Дело мадам Цитаты. Глава двенадцатая

В которой герой украшает ёлку, встречает ангела и целует невесту под омелой

Библиотека опустела. Три Духа Рождества растворились, вернулись туда, где их место — к балансу, к вечности, к празднику. Остались только мы. Я и Морриган. Посреди главного зала, окружённые книгами, тишиной, светом камина. Я стоял, держа искру времени в лапе (подарок Духа Будущего), и чувствовал... пустоту. Не плохую. Хорошую. Пустоту после битвы, после путешествия, после того, как всё закончилось. Усталость.

Морриган подошла, крыло легло на плечо:

— Лисёноу-ок, ты у-устал.

Я кивнул, не в силах говорить.

— Иди, — она подтолкнула меня к лестнице, ведущей в жилые комнаты наверху. — Приведи себя в порядок. Вымой этот несчастный хвост. Я тут... приготовлю что-нибу-удь.

Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, огромные зелёные глаза, клюв, изогнутый в мягкой улыбке:

— Что приготовишь?

Она подмигнула (совиное веко медленно опустилось и поднялось):

— У-увидишь. Иди.

Я пошёл.

* * *

Ванная комната на втором этаже была маленькой, уютной, заполненной паром от горячей воды. Я сидел в ванне, специально сделанной для антропоморфа моего размера, погружённый по грудь, и смотрел на свой хвост.

Катастрофа.

Липкий, разноцветный, спутанный. Радужное месиво из персикового, коричневого, белого, чёрного, розового. Моя гордость. Моя пушистая, роскошная, оранжевая гордость превратилась в палитру.

Я вздохнул и начал мыть. Мыло. Вода. Расчёска. Снова мыло. Снова вода. Краски смывались медленно, упрямо. Некоторые въелись настолько, что оставили лёгкие оттенки на шерсти. Но постепенно хвост становился чище, оранжевый цвет возвращался — не полностью, кое-где остались розоватые и коричневатые пятна, память о том, что я рисовал мир. Я улыбнулся, глядя на них. Боевые шрамы художника.

Вымыл морду, расчесал шерсть на груди (там, где выдернул пучок для первой кисти, теперь была проплешина — но она зарастёт), почистил когти, привёл в порядок уши. Вылез из ванны, вытерся, посмотрел на себя в зеркало.

Лис. Двухметровый. Рыжий — с цветными пятнами на хвосте. В монокле. Усталый, но довольный. Я спас пять миров. Я вспомнил, кто я. Я вернулся домой. Я жив.

Надел чистую одежду — белую рубашку, жилет, брюки. Оранжевый плащ (слегка потрёпанный, с оторванным куском подола, но потом починю) накинул на плечи. Поправил монокль. Спустился вниз.

* * *

И остановился на последней ступеньке, уставившись на главный зал.

Ёлка.

Посреди зала стояла ёлка. Настоящая, живая, зелёная, высотой метра четыре. Пахла хвоей, смолой, лесом. Откуда?

Морриган стояла рядом, держа в руках коробку с ёлочными украшениями. Крылья сложены за спиной, перья на голове взъерошены от усилий — она явно тащила ёлку сама. Она повернулась, увидела меня, клюв изогнулся в улыбке:

— А, ты ту-ут! Помоги-ка мне. Одной тяжело-о.

Я спустился, подошёл ближе:

— Откуда ёлка?

— Из леса-а, — Морриган пожала плечами, как будто это было очевидно. — В междумирье есть лес. Ты просто никогда туда не ходил. Я сходила, срубила, принесла. — Она протянула мне коробку. — Ну-у? Будем у-украшать или просто смотреть?

Я взял коробку, открыл. Внутри — стеклянные шары, гирлянды, свечи, звезда для верхушки. Откуда у Морриган всё это? Но я не спросил. Просто начал украшать.

Мы работали молча, передавая друг другу украшения, вешая их на ветви. Морриган использовала крылья — раскрывала их, дотягивалась до верхних веток, куда я не мог достать даже с моим ростом. Я вешал шары внизу, обматывал ствол гирляндой.

Ёлка постепенно преображалась. Зелёная хвоя скрывалась под красными, золотыми, серебряными шарами. Гирлянда обвивала ствол спиралью. Свечи — настоящие, восковые — крепились к веткам.

— Лисёноу-ок, — позвала Морриган сверху, балансируя на одной ноге (второй держалась за ветку), — подай звезду-у.

Я протянул золотую звезду. Она взяла её, взлетела — крылья раскрылись, два взмаха, и она парит под потолком, — закрепила звезду на верхушке, опустилась обратно, сложила крылья, посмотрела на результат. Я тоже посмотрел.

Ёлка сияла. Красивая, праздничная, живая.

Морриган взяла мою лапу, сжала:

— Красиво-о.

— Красиво, — согласился я.

Мы стояли, глядя на ёлку, и тишина была тёплой, уютной. Потом Морриган хлопнула в ладоши, перья на крыльях взъерошились:

— А теперь вино-о! Праздник же!

Она исчезла в глубине библиотеки, где была маленькая кухня, о которой я почти забыл за двести лет, и вернулась с бутылкой красного вина и двумя бокалами. Разлила. Протянула мне бокал. Я взял. Мы чокнулись — стекло звякнуло тихо, мелодично.

— За что пьём? — спросил я.

Морриган задумалась, большие зелёные глаза посмотрели в потолок:

— За возвращение-е. За память. За баланс. За Рождество-о. — Пауза. Она посмотрела на меня. — За тебя, Лисёноу-ок. За то, что ты вспомнил.

Я улыбнулся:

— За тебя. За то, что ты разбудила.

Мы выпили. Вино было терпким, тёплым, согревало изнутри. Я опустился в своё кресло у камина — наконец-то! Морриган села на подлокотник, крыло легло мне на плечи. Мы сидели, глядя на огонь, на ёлку, слушая тишину библиотеки.

Дома.

* * *

Но что-то изменилось. Я смотрел на стеллажи, уходящие к потолку, на книги, которые собирал двести лет, и видел их иначе.

Раньше библиотека была убежищем. Место, где можно спрятаться от хаоса миров, от войн, разрушений, бесконечного бега. Место покоя. Но теперь я видел её как мост. Не убежище от миров — связь между мирами. Портал, который я построил двести лет назад не для того, чтобы закрыться, а для того, чтобы соединять.

Книги на полках — не просто слова на бумаге. Истории. Истории, которые я спас, которые продолжают жить, которые ждут читателей. И двери библиотеки... раньше я держал их закрытыми. Двести лет. Никого не впускал, не выходил сам. Но теперь магия вернулась. Я вернулся. И двери снова открыты — не для того, чтобы прятаться, а для того, чтобы дарить. Знания. Истории. Убежище для тех, кто ищет.

Библиотека дышала. Я чувствовал это: стены пульсировали магией, книги шептали, порталы за дверями ждали. Междумирье живо. И я — его хранитель. Не спящий. Проснувшийся.

— О чём ду-умаешь? — спросила Морриган тихо.

Я улыбнулся:

— О доме. О том, что я его видел неправильно. Двести лет.

— А теперь?

— Теперь вижу правильно. — Я сжал её крыло-лапу. — Спасибо. За то, что помогла увидеть.

Морриган коснулась клювом моего уха (я дёрнулся, ухо прижалось):

— Всегда, Лисёноу-ок. Всегда-а.

* * *

Я встал, подошёл к окну. Большое витражное окно выходило... куда? В междумирье не было «снаружи» в обычном смысле. Но за окном был «вид» — сегодня зима. Снег падал мягко, неспешно, белые хлопья кружились в воздухе, оседали на невидимой земле. Небо было тёмным, но не чёрным — синим, глубоким, усыпанным звёздами.

Я взял свечу с подоконника, зажёг спичкой. Пламя вспыхнуло — маленькое, тёплое, живое. Поставил свечу обратно. Смотрел на снег. На звёзды. На отражение ёлки в стекле.

Рождество. Оно приближалось — не как дата в календаре, а как чувство. Покой. Тепло. Ожидание чуда.

Я закрыл глаза, вдохнул. Пахло хвоей, воском, вином, книгами. Домом. Но ещё — чем-то другим. Возможностью.

Путешествие закончилось. Но это не значит, что больше не будет путешествий. Магия вернулась, двери открыты, миры ждут. Новые приключения придут — может, не завтра, не послезавтра, но придут. И я буду готов. Не как библиотекарь, который прячется. Как маг, который помогает. Хранитель междумирья. Строитель мостов. Спаситель слов.

Я улыбнулся, открывая глаза. За окном снег продолжал падать, звёзды сияли, свеча горела. Всё было хорошо.

* * *

ТУК-ТУК-ТУК.

Стук в дверь. Я обернулся. Морриган подняла голову, перья на затылке встали торчком:

— Кто-о это?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Никто не знает, как попасть в междумирье, кроме...

ТУК-ТУК-ТУК.

Настойчивее. Я подошёл к двери — большой, дубовой, резной, — взялся за ручку. Посмотрел на Морриган. Она кивнула, крылья слегка раскрылись — готовность. Я открыл дверь.

* * *

За порогом стоял... свет.

Фигура, сотканная из света — не ослепительного, мягкого, тёплого, золотистого. Высокая, метра два с половиной, широкоплечая, в длинном плаще, который колыхался, хотя ветра не было. Крылья за спиной — большие, белые, сияющие.

Лицо менялось. Секунду назад — бородатый мужчина в красном. Потом — седовласый старик с мешком. Потом — молодая женщина с венком. Потом — ребёнок со звездой. Все и никто одновременно.

Ангел. Не библейский, не классический — рождественский. Дух всех праздников, всех традиций, всех миров, сплетённых в одно.

Он улыбнулся — и улыбка была тёплой, знакомой, домашней:

— Реджинальд Фоксворт Третий. Морриган. — Голос звучал как колокольчики. — Счастливого Рождества.

Я стоял, уставившись, не в силах говорить. Морриган подошла, встала рядом, крыло коснулось моей спины:

— Кто ты? — спросила она прямо.

Ангел рассмеялся:

— У меня много имён. Санта. Дед Мороз. Святой Николай. Отец Рождество. Йольский Король. — Он пожал плечами. — В междумирье я просто... Ангел Рождества. Работаю по совместительству. — Подмигнул. — Сегодня — разносчик подарков.

Он протянул руку, и в ней материализовался мешок — не огромный, средний, холщовый, завязанный лентой. Достал две коробки. Одну большую, обёрнутую зелёной бумагой с золотыми лентами, вторую — маленькую, в простой коричневой бумаге. Большую протянул Морриган:

— Для тебя, мудрая сова, чародейка времени и пространства. За то, что поймала Духа помадкой. — Усмехнулся. — Это было гениально.

Морриган взяла коробку, большие зелёные глаза расширились:

— Для меня-я?

— Открывай.

Она развернула, бумага зашелестела, ленты упали. Внутри — стопка книг в кожаных переплётах. Морриган ахнула, перья на голове встали дыбом:

— Это... это же...

— Полное собрание сочинений Чарльза Диккенса, — кивнул Ангел. — Первые издания, с автографами автора на каждой книге. Включая «Рождественскую песнь в прозе», которую ты читала, ожидая Лиса.

Морриган прижала книги к груди, клюв дрожал:

— Спасибо-о... я... спасибо...

— Пожалуйста.

Потом Ангел повернулся ко мне, протянул маленькую коробку и наклонился, прошептав так, чтобы Морриган не слышала:

— Для тебя, маг. За то, что вспомнил. И за то, что планируешь.

Я взял коробку, нахмурился:

— Что я планирую?

Ангел подмигнул, кивнул на омелу, висящую над дверью — я не заметил её раньше! — и улыбнулся:

— Увидишь. Открой позже. Когда она не смотрит.

Он отступил на шаг, крылья раскрылись:

— Счастливого Рождества, хранители. Наслаждайтесь праздником. Вы заслужили.

И исчез — растворился в свете, который стал ярче на секунду, потом погас. Дверь закрылась сама.

