачества триаса водой отнюдь не исчерпывались. Они простирались и на сушу, которая порой могла дать морю фору. Одна группа справилась с этой задачей, пожалуй, даже чересчур успешно, - архозавриформы (Archosauriforms), обширная ветвь диапсидных рептилий, давшая начало динозаврам, крокодилам, птерозаврам и множеству других форм.

Разумеется, чудаков среди этих линий хватало и без того. Но в ту эпоху архозавриформы выглядели совсем не так, как принято их себе представлять. Большинство нединозавровых архозавров были попросту четвероногими хищниками, нередко с довольно свирепыми на вид головами. И всё же отдельные роды выделялись особой, можно сказать, двойной причудливостью.

Одна из наименее изученных клад архозавриформ - протопикнозии (Protopyknosia). Круг их был крайне узок: появились они лишь в позднем триасе, около 229 миллионов лет назад, и, по имеющимся данным, включали всего два рода. Материала по ним настолько мало, что говорить о слабой изученности этой группы - явное преуменьшение. И тем не менее одно установлено твёрдо: при вполне заурядном четвероногом сложении они несли на черепе черту настолько своеобразную, что параллель ей находится лишь у единственной другой группы, появившейся на свет более чем на сто миллионов лет позже, - у пахицефалозавров (Pachycephalosauria).

Стоит пояснить: пахицефалозавры - это динозавры, известные тем, что часть их обзавелась куполовидными наростами на темени.

Нечто очень похожее развилось, судя по всему, и у протопикнозий. Оба известных рода, кранозавра (Kranosaura) и триоптикус (Triopticus), несли пять округлых костных выступов: один на лобной кости и ещё две пары позади заглазничной и теменной. Эти разрастания складывались в толстый козырёк, что выдавался наружу и нависал над затылком, образуя структуру, до неотличимости схожую с пахицефалозавровой.

Обнаружилось и большее. Каждый нарост слагался из нескольких костных слоёв: глубинный самый плотный, средний губчатый и пронизанный сосудами, поверхностный наиболее рыхлый. Уже одно наличие «купологолового» черепа, учитывая редкость подобных структур, роднит эту пару с их куда более поздними динозавровыми двойниками до степени смешения.

Но совпадения тем не исчерпываются: крупные глазницы протопикнозий окружал минерализованный хрящ, а такую деталь не встретишь больше нигде, кроме, как нетрудно предугадать, всё тех же пахицефалозавров. Указывает она на то, что эти триасовые рептилии полагались прежде всего на зрение.

И всё же это не динозавр и даже не близкая ему форма. Различие могло сказываться, в частности, на питании: прочие нединозавровые архозавры (Archosauria) той поры почти поголовно хищничали, и кое-кто вполне резонно предполагает то же и для протопикнозий. Пахицефалозавры, напротив, кормились в основном растительностью. К этому добавляется и разница в осанке: пахицефалозавры двигались на двух ногах, а протопикнозии оставались четвероногими.

Отсюда любопытная дилемма. Питайся эти животные мясом, они оказались бы первыми известными хищниками с куполовидной головой, а значит, открыли бы совершенно новую, прежде немыслимую манеру охоты: оглушать жертву утолщённым черепом, сбивать её с ног или выводить из равновесия перед смертельным укусом. Загвоздка, однако, в том, что зубного материала от них не сохранилось вовсе, и уверенно причислить их к хищникам нельзя. Сторонники другой версии видят в сходстве с пахицефалозаврами иной смысл: это не хищник, а глубоко специализированный ранний архозавр, притом растительноядный, отступивший от привычных для той поры канонов. Ради всего живого той эпохи остаётся надеяться, что права именно она, ведь малютками, в отличие от хупезухий, эти существа не были: по обрывочным остаткам крупный род триоптикус дорастал до трёх метров. Так что победить такого в схватке едва ли получилось бы - вегетарианец он или нет.

Протопикнозиями список необычных архозавров далеко не исчерпывается: их было гораздо больше. Отдельного внимания в последние годы удостоилась малоизвестная ветвь архозавриформ, подарившая палеонтологии целую россыпь диковин, - аллокотозаврии (Allokotosauria).

Возникли аллокотозаврии в среднем триасе, около 247 миллионов лет назад, а кости их находят на нескольких континентах: в Азии, Африке, Северной Америке и Европе. Древними в буквальном смысле их не назовёшь, зато в палеонтологии они новички - группу выделили лишь в 2015 году, причём по признакам настолько тонким, что непосвящённому они не скажут почти ничего. Один из них, например, - морщинистая боковая поверхность на краю глазницы лобной кости - зацепка, прямо скажем, скудная, и составить по ней ясное представление об облике этих рептилий трудно.

Но даже если оставить упомянутую морщинку в стороне (а разобраться в ней и впрямь впору лишь наморщив лоб), охарактеризовать группу в целом всё равно непросто: слишком уж она разнородна, и почти каждый её род наделён собственным неповторимым набором черт.

Одно из известнейших семейств аллокотозаврий - азендозавриды (Azendohsauridae).

Это были крепко сбитые наземные четвероногие с грузным корпусом, небольшой головой и приподнятой удлинённой шеей, отчего они напоминали старые, ныне опровергнутые реконструкции динозавров.

При всей общности облика расходились они в образе жизни: одни, как среднеразмерный пуэркозух (Puercosuchus), сделались хищниками, тогда как другие, вроде шрингазавра (Shringasaurus), выросли в крупных убеждённых вегетарианцев, что паслись подобно зауроподоморфным динозаврам. Шрингазавра выделяла ещё одна деталь - рога, придававшие ему отдалённое сходство с трицератопсом, к которому он, разумеется, не имел ни малейшего касательства. Исследователи описали у него пару длинных изогнутых надбровных рогов с шершавой бороздчатой поверхностью; она отражает прижизненный роговой чехол, за счёт которого рога были даже длиннее, чем на прежних изображениях.