Я стоял, держа коробку, чувствуя её вес в лапе. Морриган листала Диккенса, читала автографы, щебетала от восторга — совиное «у-ху-ху!» вырывалось между словами. Я осторожно сунул коробку в карман.

Позже.

* * *

— Лисёноу-ок! — позвала Морриган, поднимая голову от книг. — Смотри! Он написал: «Для Морриган, которая поймала Духа помадкой. С у-уважением и восхищением, Чарльз Диккенс.» Он знал!

Я улыбнулся:

— Конечно знал. Думаю, Диккенс знает всё.

— Но как он... — Она замолчала, покачала головой. — Магия. Просто магия.

— Просто магия, — согласился я.

Морриган отложила книги на стол — бережно, как сокровище, — подошла ближе:

— А тебе что дал?

Я пожал плечами:

— Сказал открыть позже.

— Интригу-ует, — она наклонила голову по-совиному. — Ну ладно. Тогда... что будем делать дальше?

Я посмотрел на неё. На пёстрые перья, сияющие в свете ёлки и камина. На огромные зелёные глаза, полные тепла и любви. На клюв, изогнутый в улыбке. На крылья, сложенные за спиной как плащ. На Морриган — мудрую, сильную, прекрасную. Мою дорогую... подругу?

Нет, не так.

Я посмотрел вверх. Над дверью висела омела — зелёная, с белыми ягодами, перевязанная красной лентой. Традиция. Поцелуй под омелой. Рождественская традиция.

Сердце забилось быстрее.

Я сунул лапу в карман, нащупал коробку, которую дал Ангел, достал её. Морриган проследила за движением, перья на голове встали торчком:

— Ты же сказал «позже-е»...

— Сейчас и есть позже, — хитро улыбнулся я и развернул коробку.

Бумага упала. Внутри — две вещи.

Первая: маленькая бархатная шкатулка. Я открыл её.

Кольцо.

Обручальное кольцо. Золотое, простое, с гравировкой внутри. Я прищурился, прочитал: «Пока смерть не заберет нас в один день. Но смерти нет. Значит — вечно.»

Я сглотнул.

Вторая вещь: книга в кожаном переплёте, средняя, с золотыми буквами на обложке: «ВРЕМЯ И БЕЗВРЕМЕНЬЕ РЕДЖИНАЛЬДА ФОКСВОРТА III И ЭБЕНЕЗЕРА СКРУДЖА». Авторы: Чарльз Диккенс и Льюис Кэрролл.

Я открыл первую страницу. Там были автографы:

«Для Реджинальда, который спас слова и вспомнил себя. С уважением, Ч. Диккенс.»

«Для хранителя междумирья, который поверил в шесть невозможных вещей до завтрака. Ваш, Л. Кэрролл.»

Я стоял, держа книгу, и не мог дышать. Они написали нашу историю — Диккенс и Кэрролл. Пока я путешествовал, они наблюдали, записывали. И теперь это — книга. История, которая станет частью библиотеки. Слова, которые я спас, стали словами обо мне.

Морриган подошла, заглянула через плечо:

— Это... это о тебе-е?

— О нас, — прошептал я. — О Скрудже. О Духах. О... всём.

Она коснулась крылом страницы, перья дрогнули:

— Они... написали-и...

— Да.

Мы стояли, глядя на книгу, и тишина была полна чуда. Потом я закрыл книгу, отложил на стол. Взял шкатулку с кольцом. Повернулся к Морриган.

Она смотрела на меня огромными зелёными глазами, перья на голове взъерошились:

— Лисёноу-ок... что ты...

Я опустился на одно колено. Держа шкатулку в лапе. Под омелой.

* * *

— Морриган, — начал я, и голос дрожал. — Я знаю тебя... сколько? Пятьдесят лет? Сто? Ты приходила в библиотеку, когда я ещё впускал гостей. Читала. Разговаривала. Уходила. Я ждал твоих визитов. Не признавался. Но ждал.

Она слушала, не шевелясь.

— Потом я закрылся. Двести лет. Забыл себя. Спрятался. Но ты... ты не забыла. Ты отправила письмо. Разбудила. Вернула меня к себе. — Я сжал шкатулку. — Ты поймала Духа помадкой. Ты ждала меня три дня. Ты знала, кто я, когда я сам не знал.

Слёзы наворачивались на глаза.

— Я люблю тебя, Морриган. Мудрая сова, чародейка времени, повелительница пространства, ловец духов. — Я открыл шкатулку. — Выйдешь ли ты за меня?

Тишина.

Морриган стояла, глядя на кольцо, на меня, и перья на её теле дрожали. Потом она медленно опустилась на колени рядом, взяла мою лапу, сжала. Клюв изогнулся в улыбке, огромные зелёные глаза блестели от слёз:

— Ты идиот, Лисёноу-ок. — Голос был мягким, протяжное «у» превратилось в мелодию. — Конечно, да. Конечно, вы-йду. Я ждала этого сто сорок лет.

Сердце взорвалось от счастья.

Я вынул кольцо из шкатулки, надел на её палец — тонкий, с когтем на конце. Кольцо засияло. Магия вспыхнула — тихая, тёплая. Кольцо подстроилось под размер, село идеально.

И я почувствовал. Связь. Формулировка внутри: «Пока смерть не заберет нас в один день.» Но я отдал день смерти. Буду жить вечно. Значит, кольцо даровало вечность ей тоже. Мы будем вместе.

Вечно.

Морриган подняла лапу, посмотрела на кольцо, засмеялась сквозь слёзы:

— Вечность. Ты по-одарил мне вечность.

— Мы подарили её друг другу, — прошептал я.

Она посмотрела на меня, перья на щеках взъерошились — совиный румянец? — и сказала тихо:

— Поцелу-уй меня, Лисёнок. Мы под о-омелой. Традиция.

Я улыбнулся. Наклонился. Она наклонилась навстречу. И мы поцеловались.

Не по-человечески — мы не могли. Но по-своему. Нос к клюву. Тёплый, влажный нос лиса коснулся твёрдого, гладкого клюва совы. Нежно. Бережно. Любяще. Лоб к лбу, я чувствовал её перья под своей лапой — мягкие, тёплые, — она чувствовала мою шерсть под своим крылом. Крылья обняли меня, укутали, окружили теплом. Мой хвост обвился вокруг её ног, притянул ближе.

Мы стояли под омелой, прижавшись друг к другу, лис и сова.

Магия пульсировала вокруг — золотая, тёплая, живая. Ёлка за спиной засияла ярче, камин затрещал громче, свечи вспыхнули.

Рождество пришло. Не как дата. Как чувство.

Любовь. Тепло. Дом. Семья. Чудо.

Мы отстранились, посмотрели друг другу в глаза. Рыжий лис и пёстрая сова. Маг-библиотекарь и сова-чародейка. Хранитель и пробудитель.

Муж и жена. Скоро.

Морриган засмеялась — звонко, радостно:

— Счастливого Рождества, Реджинальд Фоксворт Третий.

Я прижал её ближе:

— Счастливого Рождества, Морриган. Моя невеста. Моя вечность.

Мы стояли в обнимку, окружённые книгами, светом, теплом. Снег падал за окном. Свеча горела на подоконнике. Ёлка сияла. Библиотека дышала магией.

Всё было хорошо. Всё было дома.

Что за огни на темной стороне Луны увидел экипаж "Артемиды-2"?

В ходе пилотируемой миссии NASA "Артемида-2" был сделан впечатляющий снимок лунного затмения, который озадачил многих. Все дело в том, что темный диск Луны усеян множеством ярких точек, создающих впечатление, будто на ее поверхности горят огни — если не целых городов, то как минимум баз постоянного присутствия людей. Но все куда прозаичнее.

На самом деле эти светящиеся точки — не реальные источники света на Луне. Это так называемые горячие пиксели — артефакты, возникающие на матрице цифровой камеры. Чтобы получить качественный снимок затмения в условиях крайне низкой освещенности, камеру настроили на высокую светочувствительность. Большое значение параметра ISO, определяющего чувствительность сенсора к свету, позволило запечатлеть детали в темноте, но одновременно усилило цифровой шум — случайные светлые точки, появляющиеся на изображении.

Однако в космосе на фотосъемку влияет еще один фактор, с которым люди на Земле почти не сталкиваются, — космические лучи. Это потоки высокоэнергетических частиц, главным образом протонов и ядер атомов, которые непрерывно пронизывают космическое пространство. Часть из них приходит от Солнца, часть рождается при вспышках сверхновых и других мощных процессах далеко за пределами Солнечной системы. Пройдя через корпус космического корабля "Орион" и матрицу камеры, они оставили энергетические следы на сенсоре. Каждый такой след выглядит как яркая точка на снимке.

Для аппаратуры это в основном источник незначительных помех и редких сбоев, а для человека при длительном воздействии — серьезный фактор риска: космическое излучение повреждает клетки и ДНК, повышает вероятность рака, катаракты и может приводить к нарушениям в работе нервной и сердечно-сосудистой систем. Кстати, фантазеры, рассуждающие о колониях на Луне, Марсе и у черта на куличках, почему-то этот фактор обходят стороной.

Мы, живя на Земле, защищены от большей части космических лучей благодаря плотной атмосфере и магнитосфере. Поэтому астрофотографы с подобной проблемой почти не сталкиваются. Но в открытом космосе высокоэнергетические частицы воздействуют на аппаратуру гораздо сильнее. Чем дольше выдержка и выше светочувствительность камеры, тем заметнее этот эффект. Именно поэтому на снимке затмения от "Артемиды-2" оказалось так много ложных световых точек.

Таким образом, этот кадр, несмотря на всю его эстетическую привлекательность, служит важным напоминанием о том, насколько суровы и опасны условия за пределами нашей родной планеты.

Gorushi!

Пожалуй, самый лютый конь в истории конных скачек Japan Racing Association. Goldship, он же Golshi или Gorushi в японском произношении, - сын Stay Gold и Point Flag, у которых тоже, в свою очередь, родители преуспели в гонках.

13 побед в 28 заездах, топ-6 за всё время существования JRA по сумме призовых (на момент завершения карьеры он был в топ-3). Однако на самом деле он - фрик селекции, возможно самая генетически удачный скаковой конь. Однако каков был его потенциал, мы уже не узнаем, ибо он теперь пенсионер.

Юмор в том, что Голдшип, помимо физухи, получился слишком умным. Уровень развития интеллекта скаковой лошади в среднем по палате оценивается как сравнимый с трёхлетним ребёнком. Интеллект Голдшипа - как у шестилетнего, со всеми вытекающими. Например, он понимает, когда его снимают, и начинает творить дичь на камеру. Собственно, в ролике один из его любимых приколов - уставиться в объектив обоими глазами и корчить рожи.

Когда его списали, выяснилось, что у него девственно целые суставы - он никогда не выступал в полную силу, никогда не получал травм. Тренер так и не смог найти к нему подход, ибо конь делал, что хотел, а затем каким-то чудом привозил победы... Если был в настроении...

Да, считается, что к Голдшипу применим концепт настроения, ибо он необъяснимо медленно порой проводил гонку. Иногда даже часть гонки, резко ускоряясь под конец. Ввиду сей непредсказуемости он был адом лудоманов. В Японии была поговорка "Поставил на Голдшипа - сам виноват. Не поставил на Голдшипа - сам виноват".

Самый эпичный случай - когда он обнулил своим темпераментом 12 миллиардов Йен (~5,9 миллиардов рублей по текущему курсу). В 2015 году Голдшип шёл на рекорд - 3 победы подряд в одном и том же ивенте группы GI (самый престижный дивизион, в котором Голдшип суммарно выиграл 6 раз за всю карьеру). Каждая гонка проводится только раз в сезон. Его дед по линии матери - Мэдзиро МакКуин - был близок к этому достижению, выиграв один и тот же этап в 1991 и 1992 году, но проиграв 1993. Голдшип был однозначным фаворитом, поэтому большинство поставило на его победу. Но Голдшип не был бы Голдшипом, если бы его утончённая натура не нашла, чем оскорбиться перед стартом.