Однако для боя или защиты они, в отличие от цератопсид, вряд ли годились: слишком коротки. Господствующая версия отводит им иную роль - опознавание сородичей и брачные демонстрации: в период гона ничто не выручает самца надёжнее приличной пары рогов, и слово «гон» здесь, что называется, отнюдь не пустое. Каламбур намеренный.

От азендозаврид, доживших до позднего триаса, обзор переходит к другой ветви аллокотозавров - семейству трилофозавридов (Trilophosauridae). Внешне они отчасти напоминали предыдущих, но устроены были иначе; лучше всего им подходит образ доисторических игуан, эволюция которых свернула не туда.

С виду многие из них походили на непомерно раздутую игуану с причудливыми пропорциями, как типовой род трилофозавр (Trilophosaurus). Этот довольно крупный растительноядный сошёл бы за предка игуан вполне убедительно: пропорции у него близкие, да и очертания черепа отдалённо перекликаются. Ещё нагляднее позднетриасовый спинозух (Spinosuchus): он тоже питался растениями, но нёс удлинённые невральные отростки и подобие спинного гребня, какой встречается у современных игуан. Возможно, был у него и кожный подгрудок под горлом, а когти походили на когти нынешних ящериц; да и размерами он мало отличался, будучи в среднем лишь чуть крупнее. И всё же это, само собой, не игуана и тем более не динозавр.

Если шагнуть от игуаноподобных ещё дальше в область необычного, здесь нам встретится канадский тератерпетон (Teraterpeton) - существо, которое вообще сложно втиснуть в какое-либо описание.

Этот крупный, величиной с кошку, род был настоящей мешаниной черт, не встречающихся более нигде в его отряде. Первой в глаза бросается челюсть: настолько своеобразная, что иной наблюдатель с ходу отнёс бы её обладателя к отдельному семейству.

Вытянутая и узкая, спереди она переходила в беззубый, почти птичий клюв, зато у основания несла и острые зубы, и долотовидные, смыкавшиеся между собой.

Дальше - больше: крупные ноздри и сросшийся череп сближают его анатомию, как ни странно, с некоторыми морскими рептилиями. При этом животное было сугубо сухопутным.

Более того, к суше оно, похоже, питало особую привязанность: непропорционально крупные, хорошо развитые лапы с крепкими когтями наводят на мысль о рытье нор. Такое смешение наземных и словно бы «водных» признаков и ставит исследователей в тупик. Как в точности жил тератерпетон, установить не удаётся: то ли он, подобно большинству родичей, кормился растениями, то ли избрал особый путь - рыл норы вдоль водоёмов и выуживал оттуда добычу клювом.

Каким-то образом аллокотозаврии, даже с учётом трилофозавра, впоследствии стали ещё причудливее. В последние годы появились работы, по которым группа эта стала заметно шире прежних представлений и, возможно, вобрала в себя формы, оторвавшиеся от земли вовсе, - дрепанозавроморфов (Drepanosauromorpha), променявших почву на древесные кроны.

С виду это семейство походило на примитивных ящериц, однако переняло кое-что и у приматов, а то и у человека: их кисти и стопы обзавелись хватательными, противопоставленными пальцами, а в придачу и цепким хвостом.

Так возникли узкоспециализированные обитатели крон, во множестве населявшие леса среднего и позднего триаса и хорошо известные и по Северной Америке, и по Европе. За устройство конечностей группу и прозвали «обезьяноящерами». Но тут последовал новый поворот: черты они позаимствовали и у птиц - их черепа приобрели сходные очертания, а иные даже увенчались беззубым клювом.

Сходство это заходит столь далеко, что при первых находках отдельные палеонтологи принимали такие черепа за останки древнейших птиц. Ранними птицами они, как теперь известно, не были, но к деревьям тяготели ничуть не меньше. Проводя жизнь в кронах, дрепанозавры, по-видимому, вечно несли своего рода «жучиный дозор»: питались они насекомыми, причём совсем мелкими. Самые крупные из них не дотягивали и до 60 см в длину - а это, между прочим, считался бы крупный представитель семейства.

Стоит заметить, что подобная неопределённость с систематикой для триаса скорее правило, чем исключение: чем необычнее животное, тем труднее найти ему место на древе. Не обошла она и ранее упомянутых танистрофеид. Именно они, как выясняется, могли дать начало ещё одному дерзкому эксперименту природы, который не просто сторонился воды, но силился оторваться и от суши, - шаровиптеригидам (Sharovipterygidae).

Появившись в среднетриасовой Евразии, эта малоизвестная и скудно изученная группа оказалась среди первых позвоночных, поднявшихся в воздух. Способ они избрали небывалый и с тех пор ни разу не встретившийся, хотя летать и планировать впоследствии научились очень многие.

Как обычно и бывает, полёта шаровиптеригиды достигли за счёт кожистых перепонок. Их современники вейгельтизавриды (Weigeltisauridae) растягивали перепонку на передних конечностях или на удлинённых рёбрах - шаровиптеригиды же отвели под эту задачу почти исключительно задние конечности: сильно удлинившись, те превратились в каркас крыла, и силуэт животного стал напоминать самолёт с треугольным профилем.

Решение крайне необычное, и всё же для своей эпохи вполне действенное. Планировать с ветки на ветку эти создания, судя по всему, умели, что при их крошечных размерах дорогого стоило: так удавалось уходить от хищников, свободно перемещаться по лесу, держаться подальше от земли - словно в детской игре "Пол - это лава", - и добывать пропитание, которым служили, вероятно, мелкие летающие насекомые: ранние жуки, мухи, сверчки. Основные перепонки простирались между удлинёнными задними ногами и хвостом, а меньшие несли и укороченные передние конечности, помогавшие, возможно, выправлять курс в полёте.