Его поставили в предпоследние 15-е ворота, в обрамлении Того Джакала и Лавли Дэй. Дальше версии рознятся. Жокей считает, что началось с того, что Джакал зашумел в своём загоне, на что Голдшип наорал на него благим матом. Однако по другое плечо от него стояла Лавли Дэй - быстрая лошадь, которая в итоге победила в той гонке. Считается, что Голдшип чувствовал сильных участников и непроизвольно начинал волноваться в их присутствии. Отсюда теория, что Джакал лишь подтолкнул того к последовавшему нервному срыву.

Перед стартом Голдшип встал на дыбы, оперевшись на ворота, и затем встал ещё раз в момент стартового сигнала, потеряв 3 секунды, которые не смог отыграть и финишировал под тем же номером, под каким стартовал.

Сейчас Голдшип кайфует на ферме, развлекает пришедших посмотреть на него туристов и осеменяет самок, передавая свой геном следующим поколениям скаковых лошадей.

История лошадей из чемпионата JRA стала популярна после выхода аниме Umamusume и компьютерной игры по нему. Всех лошадей обернули в девок, цвета одежды позаимствованы преимущественно с униформы жокеев, которые на этих лошадях выступали; обыграли особенности поведения и знаковые/популярные события в их карьерах.

Голдшипа попытались сделать максимально хаотичным, но когда показали его аниме-интерпретацию бывшему тренеру, тот сказал, что это фигня по сравнению с тем, какую дичь творил оригинал.

Голдшип в игре.

Актрисы озвучки, кстати, стали витубершами, которые стримят от имён лошадей, которых озвучивали.

КУЗНЕЧНОЕ ПЛАМЯ. Книга первая: Академия Семи Шпилей

Глава первая. Взрывная малышка с твёрдыми кулаками

Городок Айнбрук просыпался неохотно.

Он вообще делал всё неохотно — рос неохотно (последние три столетия население колебалось между тысячей двумястами и тысячей двумястами пятью жителями, если не считать кошек), торговал неохотно (рынок работал по вторникам, но только если не было дождя, а дождь в Айнбруке злорадно шёл каждый вторник с завидным постоянством) и просыпался, соответственно, тоже без особого энтузиазма.

Однако сегодня городок должен был сделать исключение.

Потому что сегодня уезжала Стефани Фламберг-Лютенберг.

Это само по себе было событием — примерно такого же масштаба, как если бы местная ратуша вдруг решила сдвинуться на три метра к северу. Технически возможно. Практически — зачем? Но если уж это происходит, смотреть надо.

Кузница на улице Молота (название настолько очевидное, что даже не пытающееся быть остроумным) пыхтела с раннего утра. Горн гудел, как недовольный дракон с несварением желудка. Молот бил в ритме, который местные жители за семь лет выучили наизусть — три удара быстро, пауза, два удара с оттяжкой, снова пауза, удар финальный, от плеча, с вложением всего веса.

Тум-тум-тум... Тум-тум... ТУММ.

Кузнец Оберт Грюнвальд высунулся из окна своей мастерской и посмотрел на соседнюю кузницу с выражением профессионального уважения, слегка отравленного завистью.

— Опять она, — сообщил он своей кружке с утренним пивом. Кружка согласилась молча.

Малышка работала уже третий час подряд.

«Малышка» — это слово применительно к Стефани Фламберг-Лютенберг требовало определённой смелости. Не потому что она была страшна или опасна. Нет, она была опасна, но это другое. Просто слово «малышка» вызывало у неё реакцию, схожую с той, что вызывает красная тряпка у быка, которого тряпки сами по себе не раздражают, но вот именно эта тряпка, именно сейчас, именно перед этим быком — это уже личное.

Ей было восемнадцать лет.

Рост — сто шестьдесят сантиметров. Ровно. Она измеряла. И сегодня тоже. Дважды. Три раза. Хорошо, семь раз, но это уже между нами.

Сто шестьдесят сантиметров тёмно-каштановых волос, собранных в тугой узел (сегодня — в косу, потому что узел она уже потеряла в горниле на прошлой неделе), серых глаз с крапинками золота, которые в свете горна казались янтарными, и рук. Рук, которые не вязались совершенно ни с остальным обликом, ни с общей концепцией «восемнадцатилетняя девушка из приличной семьи».

Кузнечные руки.

Не грубые, нет — Стефани следила за руками тщательно, почти нежно, как следят за любимым инструментом. Но сильные. Сухожилия под кожей читались, как текст в хорошей книге — чётко, без лишних слов. Мозоли легли правильно: на подушечках пальцев, на внешней стороне ладони, там, где молот встречается с рукой при правильном хвате.

Она опустила молот.

Металл на наковальне слегка светился — не магически, нет. Просто жар. Просто правильно разогретая сталь, которая ещё помнит огонь и не решила окончательно, кем хочет стать.

Стефани взяла щипцами заготовку, повернула, осмотрела с методичностью хирурга и хмыкнула.

— Ещё два удара, — сказала она сама себе. — Левый край чуть выше.

— Стефа-а-ания!

Голос матери долетел из дома, перемахнул через двор с той же лёгкостью, с какой Леонора Лютенберг делала вообще всё — изящно, плавно, с лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли в пространстве как подпись.

— Стефания, завтрак! Ты уезжаешь сегодня, а не через неделю!

— Знаю! — крикнула Стефания в ответ, не отрываясь от работы. — Два удара!

— Ты уже три часа делаешь «два удара»!

Это было несправедливо. Три часа назад удары были другими. Но объяснять это маме, которая считала, что металл — это просто усложнённый вариант воды (потечёт в нужную форму, если правильно попросить), было занятием примерно столь же продуктивным, как объяснять горну, что он слишком горячий.

Стефани сделала два удара.

Осмотрела результат.

Сделала ещё один. (Это был секрет. Технически она сказала «два», но этот третий удар был необходим, и она с ним заранее договорилась мысленно.)

Положила молот. точнее малый молот, для этой работы другой не подошел бы. Сняла кожаный фартук. Вытерла руки тряпкой, которая некогда была полотенцем, но оно давно переквалифицировалось.

На наковальне лежал небольшой медальон — грубоватый, почти не украшенный. Петля для цепочки, округлый щиток, на котором была выбита буква «С» в стиле, который Стефани разработала сама и называла про себя «угловатый, но не злой».

Она возьмёт его с собой.

Не потому что сентиментальна.

(Потому что сентиментальна.)

* * *

Дом Фламберг-Лютенбергов был таким домом, который архитекторы называют «эклектичным», соседи называют «странным», а жильцы называют «наш». Левая половина тяготела к тяжёлым балкам, каменным подоконникам и общей концепции «огонь — это уютно». Правая половина была светлее, прохладнее, с большими окнами и вечно влажными стенами, которые Леонора объясняла «хорошей циркуляцией воздуха», хотя все в городе знали, что это просто аура мага воды, которая оседает на камне.

Посередине, в гостинной, стоял стол.

За столом сидел Леон Фламберг.

Леон Фламберг был тем типом мужчины, которого природа создавала с мыслью «маг огня» и не отступила ни на шаг. Широкие плечи, рыжая борода с проседью, руки в ожогах (не потому что неловкий, а потому что огонь — это разговор, и иногда разговор становится слишком живым). Глаза — янтарные, почти оранжевые в ярком свете. Отцовские глаза. Именно их унаследовала Стефани, смешав с серостью материнских, и получила тот странный крапчатый оттенок, который в зависимости от освещения казался то серым, то золотым, то просто «непонятным, но красивым».

— Явилась, — сказал он, когда Стефани вошла в кухню. — Я уже думал, ты решила отковать весь набор инструментов академии до отъезда.

— Только медальон.

— Только. — Леон взял кружку. — У тебя уже семнадцать медальонов.

— Восемнадцать. Сегодня сделала ещё один.

— Логично. Ты уезжаешь. Конечно, нужен новый медальон.

Стефани села. Леонора поставила перед ней тарелку — омлет, хлеб, варёное яйцо, сыр. Завтрак строгий и питательный, потому что Леонора считала, что большие события требуют большого завтрака, а путешествие в Академию Семи Шпилей было, безусловно, большим событием.

— Ты нервничаешь? — спросила мать, садясь напротив.

Стефани открыла рот.

Закрыла.

Подумала.

— Нет, — сказала она.

— Врёшь, — сказал отец в кружку.

— Немного, — согласилась Стефани. — Но это не нервы. Это... предвкушение.

— Разница?

— Нервы — это когда боишься. Предвкушение — это когда хочешь быстрее.

Леон поставил кружку и посмотрел на дочь с тем выражением, которое у него появлялось, когда он был горд, но считал, что говорить об этом вслух — значит портить момент.

— Артефакт определения — в главном зале, — сказал он вместо этого. — Первый день. Все первокурсники проходят.

— Знаю.

— Что бы ни показало — это не приговор.

— Знаю.

— Я при нулевом определении в семнадцать лет спалил городскую конюшню просто от злости. Магия нашла выход сама.

— Па, — сказала Стефани терпеливо, — ты мне это рассказывал. Несколько раз. Двадцать три раза, если точнее.

— Двадцать четыре, — поправила Леонора.

— Двадцать четыре, — согласилась Стефани. — Я знаю. Магия найдёт выход. Или не найдёт, и тогда я буду лучшим специалистом по немагическому ремеслу в академии. Мне в любом случае есть чем заняться.

Это было сказано спокойно. Слишком спокойно.

Леон снова взял кружку. Что-то в его глазах стало мягче.

— Она там есть, — сказал он негромко. — Твоя магия. Я чувствую ее тепло.

— Ты маг огня, — ответила Стефани. — Ты чувствуешь тепло везде.

— Да. — Он усмехнулся. — И ты всегда была самой тёплой в комнате. Даже в кузнице. Даже когда горн горячий.

Пауза.

Стефани уткнулась в омлет.

(Она не была сентиментальна. Это просто дым от горна. Он раздражает глаза даже спустя несколько часов.)

* * *

Академия Семи Шпилей стояла на холме в двух днях пути от Айнбрука — если ехать почтовым дилижансом, что Стефани и собиралась делать, разделив купе с ещё тремя незнакомыми первокурсниками.

Это выяснилось на станции.

Станция в Айнбруке была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске, которое Стефани изучила ещё месяц назад и выучила наизусть, потому что расписания — это серьёзно. Дилижанс пришёл с опозданием на семь минут (Стефани отметила это с внутренним неодобрением и занесла в мысленный список «вещи, которые в идеальном мире работали бы лучше»).

Провожали её оба родителя.

Мама плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды, у которых даже слёзы текут правильно.

Папа не плакал — стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дочь с видом человека, который принял твёрдое решение не плакать и придерживался его с усилием, заметным даже со стороны.

Стефания обняла обоих.

— Буду писать, — сказала она.

— Каждую неделю, — потребовала мама.

— Каждые две, — согласилась Стефани. — Плюс на каникулах.

— Каждую! — Мама всхлипнула элегантно.

— Не давай себя в обиду, — сказал отец в её волосы. — Но и сама не начинай.

— Естественно.

— Аперкот — это только в крайнем случае.

Стефани слегка отстранилась и посмотрела на отца с выражением, которое означало «ты это серьёзно или это шутка, потому что я не уверена, как реагировать».

— Па.

— Ладно, — вздохнул Леон. — Аперкот — когда посчитаешь нужным. Но только правый. Левый у тебя слишком резкий.

— Леон, — укоризненно сказала Леонора.

— Что? Это профессиональный совет.

Стефани засмеялась.

Это был короткий смех — не тот, что от счастья, а тот, что от облегчения. Тот смех, который говорит «мы всё ещё мы, даже когда я уезжаю».

Она взяла сумку и вошла в дилижанс.

* * *

Попутчики обнаружились незамедлительно — в дилижансе было не так много мест, чтобы они могли скрыться.

Первый сидел у окна — высокий, даже в сидячем положении очевидно высокий, с соломенными волосами и выражением лица человека, который привык, что его рост производит впечатление, и немного скучает по этому впечатлению в данный момент. На вид — года двадцать два, хотя держался моложе. На коленях лежала книга — «Практическое применение ветровой магии в архитектурных расчётах», что само по себе говорило достаточно.