Куда ни глянь в триасе, всё было странное. Но, как быстро это началось, так же быстро и прошло: все упомянутые группы возникли в этом периоде и в нём же угасли, не оставив преемников. Печалиться, впрочем, не о чем: перечисленные существа лишь малая часть тех, что придавали той эпохе неповторимый облик. Нельзя забывать и о более известных черепахоподобных плакодонтах (Placodontia), об атоподентатусе (Atopodentatus, вид - A. unicus) с клювом, напоминающем губную гармошку, о раузухиях (Rauisuchia), этозаврах (Aetosauria), фитозаврах (Phytosauria) и им подобных, стараниями которых триас и превратился в одну сплошную горячечную фантасмагорию.

По материалам:

Умение добывать огонь, приготовление пищи на костре, обогрев жилища в холодную ночь, - всё это настолько привычные, настолько глубоко вросшие в повседневность человека навыки, что само собою разумеющимися они кажутся нам с давних пор. Да это и понятно: огонь сопровождает человечество на протяжении столь долгого времени, что представить себе жизнь без него решительно невозможно. Между тем вопрос о том, когда именно наши предки перешли от случайного использования природного пламени - молнией поражённого дерева, тлеющего после лесного пожара валежника - к осознанному, намеренному разведению костра, остаётся одним из наиболее дискутируемых в палеоантропологии и археологии. Контролируемое использование огня открыло адаптивные возможности, оказавшие глубокое влияние на эволюцию человека, - среди них тепло, защита от хищников, приготовление пищи и создание освещённых пространств, ставших центрами социального взаимодействия. Использование огня развивалось на протяжении более чем миллиона лет, - от собирания естественного пламени к его поддержанию и, в конечном счёте, к его самостоятельному производству; однако определить, когда и каким образом эволюционировало обращение с огнём, чрезвычайно трудно, поскольку следы природного и антропогенного горения сложно различить между собою.

До недавнего времени древнейшим прямым свидетельством намеренного высекания огня считались находки, сделанные на нескольких неандертальских стоянках во Франции и датированные приблизительно 50 000 лет назад. Вопрос о способе получения огня - путём сбора природного пламени или же самостоятельного его производства с помощью орудий - оставался предметом дебатов до тех пор, пока работа Соренсена, Кло и Соресси, опубликованная в 2018 году в журнале Scientific Reports, не представила первые прямые артефактные доказательства регулярного, систематического производства огня неандертальцами.

В археологических слоях, относимых к позднемустьерским индустриям технокультуры мустье ашельской традиции, с помощью трасологического анализа были идентифицированы десятки бифасов, демонстрирующих макро- и микроскопические следы, указывающие на многократное ударное воздействие твёрдым минеральным материалом; расположение и характер заполировки и сопутствующих штрихов оказались сопоставимы с теми, что получаются экспериментально при косом ударе фрагментами пирита по плоской или выпуклой стороне кремнёвого орудия для высекания искр. Именно возраст ~50 000 лет фигурировал, таким образом, в качестве нижней хронологической границы доказанного умения человека добывать огонь.

В декабре 2025 года группа исследователей во главе с Британским музеем обнародовала результаты, сдвинувшие эту границу на 350 000 лет в прошлое. В поле близ деревни Барнхэм, графство Суффолк на востоке Англии, были обнаружены древнейшие известные свидетельства целенаправленного добывания огня, датируемые более чем 400 000 лет назад. Свидетельства эти, оставленные, по всей вероятности, одними из древнейших неандертальских групп, включают участок обожжённой глины, кремнёвые ручные рубила, растрескавшиеся от сильного нагрева, и - что особенно примечательно - два небольших фрагмента железного пирита.

Команде под руководством Ника Эштона и Роба Дэвиса потребовалось четыре года кропотливой работы, чтобы доказать, что обожжённая глина не является следствием природного пожара: геохимические тесты показали температуры свыше 700 °C при многократном использовании огня в одном и том же месте, что указывает на костёр, или очаг, которым люди пользовались неоднократно.

Каким же образом исследователям удалось разграничить антропогенное горение и естественный лесной пожар? Доктор Салли Хоар из Ливерпульского университета, входившая в состав исследовательской группы, занималась анализом покрасневших осадков. Традиционно очаги в археологической летописи идентифицируются по покрасневшим слоям, перекрытым золой и углём, однако в Барнхэме - как и на многих других стоянках под открытым небом - ветер и вода давно удалили эти индикаторы, оставив лишь пятна покрасневшей глины; для решения этой проблемы Хоар применила три научных метода: почвенную микроморфологию, археомагнетизм и анализ полициклических ароматических углеводородов. Один из первых вопросов, которые задали себе учёные, состоял в следующем: было ли это однократным возгоранием или чем-то вроде очага, который разжигали и разжигали вновь? Для ответа исследователи изучили магнетизм осадка, изменяющийся при нагреве; современные эксперименты позволили оценить число эпизодов нагрева, необходимых для воспроизведения магнитного профиля осадка, - выяснилось, что после примерно дюжины таких эпизодов, каждый продолжительностью около четырёх часов, современные образцы воспроизводили характеристики археологического.

Наиболее весомым доказательством послужил, однако, сам пирит. Этот природный минерал при ударе о кремень высекает искры, способные воспламенить трут - сухой гриб, который древние люди могли использовать в качестве доисторического топлива. Решающим оказалось то обстоятельство, что пирит не встречается в геологических отложениях Барнхэма естественным образом: группа Эштона проверила записи и физически изучила образцы за 36 лет полевых работ в этом районе, и ни единого фрагмента пирита обнаружено более нигде не было; его присутствие на месте очага может означать лишь одно - кто-то принёс его туда преднамеренно. Фрагменты пирита из Барнхэма - это, таким образом, древнейшее известное свидетельство технологии «огниво», и данное открытие расширяет хронологию технологии добывания огня приблизительно на 400 000 лет, утверждая Барнхэм в качестве ключевого мирового ориентира для древнейших известных практик разведения огня.

Создателями огня почти наверняка были ранние неандертальцы. Соавтор исследования, опубликованного в журнале Nature, Крис Стрингер - специалист по эволюции человека из Лондонского музея естественной истории - идентифицировал их на основании ископаемых находок из Суонскомба в графстве Кент и из испанской Атапуэрки, помещающих ранних неандертальцев на территорию Британии в тот же период; костей гоминин в самом Барнхэме не найдено - они давно распались, - однако археологический контекст оставляет мало неопределённости относительно того, кто там побывал. Впрочем, по данным других исследований, стоянка могла быть сезонным лагерем охотников-собирателей, возможно использовавшимся предком человека, именуемым Homo heidelbergensis, около 400 000 лет назад.

Значение открытия для понимания эволюции человека трудно переоценить. Способность надёжно разводить огонь позволяла людям готовить пищу, расширяя круг того, что они могли употреблять, и делая еду более перевариваемой; приготовление разрушает токсины в корнях и клубнях и убивает патогены в мясе, улучшая пищеварение и высвобождая больше энергии. Это, в свою очередь, могло поддерживать более крупный мозг, потреблявший больше энергии, катализируя новые формы социального поведения в ту пору, когда люди собирались вокруг костров.

Находка, впрочем, не осталась без возражений: не каждый специалист полностью убеждён, что имеющиеся свидетельства представляют именно производство огня, а не его использование. По словам одного из экспертов, наилучшее предположение состоит в том, что добывание огня было открыто многократно различными группами в разных регионах в разное время, а затем утрачено, вновь открыто и вновь утрачено; история эта, вне всяких сомнений, весьма запутанна. Однако, как бы ни разрешились эти дебаты, открытие в Барнхэме уже сейчас заставляет пересмотреть устоявшиеся представления о когнитивных способностях наших ближайших родственников - неандертальцев - и о той роли, которую контроль над огнём сыграл в великой драме становления человечества.

Под тяжёлыми норманнскими стенами Пембрукского замка в Уэльсе - одной из самых внушительных крепостей Британии и места рождения короля Генриха VII - археологи обнаружили нечто куда более древнее, чем сама средневековая история. Пещера Воган (Wogan Cavern) представляет собой обширную полость прямо под замком; в начале XIII века её устье перекрыли стеной, и сегодня внутрь спускаются по винтовой лестнице из верхнего двора крепости. Долгое время бытовало мнение, что искать там уже нечего: предполагалось, что викторианские антиквары давно перерыли всё содержимое. Однако серия полевых работ 2021-2024 годов под руководством Роба Динниса (Университет Абердина) и Дженнифер Френч (Университет Ливерпуля) перевернула эту картину.

Уже первая публикация по итогам сезона 2021 года показала, что пещера сохранила нетронутые археологические слои. В восточной части полости был выделен ненарушенный раннеголоценовый горизонт с диагностическими мезолитическими артефактами, перекрытый сверху натёчной кальцитовой корой, а под ним стратиграфически залегали плейстоценовые отложения. Иными словами, под единой «крышкой» из медленно нараставшего камня лежат слои, охватывающие десятки тысячелетий, - редкий случай, когда время в пещере «законсервировано» почти без перемешивания. В других британских пещерах вроде Кентс-Кэверн и Пэвиленд викторианские и эдвардианские исследователи безжалостно вычерпывали всю породу, кости и осадок; как объясняет Диннис, переход от неандертальцев к Homo sapiens в этом углу Европы изучен куда хуже, чем в других регионах, в значительной мере потому, что лучшие памятники были выпотрошены ещё столетие назад. Пещера Воган - редкое исключение.

Даже за несколько коротких сезонов перечень находок оказался ошеломляющим. В ходе раскопок извлечены кости мамонта, шерстистого носорога, северного оленя и дикой лошади, а также каменные орудия. Но самое неожиданное - фрагменты костей бегемота, которые, по всей вероятности, относятся к последнему межледниковью, около 120 000 лет назад. Находки бегемота свидетельствуют о том, что Британия в ту эпоху переживала значительно более тёплый климат: на полуострове, где сегодня дуют атлантические штормы, паслись животные, которых мы привыкли видеть в африканских саваннах. Помимо плейстоценовой фауны, обнаружены каменные орудия и следы человеческих стоянок - в том числе охотников-собирателей возрастом около 11 500 лет и ранних Homo sapiens, живших 45 000-35 000 лет назад.

Именно человеческая составляющая делает это место исключительным. Исследователи сообщают об «исключительно редких свидетельствах ранних Homo sapiens в Британии» - каменных орудиях и костях животных последнего ледникового периода, найденных в пещере Воган. Памятников, способных пролить свет на смену неандертальцев анатомически современным человеком, на Британских островах ничтожно мало, и пещера Воган может оказаться в верхней строке этого короткого списка. Сам Диннис формулирует осторожно: учёные рассчитывают проследить длинную последовательность человеческой деятельности - от охотников-собирателей вскоре после последнего ледникового максимума около 11 500 лет назад, через первых британских Homo sapiens 45 000-35 000 лет назад, и, возможно, ещё глубже - до следов, оставленных неандертальцами.

Новый этап работ выводит проект на совершенно иной масштаб. Пятилетнюю программу возглавят археологи Университета Абердина при участии специалистов из Британии и континентальной Европы; финансирование обеспечивает фонд Calleva, поддержку - Pembroke Castle Trust. Ставка сделана на современные естественно-научные методы. «Мы можем многое узнать о прошлых средах и экосистемах и провести датирование высокого разрешения», - отмечает археолог из Абердина Кейт Бриттон и добавляет, что предварительные исследования показали сохранность древней ДНК и в костях, и в отложениях пещеры. Это редкая удача: ДНК, извлекаемая прямо из осадочной породы, позволяет «увидеть» обитавших в пещере существ даже там, где их кости не сохранились.

Параллельно с раскопками разворачивается и отдельная аналитическая программа. Резкие климатические и экологические перепады позднего плейстоцена и раннего голоцена приводили к значительным сдвигам в распределении видов; в пещере Воган найдены не только мезолитические слои возрастом около 11 000 лет и более древние палеолитические горизонты, но и многочисленные остатки мелких млекопитающих, чувствительных к малейшим изменениям ландшафта и климата и потому служащих ключевыми экологическими индикаторами. Один из проектов сосредоточен на анализе ДНК именно этих мелких млекопитающих, чтобы понять разнообразие фауны и зафиксировать локальные вымирания и повторные расселения; одновременно планируется извлекать фаунистическую ДНК прямо из осадков и сопоставлять её с данными по всей Британии и Европе. Лабораторную часть координируют сотрудники Музея естественной истории в Лондоне, что открывает доступ к самому современному инструментарию палеогеномики.