— Эрик Вессен, — представился он, когда Стефани вошла и огляделась. Как будто делал одолжение. — Маг воздуха, третье поколение, Академия Вессенов — это мы основали, кстати. Ну, не я лично, прадед. Но всё равно.

— Стефания Фламберг-Лютенберг, — ответила она, садясь напротив.

— Фламберг-Лютенберг. — Он повторил это с видом человека, проверяющего каталог. — Маг огня и маг воды? Интересная комбинация. Что у вас вышло?

— Пока не знаем, — сказала Стефания.

— Артефакт определения?

— Артефакт определения.

— Хм. — Эрик вернулся к книге с видом потерявшего интерес, хотя Стефани заметила, что страницу он не перевернул ни разу за следующие двадцать минут.

Второй попутчик обнаружился в углу — небольшой, тёмноволосый, с круглыми очками в тонкой оправе и стопкой книг, которую он защищал от тряски с видом человека, охраняющего сокровища. Глаза у него были карие и умные, и он смотрел на всех входящих с одинаковым выражением — «я вас классифицирую, не мешайте».

— Томас Вэй, — сказал он, не отрываясь от книги. — Не спрашивайте, что за магия. Артефакт определения.

— Братья по оружию, — заметила Стефани.

Он поднял взгляд. Слегка улыбнулся.

— Или сестра, — поправил он. — Брат по оружию плюс сестра по артефакту.

— Принято.

Третья попутчица влетела в дилижанс в последнюю секунду перед отправлением — почти буквально влетела, потому что споткнулась о ступеньку, ввалилась внутрь, уронила шляпную коробку, поймала её одной рукой в воздухе, сказала «ой», огляделась, увидела всех, засияла улыбкой, которая, казалось, была слегка больше, чем её лицо, и сказала:

— Привет! Я Дара! Дара Солнечная, это фамилия, не прозвище, хотя все думают прозвище! Я маг света, папа маг света, мама маг света, дедушка маг света, мы вообще все маги света, у нас прямо традиция! Это ваш дилижанс в Семь Шпилей? Я в правильном месте?

— В правильном, — сказала Стефани.

— Отлично! — Дара плюхнулась рядом, прижала шляпную коробку к груди и посмотрела на Стефани с нескрываемым любопытством. — Ой, ты такая маленькая! Прямо как моя младшая сестра!

Воздух в дилижансе на мгновение изменился.

Трудно описать, как именно изменился воздух — это не магия, не видимое явление. Просто что-то в пространстве стало более... плотным. Более внимательным. Как будто сам воздух тоже слышал слово «маленькая» и теперь ждал, чем это кончится.

Томас Вэй поднял взгляд от книги.

Эрик Вессен перестал делать вид, что читает.

Стефания посмотрела на Дару.

Дара смотрела в ответ с улыбкой абсолютно искренней и совершенно невинной — той улыбкой, которая не подозревает ни о каком минном поле, по которому только что прогулялась танцующей походкой.

— Ты сказала «маленькая», — произнесла Стефани.

— Ну да! — Дара кивнула. — В смысле компактная! Изящная! Это комплимент, у нас в семье маленькие всегда самые шустрые и ловкие!

Пауза.

Стефани проанализировала интонацию, мимику, язык тела. Дара была искренна на сто процентов — в ней не было ни тени умысла, ни капли желания задеть. Она просто... сказала то, что видела.

Кулак Стефани разжался.

(Она не помнила, когда сжала.)

— Ладно, — сказала она. — Просто больше не говори «маленькая». Используй «компактная», если нужно.

— Конечно! — Дара кивнула с той же лучистой искренностью. — Компактная! Запомнила!

— Хорошо.

— Ты в кузнице работаешь? — спросила Дара, уставившись на руки Стефани с нескрываемым восхищением. — Вот это мозоли! Моя тётя говорит, что руки нужно беречь, но мне кажется, что красивые руки — это руки, которые что-то умеют делать!

Стефани посмотрела на свои руки.

— Работаю, — подтвердила она.

— Это так круто! — выдохнула Дара. — Я ничего не умею руками. Ну, свет немного, и то только с усилием. А ты прямо вот молотком и всё такое?

— Молотком, — согласилась Стефани. — И всё такое.

Дилижанс тронулся.

Айнбрук начал уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее, потом просто стал пейзажем. Стефани смотрела, пока кузница на улице Молота не скрылась за поворотом. Потом отвернулась.

Впереди было два дня дороги и Академия Семи Шпилей.

* * *

К концу первого дня путешествия обнаружилось несколько вещей.

Первое: Дара Солнечная разговаривала примерно так же непрерывно, как горн горел — то есть постоянно, с редкими паузами на дыхание и одной большой на сон, и с искренним убеждением, что молчание — это пространство, которое природа не терпит и которое нужно немедленно заполнить. Это было несколько утомительно и при этом совершенно не раздражало, потому что она говорила интересно.

Второе: Томас Вэй читал три книги одновременно, чередуя их с методичностью, которая Стефани показалась бы безумной, если бы не была такой очевидно эффективной. К концу первого дня он успел прочитать, по его собственным словам, «примерно по половине каждой, что даёт общий прогресс полторы книги».

Третье: Эрик Вессен был гораздо менее самодовольным, чем казался вначале. Это выяснилось, когда дилижанс въехал в предгорный туман и он вдруг оживился, достал записную книжку и начал что-то зарисовывать с видом человека, который нашёл то, что искал всё это время.

— Ты рисуешь туман? — спросила Стефани.

— Фиксирую характеристики, — поправил он, не поднимая взгляда. — Воздушная магия — это не просто «махнул рукой, подул ветер». Это физика. Давление, плотность, температурный градиент. Туман — это граница между состояниями. Я собираю границы.

— Зачем?

— Потому что магия живёт на границах, — сказал он просто, и в этом «просто» было столько искреннего убеждения, что Стефани не нашла что возразить.

Четвёртое — и это Стефани обнаружила про себя, что несколько неожиданно: ей нравились эти люди.

Трое незнакомцев в дилижансе, которые через два дня станут однокурсниками, и через неизвестное количество лет — кем-то ещё. Это было странно осознавать. Что вот эти три человека — Дара с её неостановимой болтовнёй, Томас с тремя книгами и Эрик с записной книжкой — были первыми людьми из новой части её жизни.

Она достала медальон, который сделала утром, и повертела в пальцах.

— Это ты сама сделала? — спросил Томас, не отрываясь от книги, хотя Стефания точно знала, что он всё замечал.

— Утром, — сказала она.

— Хороший стиль. — Он наконец поднял взгляд. — Буква «С» — от Стефании?

— От Стефании.

— Красивая работа.

Это был, пожалуй, один из лучших комплиментов, которые Стефани получала. Не «забавно», не «интересная», не «для такой маленькой — неплохо». Просто «красивая работа».

— Спасибо, — сказала она, искренне.

* * *

Академия Семи Шпилей возникла на горизонте на следующий день после полудня.

Сначала это были просто семь тёмных силуэтов на фоне неба — тонких, острых, слегка неправильных пропорций, как будто архитектор начал с правильного чертежа, а потом магия постепенно скорректировала его по своему вкусу.

Потом силуэты обрели детали: серый камень, который, впрочем, был не совсем серым, а скорее «всех цветов одновременно, если смотреть в правильном свете»; узкие окна с витражами, которые с расстояния казались просто цветными пятнами, но наверняка вблизи рассказывали истории; стены, покрытые чем-то, что Стефани сначала приняла за плющ, но потом поняла — рунические вязи, вделанные прямо в камень, живые и медленно пульсирующие.

— Клянусь, — выдохнула Дара, прилипнув к окну, — это самое красивое место, которое я видела в жизни.

— Это самое опасное место, которое ты видела в жизни, — поправил Эрик. — Академия Семи Шпилей основана триста восемьдесят лет назад. За это время было семь крупных магических инцидентов, двадцать три малых происшествия и один раз шпиль номер четыре переместился на три метра к востоку по неустановленной до сих пор причине.

— Это только делает её красивее, — отрезала Дара.

Стефани смотрела на академию молча.

Она думала об артефакте определения.

Об отце, который сказал «твоя магия там есть, я чувствую».

О том, что будет, если артефакт ничего не покажет.

И о том, что будет, если покажет что-то — что-то неожиданное, что-то, с чем непонятно, как работать, что-то непохожее ни на огонь отца, ни на воду матери.

Она сжала медальон в кулаке.

Металл был тёплым.

(Металл всегда был тёплым после кузницы. Это не символ. Это просто физика.)

(Хотя отец бы поспорил.)

* * *

Ворота академии были высотой метров семь и сделаны из чего-то, что выглядело как чёрное дерево, но звенело при прикосновении как металл. Стефани прикоснулась к воротам, когда дилижанс въезжал во двор — просто потому что могла, потому что ворота были рядом и рука сама потянулась — и получила в ответ лёгкое покалывание. Не болезненное. Скорее... узнающее.

Как будто материал сказал: «А, вот ты».

— Магически активные ворота, — сообщил Томас, который тоже прикоснулся — только более методично, всей ладонью. — Фиксируют проходящих. Стандартная охранная система, хотя исполнение нестандартное. Дерево с металлическими вкраплениями, обработанное рунами, — это старая школа, ещё до унификации материалов.

— Ты уже читал об этом? — спросила Дара.

— Третья книга, глава семь, — ответил Томас.

Двор был широким, мощёным плоскими серыми камнями, между которыми что-то росло — не трава, скорее что-то более целенаправленное, тёмно-зелёное и явно знающее своё место. Вокруг двора стояли корпуса — не только семь шпилей, но и более приземлённые строения: мастерские, библиотечный корпус (Стефани узнала его по обилию окон и особой тишине, которая ощущалась даже снаружи), столовая, судя по запаху.

Студентов в первый день было много.

Разных.

Стефани никогда не видела столько молодых людей одновременно — Айнбрук был маленьким городком, и её «много» имело весьма скромные стандарты. Здесь было, наверное, человек двести или триста, и все первокурсники, все с одинаковым выражением «я делаю вид, что мне всё понятно, хотя ничего не понятно».

— Общий сбор в главном зале, — объявил кто-то из преподавателей, высокий человек в тёмном плаще с серебряной отделкой. — Первокурсники! В главный зал! Через десять минут!

— Артефакт определения, — тихо сказал Томас рядом со Стефани.

— Артефакт определения, — подтвердила она.

— Нервничаешь?

— Нет.

Пауза.

— Немного, — поправилась она.

— Я тоже, — сказал Томас спокойно. — Полагаю, это нормально.

Они пошли к главному залу вместе — все четверо, как будто уже договорились, хотя никто ничего не говорил. Дара успевала смотреть во все стороны одновременно и комментировать увиденное. Эрик достал записную книжку и делал пометки на ходу. Томас убрал книги в сумку и теперь наблюдал за окружающим с той же методичной внимательностью, с которой читал.

Стефани шла и держала в кармане медальон.

Металл был тёплым.

И двор академии пах по-особенному — не так, как пахнет кузница, не так, как пахнет дом, а как-то ещё. Как старый камень, которому есть что рассказать. Как тысяча разных магий, которые оседают на стенах за сотни лет. Как начало.

Главный зал оказался высоким и гулким — потолок терялся в полутени, витражи по бокам бросали цветные пятна на каменный пол, и в этих пятнах стояли двести с чем-то первокурсников, немного растерянных и делающих вид, что они не растеряны.

На возвышении в центре стояло что-то, накрытое тканью.

Артефакт определения.

Стефани смотрела на него.

Он не отвечал взаимностью. Ткань не двигалась. Никаких предзнаменований.

— Первокурсники, — начал преподаватель в плаще, — добро пожаловать в Академию Семи Шпилей. Сегодня вы пройдёте артефактное определение. Это не экзамен. Это не соревнование. Это просто способ академии понять, с кем она имеет дело. И способ вам понять — с кем вы имеете дело сами с собой.