Контекст у этой находки оказывается едва ли не более широким, чем сам Уэльс. Недавнее археозоологическое исследование крупнейшего в мире скопления костей прямобивневых лесных слонов Palaeoloxodon antiquus с немецкого памятника Ноймарк-Норд показало, что охота на гигантов весом до 13 тонн входила в культурный репертуар неандертальцев последнего межледниковья на протяжении более 2000 лет - десятков поколений, - а значит, неандертальцы были менее подвижны и жили заметно более крупными группами, чем принято думать. Британский «бегемотовый горизонт» пещеры Воган относится примерно к тому же тёплому интервалу - около 120 000 лет назад - и при подтверждении неандертальского присутствия в нижних слоях способен дополнить эту картину данными с северо-западной окраины тогдашней Европы.

Особенно ценно сочетание сохранности, глубины стратиграфии и доступности памятника. «Подобного памятника в Британии больше нет, это находка, какие случаются раз в жизни. С новым проектом мы сможем по-настоящему многое узнать о наших ранних предках - о том, как они жили и как выглядел их мир», - говорит Диннис. Pembroke Castle Trust одновременно расширяет научный коллектив и переоборудует помещения замка, чтобы находки из пещеры Воган хранились и экспонировались на месте, превращая средневековую крепость в редкий памятник, где история буквально стоит на плечах доисторической глубины.

В известном смысле пещера Воган напоминает, что география привычных «исторических» мест и география глубокого времени способны совпадать буквально по вертикали. Над сводом, где когда-то лежали кости бегемота, маршировали гарнизоны Эдуарда I; через двор, где, вероятно, ступали неандертальцы, в XV веке выносили новорождённого Генриха Тюдора. И если ближайшие пять лет принесут то, на что рассчитывают археологи, - обоснованную хронологию от межледниковья до конца ледникового периода, подкреплённую радиоуглеродом, изотопами и древней ДНК, - Пембрук перестанет быть просто красивой средневековой декорацией. Он превратится в одну из тех редких точек, где британскую предысторию наконец-то можно будет рассказать не по обрывкам викторианских отвалов, а по чистой, ненарушенной хронике подземного архива.

Стройная картина, согласно которой человечество выросло из единого африканского корня и затем чинно расселилось по континентам, в последние годы трещит по швам. Новую брешь в ней пробила находка из китайской провинции Хубэй, о которой этой осенью заговорили палеоантропологи. Речь идёт о черепе под шифром «Юньсянь-2». Найден он был на берегу реки ещё в 1990 году, но по-настоящему заговорил лишь сейчас - после компьютерной томографии и цифровой реконструкции.

Рядом с ним в земле лежал и «брат», «Юньсянь-1»; оба раздавлены так, что тысячелетия под толщей речных отложений превратили их в почти бесформенные лепёшки. Долгие годы находки числились по ведомству Homo erectus - человека прямоходящего, который покинул Африку около двух миллионов лет назад и добрался до Юго-Восточной Азии. Но стоило международной группе во главе с профессором Си Цзюнь Ни из Института палеонтологии позвоночных и палеоантропологии КАН и Крисом Стрингером из лондонского Музея естественной истории взяться за виртуальное «расправление» черепа, как картина усложнилась.

Перед исследователями оказалась мозаика признаков. С одной стороны - низкий покатый лоб и массивно выступающее лицо, роднящие находку с архаичными гоминидами, Homo erectus и европейским Homo heidelbergensis. С другой - уплощённые скулы, расширенный затылок и объём мозговой коробки свыше 1100 кубических сантиметров. Для столь древнего ископаемого это много; такое скорее ожидаешь у так называемого «человека-дракона» (Homo longi) - линии, к которой ряд исследователей относит и денисовцев.

А если «Юньсянь-2» и впрямь ранний представитель клады Homo longi, то расхождение основных ветвей нашего рода - неандертальцев, сапиенсов и «драконов» - случилось не 600-700 тысяч лет назад, как принято считать, а как минимум на 400 тысяч лет раньше. «Это меняет очень многое в наших представлениях», - подытожил Крис Стрингер.

Тут, однако, в дело вмешалась геохронология. Уже в феврале нынешнего года в Science Advances вышла работа группы Ту, Фэна и Луо, в которой возраст того же слоя был пересчитан заново - методом алюминий-бериллиевого датирования. Суть метода такова: у самой поверхности земли в кварце под действием космических лучей накапливаются изотопы алюминия и бериллия, и по скорости их распада после захоронения породы вычисляется возраст слоя. Цифра поразила всех: черепам не миллион лет, а почти 1,77 миллиона - то есть едва ли не вдвое больше прежних оценок.

Эта дата ставит юньсяньские черепа в один ряд с грузинской стоянкой Дманиси, до сих пор державшей пальму первенства по части древнейших гоминид за пределами Африки. Выходит, к восточной окраине Евразии Homo erectus добрался практически тогда же, когда его сородичи обживали Закавказье. Любопытная деталь: по словам Карен Бааб, профессора Среднезападного университета в Аризоне, мозг у юньсяньских гоминид был заметно крупнее, чем у их грузинских современников. Стало быть, и первые «выходцы из Африки» были разнообразнее, чем принято думать.

Какая же из двух интерпретаций верна? При возрасте в 1,77 миллиона лет говорить о кладе Homo longi преждевременно: в столь глубокой древности её ещё не существовало. Палеоантрополог Рик Поттс из Смитсоновского национального музея естественной истории полагает, что с такой датировкой находку логичнее отнести к Homo erectus. Стрингер возражает: черепная коробка слишком велика и своеобразна для типичного эректуса; сами же новые цифры он ставит под сомнение, ссылаясь на ранее опубликованные оценки возраста сопутствующей фауны.