Он сделал паузу, как преподаватели делают, когда считают, что сказали что-то важное.

— Подходите по одному. По алфавиту.

Буква «Ф» — далеко от начала, но не в самом конце.

Стефани ждала.

Металл медальона согревал ладонь.

Артефакт под тканью молчал.

Но зал уже начинал открывать свои секреты — один за другим, по алфавиту, и каждое имя, которое называл преподаватель, было ещё одним шагом к моменту, которого Стефани одновременно ждала и не торопила.

Потому что некоторые моменты лучше встречать тёплыми — как металл после кузницы, как руки отца в обнимашке на вокзале, как чай, который ещё не остыл.

Она ждала.

Тум-тум-тум...

Тум-тум...

ТУММ.

Дело Мадам Цитаты. Глава одиннадцатая

В которой герой возвращается домой, обнаруживает пленного духа и вспоминает, кто он на самом деле

Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось...

И я оказался где-то ещё.

В последнем месте.

Там, где всё началось.

Там, где всё закончится.

Я оказался...

Дома.

* * *

Запах ударил первым.

Старая бумага. Кожаные переплёты. Пыль, которая была не грязью, а свидетельством времени. Воск свечей. Дым от камина. Бергамот.

Библиотека.

Моя библиотека.

Я стоял посреди главного зала, между стеллажами, уходящими к потолку, под витражными окнами, сквозь которые лился разноцветный свет (хотя снаружи было... что? день? ночь? в междумирье время не работало так же).

Уши встали торчком, улавливая тишину — не пустую, а наполненную. Тишину, которая дышала страницами, шептала историями, хранила слова.

Нос дёргался, вдыхая знакомое до боли.

Хвост (всё ещё липкий, разноцветный, жалкий) опустился от облегчения.

— Дома, — прошептал я, и голос эхом прокатился между полок. — Я дома.

Ноги подкосились. Я опустился на колени прямо на паркет (старый, скрипучий, родной), уронил маятник-трость, закрыл глаза.

Я дома.

После Ярмарки Абсурда.

После Мира Безупречной Логики.

После Мира Циклического Времени.

После Мира Лис.

После четырёх миров, четырёх разломов, четырёх невозможностей.

Я вернулся.

Слёзы жгли глаза. Я не сдерживал их.

Просто сидел на полу своей библиотеки и плакал от усталости, облегчения, дома.

* * *

— О, Лисёноу-ок, ты ту-ут? Ты доу-ома!

Голос.

Её голос.

С протяжным совиным «у-у», которое я узнал бы из тысячи.

Я вскинул голову так резко, что монокль чуть не слетел.

Морриган.

Она сидела в кресле у камина — моём кресле, в котором я обычно читал по вечерам — с книгой на коленях.

Сова.

Антропоморфная сова, ростом с обычную женщину, но невероятно присутствующая.

Пёстрое оперение — коричневое, белое, бежевое, сложные узоры, которые переливались в свете камина. Перья на голове были аккуратно уложены, несколько длинных торчали как украшение.

Платье тёмно-зелёное, викторианское, с кружевами на манжетах, идеально сидящее на её фигуре. Крылья сложены за спиной, драпировались как плащ.

Руки — не крылья, отдельные — лежали на книге. Тонкие пальцы с когтями на кончиках.

Но главное — глаза.

Огромные. Совиные. Зелёные.

Не обычный зелёный. Изумрудный, яркий, живой. Глаза, которые видели всё, понимали всё, знали всё.

И сейчас они смотрели на меня с теплотой, смехом, радостью.

Клюв — чёрный, короткий, совиный — изогнулся в улыбке.

Да, улыбке. Несмотря на то, что это был клюв, мимика была живой, человеческой, выразительной. Морриган улыбалась всем лицом — глазами, клювом, наклоном головы.

Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу.

— Морриган? — прохрипел я, вскакивая на лапы. — Ты... ты здесь? Как... когда...

— Ну-у, технически я здесь у-уже три дня, — она закрыла книгу, отложила на подлокотник. Голос был человеческим, мелодичным, но каждое «у» тянулось чуть дольше, напоминая совиное уханье. — Или три часа? Время в междумирье такое капризное. Тру-удно сказать.

Я моргнул:

— Три... ты ждала меня три дня?

— Ждала и занималась делами, — она кивнула головой (перья на затылке взъерошились) на что-то за моей спиной. — У-у нас ту-ут гость.

Я медленно обернулся.

И замер.

* * *

У больших напольных часов (викторианских, с маятником, которые стояли в углу зала и всегда показывали полночь, потому что в междумирье полночь (или полдень?) была вечной) сидела... фигура.

Ребёнок.

Маленький мальчик, не больше десяти лет на вид. Белокурые волосы. Бледная кожа. Одет в викторианский костюм — жилет, брюки, рубашка с жабо.

Руки связаны за спиной чем-то светящимся — верёвки из чистого света, мерцающие, живые.

Ноги тоже.

А во рту...

Помадка.

Огромный кусок розовой помадки, засунутый как кляп.

Ребёнок сидел, связанный путами безвременья, с кляпом из сладкого, и смотрел на меня.

Глазами.

Глазами старца.

Древними. Усталыми. Печальными. Полными боли, которой не должно быть в детских глазах.

Я узнал его мгновенно.

Не лицо. Не тело.

Присутствие.

Голод, который я чувствовал в каждом мире.

Пустоту, которая пожирала слова.

Отчаяние, которое разрушало реальность.

— Пожиратель Слов, — прошептал я.

Морриган поправила, перья на голове встали торчком от важности момента:

— Ду-ух Прошлого Рождества. Но да, он же.

Я стоял, уставившись на связанного ребёнка-старца, и мир плыл.

— Как... — начал я. — Ты... поймала его?

Морриган пожала плечами (крылья за спиной шелохнулись), как будто это была самая обычная вещь на свете. Клюв изогнулся в довольной улыбке:

— У-угостила помадкой. Он не смог у-устоять — дети слабы к сладкому-у, это классика. Пока он ел, я связала его пу-утами безвременья. — Она кивнула на светящиеся верёвки. — А помадка оказалась идеальным кляпом. Липкая, вку-усная, не даёт говорить. Практично.

Я открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

— Ты... победила Пожирателя Слов... помадкой.

— И пу-утами безвременья, — уточнила Морриган, большие зелёные глаза моргнули медленно, по-совиному. — Помадка — это просто инстру-умент. Главное — знать слабости противника.

Я опустился в ближайшее кресло (не своё, гостевое), потому что ноги отказывались держать.

— Я спасал четыре мира, — сказал я тихо, глядя на Морриган. — Латал разломы. Чинил часы. Рисовал реальность из ничего. Отдал день своей смерти. Испачкал хвост. — Голос сорвался. — А ты... за три дня... поймала финального босса... помадкой?

Морриган слетела с кресла — именно слетела, крылья раскрылись на мгновение, помогая спрыгнуть — и подошла ближе. Села на подлокотник моего кресла, одно крыло мягко легло мне на плечи.

Она улыбнулась мягко, клюв и глаза излучали тепло:

— Лисёноу-ок, я не победила его. Я просто... обезвредила. Временно-о. — Она посмотрела на Духа с чем-то похожим на жалость, перья на голове опустились. — Победить — значит у-уничтожить. А его нельзя уничтожить. Можно только... исцелить.

Дух Прошлого дёрнулся, глаза вспыхнули.

Морриган встала, подошла к нему, присела на корточки рядом. Крылья сложились за спиной как мантия.

— Ты голоден, да? — спросила она тихо, протяжное "у" стало почти убаюкивающим. — Не физически. Ду-ушевно. Ты пожираешь слова, потому-у что не можешь вынести боль. Пытаешься стереть прошлое, чтобы изменить то, что произошло. Но это не работает. Правда?

Дух не ответил, пытаясь прожевать кляп, но глаза... глаза сказали всё.

Да.

Не работает.

Никогда не работало.

Морриган вздохнула, перья на груди взъерошились:

— Бедный мальчик. Бедный старик. — Она поднялась, посмотрела на меня. Зелёные глаза блеснули. — Ему-у ну-ужно дать запить помадку. Дать говорить. Но я боялась делать это одна. Он очень силён. Если сорвётся...

Она не закончила.

Не нужно было.

Если Дух Прошлого сорвётся — начнёт пожирать слова снова. Здесь. В библиотеке. В междумирье.

Разрушит всё.

Я встал, подошёл ближе.

Посмотрел на ребёнка с глазами старца.

На Духа, который разрушал миры от горя.

— Что мне делать? — спросил я у Морриган.

Она протянула мне стакан с водой (откуда взяла? не заметил):

— Дай ему-у запить. Слу-ушай. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — И вспоминай, кто ты.

Я нахмурился:

— Что?

Морриган посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым она всегда смотрела, когда знала что-то, чего я не знал. Перья вокруг глаз слегка взъерошились:

— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Маг. Строитель междумирья. — Голос стал мягче, протяжные «у» превратились в мелодию. — Ты забыл, Лисёноу-ок. Но пора вспомнить.

Сердце пропустило удар.

— Я... что?

Но Морриган только улыбнулась (клюв изогнулся, глаза прищурились по-совиному) и кивнула на Духа:

— Сначала он. Потом ты. Идёт?

Я стоял, держа стакан воды, чувствуя, как мир качается под лапами.

Маг?

Строитель междумирья?

Забыл?

Но вопросы подождут.

Сейчас — Дух.

Я присел перед ребёнком-старцем, протянул стакан:

— Сейчас я помогу пожевать кляп. Дам запить. Ты не будешь пожирать слова. Договорились?

Дух смотрел на меня древними глазами.

Медленно кивнул.

Я аккуратно вытащил помадку изо рта (липкую, розовую, наполовину съеденную).

Дух сглотнул, облизнул губы.

Я поднёс стакан, дал глоток.

Он пил жадно, благодарно.

Опустошил стакан.

Я отставил его, сел на пол напротив.

— Говори, — сказал я тихо.

Дух Прошлого Рождества открыл рот.

И заговорил голосом, который был одновременно детским и старческим:

— Он убил моего брата.

Тишина.

— Эбенезер Скрудж. В полночь Рождества. Сломал часы. Остановил время. Убил Духа Настоящего Рождества. Моего брата. — Голос дрожал. — Мы были едины. Прошлое, Настоящее, Будущее. Три ипостаси Рождества. Три лика Времени. Без Настоящего... всё рухнуло. Баланс нарушился. Я пытался... я пытался исправить. Стереть прошлое. Переписать. Сделать так, чтобы этого не случилось. Но... — Он закрыл глаза, слёзы потекли по щекам. — Но прошлое нельзя стереть. Можно только... пожрать. Слово за словом. Память за памятью. Реальность за реальностью. И я пожирал. Миры. Истории. Всё. Пытаясь найти момент, когда можно было изменить. Но его нет. Никогда не было. Прошлое... неизменно.

Он открыл глаза, посмотрел на меня:

— Я не злодей. Я просто... не могу остановиться. Боль не уходит. Брат мёртв. И я... я...

Голос сорвался в рыдание.

Ребёнок плакал.

Старик плакал.

Дух Прошлого Рождества плакал от горя, которое не могло исцелиться.

Я сидел, глядя на него, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

Он не злодей.

Он просто сломлен.

И тут я услышал звук.

Тик-так.

Тик-так.

Тиканье.

Откуда?

Я нахмурился, лапа машинально полезла в карман.

Нащупала что-то твёрдое, круглое, металлическое.

Вытащила.

Часы.

Карманные часы.

Золотые, потёртые, с гравировкой на крышке. Я открыл её.

Внутри — циферблат. Римские цифры. Две стрелки. Маленький маятник, качающийся туда-сюда.

Тик-так.

Тик-так.

Я не помнил, откуда они.

Не помнил, когда взял.

Но они были здесь. В моём кармане. Тикали.

Тик-так.

Тик-так.

И вдруг...

* * *

Память.

Не постепенно.

Лавиной.

* * *

Я вижу себя молодым. Лет пятьдесят назад? Сто? Двести?

Я иду между мирами. Шагаю сквозь порталы. Собираю книги.

Не ворую. Спасаю.

Книги, которые горят в войнах. Книги, которые запрещают тираны. Книги, которые забывают народы. Книги, которые исчезают.

Я собираю их. Храню. Ношу с собой.

Мешок за спиной. Потом — сундук. Потом — телега. Потом — целый караван книг.

И однажды понимаю: нужно место.

Место, где книги будут в безопасности.

Место между мирами.

Где время не течёт. Где войны не достают. Где тираны не правят.

Междумирье.

Я строю портал. Не маленький. Огромный. Разлом в ткани реальности.

Использую всю свою магию. Всю силу. Всю волю.

Создаю пространство.

Библиотеку.

Зал за залом. Этаж за этажом. Стеллаж за стеллажом.

Место, которое существует нигде и везде одновременно.

Между всеми мирами.

Доступное из любого.

Нейтральная территория.

Вечное хранилище.

Моя библиотека.

Я заполняю её. Книга за книгой. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Путешествую. Собираю. Спасаю.

Маг междумирья.

Хранитель забытого.

Строитель убежищ.

И устаю.

Боже, как я устаю.

От войн. От хаоса. От разрушения. От миров, пожирающих друг друга. От бесконечного бега. От невозможности спасти всё.

И однажды...

Останавливаюсь.

Закрываю двери.

Остаюсь внутри.

Здесь тихо.

Здесь безопасно.

Здесь можно читать.

Магия больше не нужна. Портал построен. Библиотека заполнена.

Можно просто... быть.

Библиотекарем.

Читателем.

Жителем междумирья.

Магия засыпает. Постепенно. Незаметно.

Я не пользуюсь ей. Не нуждаюсь в ней.

Она уходит в глубину. Дремлет. Ждёт.

А я живу.

Двести лет.

В тишине. В покое. В книгах.

Забывая.

Кем я был.

Что я мог.

Зачем построил это место.

Становясь просто...

Библиотекарем.

* * *

Тик-так.

Часы тикали в моей лапе.

Я сидел на полу библиотеки, глядя на них, и помнил.

Всё.

Слёзы текли по морде.

— Я забыл, — прошептал я. — Боже. Я... я забыл, кто я.

Морриган присела рядом, крыло мягко легло на плечо:

— Не забыл. Спрятал. Глу-убоко. Потому что у-устал. — Голос был мягким, протяжные «у» звучали как колыбельная. — Но магия никуда не делась, Лисёноу-ок. Она просто ждала. Пока ты не бу-удешь готов.

Я посмотрел на неё сквозь слёзы. Огромные зелёные глаза смотрели с пониманием, теплом, любовью:

— Ты знала?

— Всегда, — она улыбнулась клювом. — Почему ду-умаешь, я отправила письмо тебе? Не слу-учайному библиотекарю. Тебе. Магу-у между-умирья. Строителю порталов. Хранителю миров. — Пауза. — Тебе просто ну-ужно было... вспомнить.

Я закрыл глаза, сжимая часы в лапе.

Тик-так. Тик-так.

Магия.

Я чувствовал её.

Не снаружи. Внутри.

Спящую. Но просыпающуюся.

Медленно. Постепенно.

С каждым ударом часов.

С каждым воспоминанием.

Она возвращалась.

Я возвращался.

Не библиотекарь, который случайно спас четыре мира.

Маг, который всегда мог это сделать.

Просто забыл.

Я открыл глаза.

Посмотрел на Духа Прошлого, который смотрел на меня древними детскими глазами.

И понял.

Мы одинаковые.

Он бежал от боли, пожирая миры.

Я бежал от усталости, пряча магию.

Оба пытались забыть.

Оба не могли.

Прошлое не исчезает.

Его можно только... принять.

Я встал, держа часы.

Подошёл к Духу.

Присел перед ним.

— Твоего брата нельзя вернуть, — сказал я тихо. — Прошлое нельзя изменить. Ты знаешь это. Всегда знал.

Дух кивнул, слёзы текли.

— Но, — продолжил я, — смерть — не конец. Не для Духов Рождества. — Я сжал часы. — Настоящее можно... возродить. Не то же. Новое. Через искупление. Через жертву. Через того, кто убил.

Дух нахмурился:

— Что ты...

И в этот момент в библиотеке пробила полночь.

* * *

Большие напольные часы за спиной Духа ожили.

Маятник качнулся.

Механизм заскрежетал.

И часы начали бить.

БОМ.

БОМ.

БОМ.

Двенадцать ударов.

Полночь.

Но полночь в междумирье была вечной. Часы никогда не били.

Почему они бьют сейчас?

Дух Прошлого вскинул голову.

Морриган отступила на шаг, крылья слегка раскрылись. Перья на голове встали торчком. Большие зелёные глаза расширились.

Я поднялся, развернулся к часам.

И из них вышла фигура.

Нет, не вышла.

Выкатилась.

Часы.

Живые Часы.

Механизм высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в прозрачной груди-корпусе. Стрелки двигались по окружности головы-циферблата. Маятник качался в центре торса, золотой грузик сверкал при каждом взмахе.

Тик-так. Тик-так.

Эбенезер Скрудж.

Ставший Часами в Мире Циклического Времени.

Он остановился посреди библиотеки, огромный, механический, живой.

Глаза-циферблаты смотрели на нас. Узнавали.

Рот-механизм открылся:

— ТИК, я, ТАК, пришёл, ТИК...

И застыл.

Потому что увидел Духа Прошлого.

Ребёнка со старческими глазами, сидящего у часов.

Брата того, кого он убил.

Часы-Скрудж задрожали. Шестерёнки заскрежетали. Маятник забился быстрее.

ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!!!

И начал меняться.

* * *

Шестерёнки засветились.

Не золотым.

Зелёным.

Ярким, праздничным, рождественским зелёным светом, который разливался из самого сердца механизма.

Металл задрожал, смягчился, потёк как воск.

Бронза стала плотью.

Медь — кожей, тёплой и живой.

Сталь — костями, крепкими и настоящими.

Стрелки-руки округлились, обросли мышцами, пальцы проявились — длинные, сильные. Руки, которые могли обнять. Которые могли дарить.

Ноги-опоры выросли, стали человеческими — мощными, устойчивыми.

Грудь закрылась. Шестерёнки растворились в плоти — широкой, мускулистой, непокрытой. Но маятник остался. Не металлический. Живой. Бьющееся в центре груди сердце.

Тум-тум. Тум-тум.

Голова изменилась последней.

Римские цифры-корона растаяла, превратилась в волосы — тёмно-коричневые кудри, длинные, падающие на плечи.

Циферблаты-глаза моргнули. Стрелки исчезли. Появились зрачки — карие, тёплые, живые.

Черты лица проявились.

И я ахнул.

Потому что это было не лицо старого Скруджа.

Не изможденного узника.

Не скряги с морщинами жадности.

Молодое.

Лицо мужчины лет тридцати пяти. Может, сорока. Не больше.

Сильное. Открытое. С глазами, полными надежды, которую ещё не убили годы.

Скрудж, каким он был до.

До жадности. До одиночества. До разбитого сердца. До того, как потерял Белль. До того, как выбрал деньги вместо любви.

Лицо человека, который ещё мог любить.

Который помнил радость. Тепло. Рождество.

Лицо, которое Дух Прошлого показывал ему в видениях — и которое Скрудж потерял.

Но теперь вернулось.

Тело выросло. Стало огромным — три метра ростом, великан с широкими плечами и мощной грудью.

На плечи легла мантия — зелёная, простая, из грубой ткани, с белой меховой оторочкой по краям.

На голову опустился венок — из остролиста, ягод рябины, еловых веток. Он горел. Светился изнутри тёплым золотым светом, как рождественский светильник.

В правой руке материализовался рог изобилия — огромный, переполненный. Яблоки, апельсины, мандарины, орехи, конфеты, пряники — всё, что означало щедрость, изобилие, праздник.

В левой — факел. Длинный, с пламенем, которое пахло корицей, гвоздикой, ёлкой.

У ног появились тени. Двое детей — мальчик и девочка, худые, оборванные, жалкие.

Нужда и Невежество.

Как у Духа Настоящего в книге Диккенса.

Фигура выпрямилась во весь рост — огромная, сияющая, живая.

Вздохнула глубоко, грудью, в которой бился маятник-сердце.

Тум-тум. Тум-тум.

Открыла глаза — карие, молодые, весёлые.

Посмотрела на нас.

И засмеялась.

Громко. Радостно. Раскатисто. Как смеются в Рождество, когда вся семья за столом, когда камин горит, когда подарки под ёлкой, когда на душе тепло и светло.

«ХО-ХО-ХО!!!»

Смех прокатился по библиотеке, отразился от стеллажей, заставил книги зашелестеть страницами.

Дух Настоящего Рождества.

Не Скрудж.

Но и Скрудж.

Новый. Возрождённый. Искупивший.

Ставший тем, кого убил.

Вернувшийся к себе — к тому себе, которого потерял пятьдесят лет назад.

Молодой. Любящий. Щедрый.

Живой.

* * *

Он опустил взгляд.

Увидел Духа Прошлого у его ног.

Ребёнка со старческими глазами.

Брата.

Смех оборвался.

Лицо Духа Настоящего (лицо молодого Скруджа) исказилось болью, виной, горем.

Он опустился на колени — огромный великан, ставший маленьким перед ребёнком.

Рог изобилия и факел опустились на пол.

Руки — большие, сильные, тёплые — потянулись к Духу Прошлого.

— Брат, — прохрипел Дух Настоящего, и голос был глубоким, но дрожащим. — Мой брат.. Я...

Дух Прошлого смотрел на него.

Детские глаза, полные древней боли.

Старческие глаза, полные детского горя.

Слёзы текли по щекам.

— Настоящее? — прошептал он. — Ты... ты вернулся?

— Не я, — Дух Настоящего покачал головой. — Я умер. Скрудж убил меня. Но он... — Голос сорвался. — Он стал мной. Искупил. Стал Часами. Отсчитывал Настоящее. Держал время. Пожертвовал собой. И... воскресил. Не меня. Себя. Того себя, которого ты помнишь. Молодого. Доброго. Любящего.

Он протянул руки:

— Позволь мне освободить тебя, брат. Пожалуйста.

Дух Прошлого смотрел на него долго.

Потом медленно кивнул.

Дух Настоящего коснулся пут безвременья.

Они рассыпались. Просто растаяли под его прикосновением — светом, теплом, прощением.

Ребёнок со старческими глазами поднялся на ноги.

Маленький. Хрупкий.

Перед огромным великаном в зелёной мантии.

Они смотрели друг на друга.

Прошлое и Настоящее.

Брат и брат.

Убитый и убийца, ставший воскресителем.

И Дух Прошлого сделал шаг вперёд.

Обнял Духа Настоящего.

Маленькими детскими руками обхватил огромную шею.

И заплакал.

Не от горя.

От облегчения.

Дух Настоящего обнял его в ответ — осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое и драгоценное.

И тоже заплакал.

Два Духа Рождества.

Воссоединённые.

Исцелённые.

Вернувшиеся домой.

Я стоял, глядя на них, и слёзы жгли глаза.

Морриган подошла, крыло обвило мои плечи, тёплое, мягкое.

Она тихо прошептала, протяжное «у» превратилось в мелодию:

— Ты сделал это, Лисёноу-ок. Ты спас их.

Я покачал головой:

— Не я. Скрудж. Он... он спас сам себя. И брата. Через жертву.

— Но ты дал ему-у шанс, — Морриган коснулась клювом моего уха (я вздрогнул от неожиданности, ухо дёрнулось). — Ты починил часы. Ты закрыл разломы. Ты привёл его сюда. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — Ты вспомнил, кто ты. И это позволило им исцелиться.

Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, сияющие в свете камина, на чёрный клюв, изогнутый в улыбке, на огромные зелёные глаза, полные тепла:

— А что теперь?

Морриган кивнула на Духов:

— Теперь... баланс восстанавливается.

И в этот момент в библиотеке появилась третья фигура.