Спор обещает быть долгим. Зато генеалогическое древо рода Homo на наших глазах превращается из аккуратного учебного рисунка в ветвистый куст. И где-то в его глубине, в красно-бурой глине китайской реки, ждут своего часа другие черепа - те, которые только предстоит найти.

В марте 2025 года международная команда палеоантропологов объявила о находке, которая отодвигает историю заселения Западной Европы на сотни тысяч лет в прошлое. В пещере Сима-дель-Элефанте, расположенной в холмах Сьерра-де-Атапуэрка неподалёку от испанского города Бургос, был обнаружен фрагмент средней части лица гоминина — верхняя челюсть и скуловая кость, — датированный в диапазоне от 1,4 до 1,1 миллиона лет назад. Результаты исследования были опубликованы в журнале Nature, и главный вывод авторов прозвучал однозначно: окаменелость ATE7-1 представляет собой древнейшее человеческое лицо Западной Европы из всех, что удавалось идентифицировать до сих пор.

Костные фрагменты были извлечены из породы в 2022 году, во время очередного полевого сезона; они принадлежали левой стороне средней части лица взрослого человека. Кости залегали в слое ила и красной глины на глубине шестнадцати метров, в одном из самых нижних горизонтов пещеры (в переводе с испанского Sima del Elefante означает «Яма Слона»). Определить, мужчиной или женщиной был обладатель этого лица, пока не удалось — слишком мало материала сохранилось. На протяжении двух лет группа учёных кропотливо собирала череп по частям, пока не стало ясно, что перед ними — левая половина лица взрослого гоминина, жившего от 1,2 до 1,4 миллиона лет назад. Ведущим автором работы стала доктор Роса Хугет, исследователь Каталонского института палеоэкологии человека и социальной эволюции (IPHES-CERCA) и профессор Университета Ровира-и-Вирхили в Таррагоне.

Найденный образец получил неофициальное прозвище Pink. Название отсылает к альбому The Dark Side of the Moon группы Pink Floyd: его испанский перевод — «La cara oculta de la luna», что значит «скрытое лицо Луны», — показался палеоантропологам подходящей метафорой для лица, пролежавшего в темноте более миллиона лет; одновременно команда хотела отдать дань уважения Росе Хугет, руководителю раскопок в Сима-дель-Элефанте, поскольку «Rosa» по-английски означает «pink».

Чтобы понять, почему эта находка стала сенсацией, стоит вернуться к предшествующей хронологии. На расстоянии нескольких сотен метров от Сима-дель-Элефанте расположена пещера Гран-Долина, где когда-то обитал Homo antecessor — вид древних людей, присутствие которых в регионе зафиксировано около 860 тысяч лет назад. С середины 1990-х годов именно его считали старейшим европейцем западной части континента. В 2007 году в самой Сима-дель-Элефанте была обнаружена нижняя челюсть возрастом около 1,2 миллиона лет; этот фрагмент, каталогизированный как ATE9-1, обладал примитивными чертами в области подбородка, но оказался слишком неполным для определения видовой принадлежности. Новый же фрагмент лица залегал на два с половиной метра глубже слоя с нижней челюстью, что сразу указывало на ещё более почтенный возраст.

Восстановление облика окаменелости потребовало применения передовых технологий. Помимо классических методов реставрации команда использовала рентгеновскую микротомографию, позволившую визуализировать внутреннюю структуру костей и манипулировать ими в цифровом пространстве, не прикасаясь к хрупкому оригиналу; благодаря этому стало возможным сопоставлять фрагмент с другими ископаемыми, хранящимися в музеях разных стран. Двухлетняя реконструкция показала, что Pink во многом непохож на Homo antecessor. Его лицо обладает значительно более примитивными чертами: строение носа оказалось уплощённым и слаборазвитым, что сближает находку с Homo erectus (человеком прямоходящим) — одним из первых представителей рода Homo, расселившимся из Африки по Евразии около двух миллионов лет назад. У Homo antecessor, напротив, носовые кости были выступающими и рельефными, что роднило его скорее с Homo sapiens, чем с архаичными формами. Лицо Pink было массивнее и заметно выдавалось вперёд — черты, характерные для древнейших представителей рода.

Авторы статьи в Nature сравнили ATE7-1 с черепами из грузинского Дманиси, датируемыми приблизительно 1,8 миллиона лет назад. Несмотря на общее сходство с человеком прямоходящим — уплощённую носовую область и выступающую вперёд среднюю часть лица — лицо Pink оказалось уже и короче, чем у дманисских гомининов, то есть менее примитивным. Поскольку ряд ключевых деталей анатомии пока недоступен для анализа, исследователи приняли осторожное решение классифицировать находку как Homo aff. erectus, что означает «близкий к Homo erectus, но не тождественный ему». Латинское сокращение aff. (от affinis — «родственный») подчёркивает предварительный характер атрибуции: возможно, когда будут найдены дополнительные фрагменты, таксономический статус будет уточнён.

Рядом с костями лица палеонтологи обнаружили свидетельства повседневной деятельности ранних людей. В том же горизонте были найдены каменные орудия из кварца и кремня, а также кости животных со следами порезов — несомненными признаками разделки туш; по заключению специалиста по каменным индустриям Хосе Педро Родригеса-Альвареса, эти инструменты свидетельствуют о наличии у гомининов эффективных стратегий выживания и хорошем знании доступных ресурсов. Палеоэкологический анализ показал, что Сьерра-де-Атапуэрка в раннем плейстоцене представляла собой мозаичный ландшафт с лесами, лугами и сезонными источниками воды — условия, близкие к идеальным для ранних людей. Роса Хугет охарактеризовала этот район как «коридор дикой природы с обилием воды» — идеальное место для расселения наших древнейших родственников.

Находка существенно меняет представления о динамике заселения Европы. Ископаемые из Дманиси свидетельствуют, что гоминины покинули Африку не позднее 1,8 миллиона лет назад; Pink же указывает на то, что всего через несколько сотен тысяч лет после этого они уже достигли западной оконечности континента, а форма их лиц за это время успела измениться. Следует уточнить, что звание древнейшего человека Европы в целом по-прежнему принадлежит обитателям Дманиси — так называемому Homo georgicus (дманисскому гоминиду), — жившим около 1,8 миллиона лет назад на территории современной Грузии. Речь идёт именно о западноевропейском рекорде, и прежний рекордсмен — Homo antecessor — оказался младше Pink как минимум на двести–триста тысяч лет.

Согласно авторам статьи, открытие может означать, что Западная Европа в раннем плейстоцене была заселена по меньшей мере двумя видами гомининов: Homo aff. erectus и, позднее, Homo antecessor. На основании археологической, палеонтологической и палеоантропологической информации, собранной в нижних горизонтах пещер Сима-дель-Элефанте и Гран-Долина, учёные предполагают, что в конце раннего плейстоцена на территории Европы произошла смена человеческих популяций. Вопрос о том, пересеклись ли во времени эти две группы, остаётся открытым. Исследователи задаются вопросом: сосуществовали ли Homo antecessor и Homo aff. erectus на одной территории — или последний вымер задолго до появления первого, и если так, то что именно привело к гибели одного вида, в то время как другой процветал?

По мнению палеоантрополога Хосе Марии Бермудеса де Кастро, соавтора исследования, популяция Pink, скорее всего, не пережила так называемое «бутылочное горлышко» — резкое сокращение численности людей, произошедшее около 900 тысяч лет назад предположительно из-за глобального похолодания. Подтверждение этой гипотезы ещё предстоит найти, однако палеоэкологические данные согласуются с ней: более поздние слои Атапуэрки действительно фиксируют ухудшение условий и рост конкуренции между крупными хищниками, что делало выживание малых популяций гомининов всё менее вероятным.

Рик Поттс, директор Смитсоновской программы по изучению происхождения человека, подчеркнул, что испанская окаменелость впервые однозначно показывает, что в указанный период наши предки «совершали вылазки в Европу», — но при этом нет уверенности, что первые прибывшие задержались там надолго: по его словам, древние люди могли достигать нового региона и вымирать. Палеоантрополог Кристоф Цолликофер из Цюрихского университета, не участвовавший в исследовании, обратил внимание на объективную сложность идентификации вида по одному фрагменту — для надёжной классификации обычно необходимо множество костей, демонстрирующих спектр признаков. Именно поэтому таксономическое обозначение «aff.» служит научной страховкой: оно честно фиксирует пределы того, что можно утверждать на основании имеющегося материала.

Сама Роса Хугет говорила об открытии сдержанно, но ёмко. По её оценке, исследование «вводит нового персонажа в историю эволюции человека в Европе» и фактически делает устаревшими школьные учебники, в которых утверждалось, что первым обитателем Западной Европы был Homo antecessor. Директор IPHES-CERCA Марина Москера подчеркнула, что Атапуэрка продолжает давать фундаментальные сведения о наших истоках и что каждая новая находка подтверждает исключительное значение этого памятника для понимания заселения Европы. Раскопки в нижних горизонтах Сима-дель-Элефанте продолжаются, и, судя по стратиграфической колонке, под слоем TE7 может оказаться ещё немало сюрпризов. Фрагмент лица, названный в честь рок-группы и одновременно в честь руководителя раскопок, уже стал одной из важнейших палеоантропологических находок десятилетия — а полная картина его места в эволюционном древе, вероятно, начнёт складываться лишь по мере находок новых окаменелостей.

В 1996 году биолог Роберт Тимминс из Общества охраны дикой природы (Wildlife Conservation Society) обходил мясной рынок в городе Тхакхэк, столице лаосской провинции Кхаммуан. Среди привычных тушек крыс и белок он заметил нечто необычное: тёмных, приземистых зверьков размером с крупную крысу, но с густым, пушистым, почти беличьим хвостом и непропорционально крупной вытянутой головой.

Местные торговцы давно знали этих животных и называли их кха-ньу (kha-nyou). Зверьков ловили в окрестных карстовых горах и продавали как обычную дичь. Тимминс, однако, был уверен, что перед ним животное, неизвестное западной науке. Он приобрёл несколько экземпляров и отправил их в Лондон – в Музей естественной истории.

Почти десять лет ушло на то, чтобы разобраться, что это за существо. Скелет зверька озадачил исследователей: его череп обладал настолько своеобразным набором морфологических признаков, что не вписывался ни в один известный род или семейство грызунов Юго-Восточной Азии.

В 2005 году зоолог Полина Дженкинс и её коллеги опубликовали официальное описание нового вида, получившего научное название Laonastes aenigmamus — буквально «загадочная мышь, обитающая в камне» (от греч. laos — камень, nastes — обитатель, aenigma – загадка и mus – мышь). Название рода одновременно отсылало к Лаосу – стране, где было найдено животное. Авторы сочли зверька настолько отличным от всех ныне живущих грызунов, что учредили для него не только новый род, но и целое новое семейство – Laonastidae. Это было сенсацией: открытие нового семейства млекопитающих – событие исключительной редкости. Предыдущее подобное открытие датировалось 1974 годом, когда была описана свиноносая летучая мышь (она же мышь-шмель, Craseonycteris thonglongyai) — самое маленькое млекопитающее на Земле.

Однако не прошло и года, как история приняла совершенно неожиданный оборот. В марте 2006 года палеонтолог Мэри Доусон из Музея естественной истории Карнеги вместе с коллегами опубликовала в журнале Science работу, перевернувшую представление о загадочной «лаосской крысе». Доусон обратила внимание на то, чего не сделали авторы первоначального описания: она сравнила скелет кха-ньу с ископаемыми грызунами. И обнаружила поразительное сходство – с семейством Diatomyidae (диатомииды), группой среднеразмерных грызунов, обитавших в Южной и Восточной Азии начиная с раннего олигоцена (около 32,5 миллиона лет назад) и исчезнувших из палеонтологической летописи в позднем миоцене – примерно 11 миллионов лет назад. Ископаемые останки диатомиид были известны из Пакистана, Индии, Таиланда, Китая, Японии и даже Сербии, но все они датировались глубокой древностью. Никто не предполагал, что какой-либо представитель этого семейства мог дожить до наших дней.