* * *

Она не материализовалась.

Не вышла из портала.

Просто... была.

Словно всегда стояла в углу, в тени, и мы только сейчас её заметили.

Высокая. Худая. Закутанная в чёрный саван с капюшоном.

Лица не видно.

Только тьма под капюшоном.

И рука.

Костлявая. Бледная. Указывающая.

Дух Будущего Рождества.

Безмолвный Призрак.

Третий брат.

Он стоял неподвижно, указывая на Духов Прошлого и Настоящего, обнимающих друг друга.

И медленно кивнул.

Да.

Баланс восстановлен.

Три ипостаси Рождества воссоединены.

Дух Прошлого поднял голову, увидел Духа Будущего.

Улыбнулся сквозь слёзы:

— Брат. Ты тоже здесь.

Дух Будущего не ответил (он никогда не говорил).

Но протянул руку.

Дух Настоящего отпустил Прошлое, встал, подошёл к Будущему.

Взял его костлявую руку.

Сжал.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За проклятие. За Скруджа. За... возможность.

Дух Будущего кивнул снова.

И три Духа Рождества встали рядом.

Прошлое — ребёнок со старческими глазами.

Настоящее — великан в зелёной мантии с лицом молодого Скруджа.

Будущее — безмолвный Призрак в чёрном саване.

Они стояли в моей библиотеке, в междумирье, где время не течёт.

И мир вокруг них начал светиться.

* * *

Не ярко. Мягко.

Золотым светом, исходящим из самих Духов.

Прошлое светилось серебром — цветом памяти, ностальгии, того, что было.

Настоящее — золотом — цветом радости, жизни, того, что есть.

Будущее — тьмой, но не пугающей. Тьмой возможности, потенциала, того, что может быть.

Три света смешались.

Переплелись.

Стали одним.

Рождество.

И я понял.

Разломы закрыты.

Не потому, что я залатал их.

А потому, что Духи Рождества воссоединились.

Баланс восстановлен.

Прошлое, Настоящее, Будущее — снова едины.

Время исцелено.

Дух Настоящего повернулся ко мне.

Улыбнулся — молодой, тёплой улыбкой Скруджа, который ещё помнил любовь:

— Спасибо, библиотекарь. Маг. Хранитель миров. — Он поклонился. — Мы в долгу.

Я моргнул:

— Я... не...

— В долгу, — повторил Дух Прошлого, подходя. — Ты дал нам шанс. Вспомнил себя. Привёл брата домой.

Дух Будущего просто кивнул.

И протянул мне что-то.

Маленькое. Светящееся.

Я взял.

Это была... песчинка? Звезда? Искра?

Нет.

Момент.

Замороженный момент времени.

Я посмотрел на Духа Будущего вопросительно.

Он указал на моё сердце.

Понял.

Подарок.

Момент времени, который я могу использовать. Когда захочу. Как захочу.

— Спасибо, — прошептал я.

Дух Будущего кивнул в последний раз.

И три Духа Рождества начали растворяться.

Не исчезать. Возвращаться.

Туда, где их место.

К Рождеству.

К балансу.

К вечности.

Последним ушёл Дух Настоящего.

Он посмотрел на меня молодыми глазами Скруджа и подмигнул:

— Счастливого Рождества, Реджинальд Фоксворт Третий.

И исчез, засмеявшись.

Библиотека опустела.

Тишина.

Только дыхание меня и Морриган.

Я стоял посреди зала, держа искру времени в лапе, и чувствовал, как мироздание выдыхает.

Закончилось?

Дорогие друзья!

Мы снова к вам с полезными обновлениями!

Добавлено:

☆ Читалка для длинных постов.

Мы знаем, как вы любите писать длиннопосты. Теперь для них у нас есть специальный режим — «Читалка»!

Как это работает?

Посты с большим объёмом текста автоматически попадают в раздел «Почитать», который появился в меню.

Зайдя туда, вы увидите все длиннопосты, которые можно почитать в удобном книжном формате.

Пост в читалке открывается в новой вкладке и делится на странички — как электронная книга. Внутри есть кнопки навигации «вперёд/назад», чтобы листать, не теряясь в тексте.

И самое главное — читалка запоминает, где вы остановились. Вышли на середине? Заходите позже — продолжите с той же страницы.

На самом посте тоже появилась специальная кнопка «Читалка» — нажали и сразу перешли в режим комфортного чтения.

☆ Поиск по пользователям и комментариям.

Наконец-то! Ищете человека по нику? Или помните, что кто-то оставил гениальную мысль, но забыли где? Просто вбейте ключевые слова в поиск — и он найдёт и пользователей, и комментарии.

☆ Альтернативные темы оформления.

Надоел стандартный вид? Хочется темненького или, наоборот, светленького? Заходите в настройки и выбирайте тему под настроение.

☆ Настройка кнопок рейтинга в мобильной версии.

Теперь можно переключить, где будут эти кнопки — слева или справа. Как вам удобнее.

☆ Метка «ТС» (топикстартер).

В комментариях теперь сразу видно, кто автор поста — рядом с ником появляется метка «ТС». Больше не путаетесь, кто задал тему, и легче следите за диалогом.

☆ Распознавание ссылок в тексте.

Раньше ссылка оставалась просто текстом. Теперь после публикации поста или комментария она автоматически становится кликабельной. Красота!

☆ Путь в сокровищницу.

Шкала под постом теперь показывает, сколько «алмазиков» осталось набрать посту до попадания в «Сокровищницу».

А теперь что починили:

☆ Призыв пользователей с кириллицей в никах.

@Лисолента и все, кто ждал — теперь можно нормально призывать друг друга, даже если в нике русские буквы.

☆ Ссылки в спойлерах и заголовках.

Раньше туда нельзя было вставить ссылку. Теперь — можно. Всё кликается, всё открывается… ну, наверное, но вы проверьте 😉

☆ Пагинация:

- добавили спиннер, когда переходите на новую страницу — крутится, значит загружается;

- после перехода страница сама скроллится наверх;

- кнопки навигации “<<” и “>>” моргают при переходе — это визуальный отклик для вашего удобства.

☆ Кнопка «Поделиться».

Переместили её наверх поста. Теперь не нужно скроллить в самый низ, чтобы поделиться ссылкой — кнопка всегда под рукой.

☆ Количество просмотров.

Тоже переехало наверх. Теперь вы видите, сколько людей прочитало ваш пост, сразу, без лишних телодвижений.

Обновления уже на сайте. Идите тестировать читалку, искать друг друга, переключать темы оформления и наслаждаться!

Если заметите что-то странное — жмите на кнопку «Нашёл ошибку?» справа внизу.

Ваша вечно трудящаяся над интерфейсами Лиспублика 🦊

Акварельные и маркерные портреты аниме-девушек

Осторожно, длиннопост!

Древнейшее лицо Западной Европы

В марте 2025 года международная команда палеоантропологов объявила о находке, которая отодвигает историю заселения Западной Европы на сотни тысяч лет в прошлое. В пещере Сима-дель-Элефанте, расположенной в холмах Сьерра-де-Атапуэрка неподалёку от испанского города Бургос, был обнаружен фрагмент средней части лица гоминина — верхняя челюсть и скуловая кость, — датированный в диапазоне от 1,4 до 1,1 миллиона лет назад. Результаты исследования были опубликованы в журнале Nature, и главный вывод авторов прозвучал однозначно: окаменелость ATE7-1 представляет собой древнейшее человеческое лицо Западной Европы из всех, что удавалось идентифицировать до сих пор.

Костные фрагменты были извлечены из породы в 2022 году, во время очередного полевого сезона; они принадлежали левой стороне средней части лица взрослого человека. Кости залегали в слое ила и красной глины на глубине шестнадцати метров, в одном из самых нижних горизонтов пещеры (в переводе с испанского Sima del Elefante означает «Яма Слона»). Определить, мужчиной или женщиной был обладатель этого лица, пока не удалось — слишком мало материала сохранилось. На протяжении двух лет группа учёных кропотливо собирала череп по частям, пока не стало ясно, что перед ними — левая половина лица взрослого гоминина, жившего от 1,2 до 1,4 миллиона лет назад. Ведущим автором работы стала доктор Роса Хугет, исследователь Каталонского института палеоэкологии человека и социальной эволюции (IPHES-CERCA) и профессор Университета Ровира-и-Вирхили в Таррагоне.

Найденный образец получил неофициальное прозвище Pink. Название отсылает к альбому The Dark Side of the Moon группы Pink Floyd: его испанский перевод — «La cara oculta de la luna», что значит «скрытое лицо Луны», — показался палеоантропологам подходящей метафорой для лица, пролежавшего в темноте более миллиона лет; одновременно команда хотела отдать дань уважения Росе Хугет, руководителю раскопок в Сима-дель-Элефанте, поскольку «Rosa» по-английски означает «pink».

Чтобы понять, почему эта находка стала сенсацией, стоит вернуться к предшествующей хронологии. На расстоянии нескольких сотен метров от Сима-дель-Элефанте расположена пещера Гран-Долина, где когда-то обитал Homo antecessor — вид древних людей, присутствие которых в регионе зафиксировано около 860 тысяч лет назад. С середины 1990-х годов именно его считали старейшим европейцем западной части континента. В 2007 году в самой Сима-дель-Элефанте была обнаружена нижняя челюсть возрастом около 1,2 миллиона лет; этот фрагмент, каталогизированный как ATE9-1, обладал примитивными чертами в области подбородка, но оказался слишком неполным для определения видовой принадлежности. Новый же фрагмент лица залегал на два с половиной метра глубже слоя с нижней челюстью, что сразу указывало на ещё более почтенный возраст.

Восстановление облика окаменелости потребовало применения передовых технологий. Помимо классических методов реставрации команда использовала рентгеновскую микротомографию, позволившую визуализировать внутреннюю структуру костей и манипулировать ими в цифровом пространстве, не прикасаясь к хрупкому оригиналу; благодаря этому стало возможным сопоставлять фрагмент с другими ископаемыми, хранящимися в музеях разных стран. Двухлетняя реконструкция показала, что Pink во многом непохож на Homo antecessor. Его лицо обладает значительно более примитивными чертами: строение носа оказалось уплощённым и слаборазвитым, что сближает находку с Homo erectus (человеком прямоходящим) — одним из первых представителей рода Homo, расселившимся из Африки по Евразии около двух миллионов лет назад. У Homo antecessor, напротив, носовые кости были выступающими и рельефными, что роднило его скорее с Homo sapiens, чем с архаичными формами. Лицо Pink было массивнее и заметно выдавалось вперёд — черты, характерные для древнейших представителей рода.

Авторы статьи в Nature сравнили ATE7-1 с черепами из грузинского Дманиси, датируемыми приблизительно 1,8 миллиона лет назад. Несмотря на общее сходство с человеком прямоходящим — уплощённую носовую область и выступающую вперёд среднюю часть лица — лицо Pink оказалось уже и короче, чем у дманисских гомининов, то есть менее примитивным. Поскольку ряд ключевых деталей анатомии пока недоступен для анализа, исследователи приняли осторожное решение классифицировать находку как Homo aff. erectus, что означает «близкий к Homo erectus, но не тождественный ему». Латинское сокращение aff. (от affinis — «родственный») подчёркивает предварительный характер атрибуции: возможно, когда будут найдены дополнительные фрагменты, таксономический статус будет уточнён.

Рядом с костями лица палеонтологи обнаружили свидетельства повседневной деятельности ранних людей. В том же горизонте были найдены каменные орудия из кварца и кремня, а также кости животных со следами порезов — несомненными признаками разделки туш; по заключению специалиста по каменным индустриям Хосе Педро Родригеса-Альвареса, эти инструменты свидетельствуют о наличии у гомининов эффективных стратегий выживания и хорошем знании доступных ресурсов. Палеоэкологический анализ показал, что Сьерра-де-Атапуэрка в раннем плейстоцене представляла собой мозаичный ландшафт с лесами, лугами и сезонными источниками воды — условия, близкие к идеальным для ранних людей. Роса Хугет охарактеризовала этот район как «коридор дикой природы с обилием воды» — идеальное место для расселения наших древнейших родственников.