Доусон заключила, что кха-ньу – не представитель нового семейства, а единственный ныне живущий член семейства, которое считалось давно и безвозвратно вымершим. Она назвала лаосскую скальную крысу «целакантом мира грызунов», проведя аналогию со знаменитой кистепёрой рыбой, обнаруженной живой в 1938 году спустя десятки миллионов лет после предполагаемого вымирания своей группы.

В биологии подобные случаи называют «эффектом Лазаря» – по имени библейского персонажа, воскрешённого из мёртвых: таксон, давно считавшийся вымершим, внезапно обнаруживается среди современных организмов. Единственным сопоставимым по масштабу времени примером среди млекопитающих является южноамериканский монито-дель-монте (Dromiciops gliroides) – сумчатое, относящееся к семейству Microbiotheriidae, которое тоже было известно только из миоценовых отложений.

Впрочем, не все учёные сразу приняли гипотезу Доусон. Основной вопрос состоял в том, действительно ли кха-ньу – потомок диатомиид, или сходство является результатом конвергентной эволюции. Ответ дал молекулярный анализ. В 2007 году международная группа генетиков под руководством Доры Хушон из Тель-Авивского университета провела масштабное исследование ДНК лаосской скальной крысы, проанализировав четыре ядерных и два митохондриальных гена. Результат оказался однозначным: кха-ньу – ближайший родственник гребнепалых (семейство Ctenodactylidae, или гунди) – мелких африканских грызунов. Вместе эти два семейства образуют сестринскую группу по отношению к дикобразообразным (Hystricognathi). Молекулярные данные показали, что линии диатомиид и гребнепалых разошлись примерно 44 миллиона лет назад – в эоцене, что хорошо согласуется с палеонтологическими оценками Доусон. Семейство Laonastidae было упразднено; Laonastes aenigmamus заняло законное место в семействе Diatomyidae.

Между тем долгое время ни один западный учёный не видел кха-ньу живым. Всё изменилось в мае 2006 года, когда Дэвид Редфилд – 74-летний почётный профессор Университета штата Флорида, не зоолог, а педагог-естественник и страстный наблюдатель за дикой природой, – отправился в центральный Лаос вместе с тайским орнитологом Утхаем Трисукон. При помощи местных охотников они расставили ловушки с клейким рисом среди известняковых валунов. Четыре ночи прошли безрезультатно, но на пятый день, 17 мая, в ловушку попалась самка. Редфилд снял на видео приземистое, покрытое тёмным мехом существо, которое передвигалось своеобразной утиной походкой, расставляя задние лапы в стороны. Зверька осмотрели, сфотографировали и выпустили обратно в каменистые осыпи. Подлинность съёмки подтвердила сама Мэри Доусон.

Что же известно об образе жизни «воскресшего» грызуна? Кха-ньу – ночное, преимущественно растительноядное животное, питающееся листьями, побегами, семенами и корнями как минимум 18 видов растений, хотя при случае не брезгует цикадами и кузнечиками. Самки, по-видимому, приносят только одного детёныша. Зверьки крайне медлительны и флегматичны на открытом пространстве, но на крутых каменистых склонах их расставленные лапы обеспечивают превосходное сцепление. Это неудивительно: весь жизненный цикл кха-ньу протекает среди карстовых известняковых башен – в расщелинах и нагромождениях валунов, поросших вечнозелёным лесом. Именно эта экологическая специализация, вероятно, объясняет и многомиллионнолетнее выживание семейства, и позднее обнаружение вида учёными. Российские зоологи из ВНИИ охотничьего хозяйства, изучавшие пищеварительную систему кха-ньу, обнаружили у него уникальный среди грызунов объёмный многокамерный желудок, напоминающий желудок некоторых травоядных сумчатых – ещё одно свидетельство глубокой эволюционной обособленности этого животного.

Ареал кха-ньу невелик и строго привязан к карстовым ландшафтам провинции Кхаммуан в центральном Лаосе, а также южной части провинции Боликхамсай. В 2011 году вторая популяция была обнаружена на территории вьетнамского национального парка Фонгня-Кебанг в провинции Куангбинь – её подтверждённый ареал составляет всего около 150 км². Генетические исследования обнаружили среди популяций кха-ньу поразительный уровень микроэндемизма: на территории примерно 200 × 50 км выделено от 8 до 16 эволюционно значимых единиц, разделённых карстовыми массивами, как островами. Вьетнамская и лаосская линии, по молекулярным оценкам, разошлись около 8 миллионов лет назад, что заставляет подозревать: под именем Laonastes aenigmamus на самом деле скрывается целый комплекс ещё не описанных видов.

Охранный статус кха-ньу остаётся предметом дискуссий. Вид был внесён в Красный список МСОП как вымирающий (Endangered), а вьетнамская популяция, по оценкам исследователей, находится под серьёзной угрозой из-за крайне ограниченного ареала, охотничьего пресса и нарушения мест обитания. Впрочем, более поздние полевые работы показали, что в Лаосе зверёк, возможно, не так редок, как предполагалось изначально, – местные жители ловят кха-ньу в карстовых горах на протяжении поколений.

История лаосской скальной крысы – наглядное напоминание о том, как много мы ещё не знаем о биоразнообразии планеты. Животное, которое 11 миллионов лет отсутствовало в палеонтологических записях, обнаружилось не в ходе экспедиции с многомиллионным бюджетом, а на мясном прилавке провинциального лаосского рынка. А живым его впервые увидел не маститый зоолог, а семидесятичетырёхлетний отставной педагог с видеокамерой и запасом клейкого риса.

Шорт, сподвигнувший на написание