Находка существенно меняет представления о динамике заселения Европы. Ископаемые из Дманиси свидетельствуют, что гоминины покинули Африку не позднее 1,8 миллиона лет назад; Pink же указывает на то, что всего через несколько сотен тысяч лет после этого они уже достигли западной оконечности континента, а форма их лиц за это время успела измениться. Следует уточнить, что звание древнейшего человека Европы в целом по-прежнему принадлежит обитателям Дманиси — так называемому Homo georgicus (дманисскому гоминиду), — жившим около 1,8 миллиона лет назад на территории современной Грузии. Речь идёт именно о западноевропейском рекорде, и прежний рекордсмен — Homo antecessor — оказался младше Pink как минимум на двести–триста тысяч лет.

Согласно авторам статьи, открытие может означать, что Западная Европа в раннем плейстоцене была заселена по меньшей мере двумя видами гомининов: Homo aff. erectus и, позднее, Homo antecessor. На основании археологической, палеонтологической и палеоантропологической информации, собранной в нижних горизонтах пещер Сима-дель-Элефанте и Гран-Долина, учёные предполагают, что в конце раннего плейстоцена на территории Европы произошла смена человеческих популяций. Вопрос о том, пересеклись ли во времени эти две группы, остаётся открытым. Исследователи задаются вопросом: сосуществовали ли Homo antecessor и Homo aff. erectus на одной территории — или последний вымер задолго до появления первого, и если так, то что именно привело к гибели одного вида, в то время как другой процветал?

По мнению палеоантрополога Хосе Марии Бермудеса де Кастро, соавтора исследования, популяция Pink, скорее всего, не пережила так называемое «бутылочное горлышко» — резкое сокращение численности людей, произошедшее около 900 тысяч лет назад предположительно из-за глобального похолодания. Подтверждение этой гипотезы ещё предстоит найти, однако палеоэкологические данные согласуются с ней: более поздние слои Атапуэрки действительно фиксируют ухудшение условий и рост конкуренции между крупными хищниками, что делало выживание малых популяций гомининов всё менее вероятным.

Рик Поттс, директор Смитсоновской программы по изучению происхождения человека, подчеркнул, что испанская окаменелость впервые однозначно показывает, что в указанный период наши предки «совершали вылазки в Европу», — но при этом нет уверенности, что первые прибывшие задержались там надолго: по его словам, древние люди могли достигать нового региона и вымирать. Палеоантрополог Кристоф Цолликофер из Цюрихского университета, не участвовавший в исследовании, обратил внимание на объективную сложность идентификации вида по одному фрагменту — для надёжной классификации обычно необходимо множество костей, демонстрирующих спектр признаков. Именно поэтому таксономическое обозначение «aff.» служит научной страховкой: оно честно фиксирует пределы того, что можно утверждать на основании имеющегося материала.

Сама Роса Хугет говорила об открытии сдержанно, но ёмко. По её оценке, исследование «вводит нового персонажа в историю эволюции человека в Европе» и фактически делает устаревшими школьные учебники, в которых утверждалось, что первым обитателем Западной Европы был Homo antecessor. Директор IPHES-CERCA Марина Москера подчеркнула, что Атапуэрка продолжает давать фундаментальные сведения о наших истоках и что каждая новая находка подтверждает исключительное значение этого памятника для понимания заселения Европы. Раскопки в нижних горизонтах Сима-дель-Элефанте продолжаются, и, судя по стратиграфической колонке, под слоем TE7 может оказаться ещё немало сюрпризов. Фрагмент лица, названный в честь рок-группы и одновременно в честь руководителя раскопок, уже стал одной из важнейших палеоантропологических находок десятилетия — а полная картина его места в эволюционном древе, вероятно, начнёт складываться лишь по мере находок новых окаменелостей.

Дырка в Сибири

Примерно в шестистах километрах северо-восточнее Якутска, на юго-восточной седловине горы Киргиллях между посёлками Батагай и Эсэ-Хайя, поверхность земли обрушилась внутрь. Батагайский провал получил название по реке Батагай — правому притоку Яны, которая протекает рядом; впадина тянется в длину примерно на километр, достигает стометровой глубины и на сегодняшний день остаётся самым крупным из термокарстовых провалов, известных науке. Сверху котловина напоминает головастика: узкая «голова» в верхней части склона переходит в широкое «тело» площадью около 81 гектара, а из нижнего края вытекает ручей, который уносит талую воду и размытый грунт. Местные жители давно прозвали котловину «вратами в подземный мир» и предпочитают обходить провал стороной, тогда как геологи и палеонтологи из многих стран, напротив, стремятся попасть сюда.

Слово «кратер», которое прочно закрепилось за Батагайкой в прессе, описывает форму рельефа неточно. Алексей Лупачёв из Института физико-химических и биологических проблем почвоведения РАН руководил исследованием Батагайки и опубликовал результаты в журнале Quaternary Research; по словам учёного, здесь не было ни взрыва, ни удара метеорита, а слово «овраг» или «провал» передаёт суть явления точнее. В англоязычной геоморфологической литературе для Батагайки используют классификацию retrogressive thaw slump — ретрогрессивный термокарстовый провал. Так геоморфологи называют форму рельефа, которая возникает при оттаивании подземного льда и расползается вверх по склону, потому что каждый новый обвал обнажает ещё не растаявший грунт.

Большинство исследователей связывают появление впадины с вырубкой леса в 1960-х годах. Согласно этой версии, тайгу расчистили, чтобы проложить путь для вездеходов; деревья, которые прежде затеняли почву и удерживали вечную мерзлоту в стабильном состоянии, исчезли, и солнечное тепло начало разрушать подземный лёд. В 1969 году геологический отряд впервые зафиксировал эрозию почвы на этом участке. Впрочем, вопрос о причинах остаётся дискуссионным: якутское издание Ulus.Media обращает внимание на то, что узкая ложбина, из которой впоследствии выросла котловина, уже фигурирует на картах 1947 года — задолго до массовых вырубок. В соседних районах Весёлого и Билляха, где лес тоже активно сводили, аналогичных провалов не возникло, и этот факт ставит под сомнение чисто антропогенное объяснение.

Какой бы ни была первопричина, механизм дальнейшего роста котловины учёные описывают единодушно: когда поверхностный слой мерзлоты начинает оттаивать, грунт проседает, более глубокие горизонты подземного льда оказываются под воздействием тёплого воздуха, тают и провоцируют новые обрушения — после чего цикл повторяется. Геологи называют этот процесс вскрытием «ледяной линзы» — массива подземного льда, разрушение которого становится необратимым: вода, которая образуется при таянии, размывает песчаные слои, одновременно углубляет и расширяет впадину. Летние паводки усиливают эрозию и выносят из провала тонны грунта.

О скорости роста котловины говорят цифры: в середине 1960-х Батагайка представляла собой овраг глубиной пять метров и длиной около ста, а за шесть десятилетий впадина растянулась почти на километр и углубилась до ста метров. Учёные построили трёхмерную модель провала по данным съёмки с дронов и выяснили, что с 1990-х годов обрушение мерзлоты сдвинуло около 35 миллионов кубических метров грунта; этот объём превышает четырнадцать Великих пирамид Гизы. Каждый год провал прибавляет около миллиона кубических метров, причём две трети прироста обеспечивает таяние льда, а оставшуюся треть — механическое разрушение грунта. Один из краёв котловины отступает со скоростью примерно 12 метров в год; за последнее десятилетие поперечник впадины увеличился на двести метров. Правда, оценки разных лет расходятся: в публикации 2013 года исследователи оценивали скорость отступания стенки в 7–15 метров, тогда как публикация 2016 года приводит цифру до 30 метров в год, и разброс между замерами указывает на ускорение процесса.

Ускорение роста Батагайки напрямую связано с глобальным потеплением. Верхоянский район лежит на 67-й параллели, а Арктика нагревается в два с половиной раза быстрее, чем планета в среднем. Средняя температура воздуха в районе провала выросла по сравнению с предыдущими десятилетиями, и мерзлота, которая тысячелетиями оставалась стабильной, пришла в движение. Термокарстовые провалы встречаются и в Канаде, и в Гренландии, однако сибирская котловина в два-три раза глубже всех зафиксированных аналогов, и именно такая глубина объясняет повышенный интерес учёных к Батагайке.

Глубина провала связывает геологию с палеонтологией: по мере обрушения стенок на поверхности оказываются слои мерзлоты возрастом до 650 тысяч лет, которые учёные считают старейшими в Сибири и вторыми по древности в мире. По данным Quaternary Research, нижние горизонты провала могут насчитывать от 250 до 700 тысяч лет; фактически Батагайка работает как геологический разрез, позволяющий изучать глубокую древность планеты. Научно-исследовательский институт прикладной экологии Севера СВФУ систематически изучает провал с 2011 года; в мае 2016-го к экспедиции присоединился профессор Джулиан Мертон из Университета Сассекса, который стремился прояснить связь между потеплением климата и формированием подобных котловин.

По мере расширения провал выносит на поверхность окаменелые леса, пыльцу и туши животных плейстоценовой эпохи: овцебыков, мамонтов, лошадей, пещерных львов и шерстистых носорогов.

Ещё в 2009 году здесь обнаружили так называемую Верхоянскую лошадь и Батагайского бизонёнка.

Батагайский бизонёнок стал первой полной тушей детёныша первобытного бизона и лишь второй целой тушей этого вида за всю историю раскопок; радиоуглеродный анализ показал возраст в 8 800 лет. В 2012 году из стенки извлекли копытного лемминга, а ещё через шесть лет — жеребёнка ископаемой лошади, который погиб 42 тысячи лет назад. У жеребёнка сохранились тёмно-коричневая шерсть, хвост, грива и внутренние органы, а в сосудах обнаружился старейший из описанных в литературе образцов жидкой крови.

В июне 2024 года из провала подняли тушу детёныша мамонта возрастом около пятидесяти тысяч лет; палеонтологи отметили, что ни одно из прежде найденных тел мамонтов не сохранилось настолько хорошо. Мамонтёнка назвали Яной и определили как самку чуть старше года: ростом около 120 сантиметров и весом свыше ста килограммов, Яна дошла до наших дней с головой, хоботом, ушами и ртом.

Такие находки возможны лишь в очень узком геологическом контексте: провал в вечной мерзлоте, который продолжает обрушаться, одновременно обнажает древний материал и консервирует органику достаточно надёжно, чтобы мягкие ткани не разрушались.

Значение Батагайки не ограничивается палеонтологией — провал напрямую затрагивает будущее климата. Когда мерзлота тает, микроорганизмы начинают разлагать органику, которую лёд консервировал тысячелетиями, и выделяют углерод в виде углекислого газа и метана. Так возникает петля положительной обратной связи: парниковые газы усиливают потепление, потепление ускоряет таяние, а таяние высвобождает ещё больше газов. По подсчётам учёных, за всё время существования котловины в атмосферу поступило свыше 150 тысяч тонн органического углерода — и с каждым годом эта цифра растёт.

Никита Тананаев из Института мерзлотоведения имени П. И. Мельникова СО РАН предупреждает: при нынешних темпах расширения котловина за ближайшие двадцать лет поглотит соседнюю долину, а местные жители опасаются за посёлок Батагай, до которого — всего семь километров. Впрочем, рост не может продолжаться бесконечно: на дне залегают коренные породы, в которые впадина рано или поздно упрётся, и углубление прекратится. Стенки, правда, продолжат отступать вверх по склону, однако и уэтого процесса существует предел: коренные породы выходят к поверхности примерно в 550 метрах выше верхнего края провала.

При этом Тананаев подчёркивает: расширение Батагайского провала указывает на системную проблему, а не на локальную аномалию. Если температура продолжит расти, а антропогенное давление на северные территории — усиливаться, формирование аналогичных мегапровалов в Арктике станет всё более частым явлением. Батагайка служит одновременно лабораторией и предостережением: провал, который позволяет заглянуть на сотни тысяч лет в прошлое Земли, точно так же указывает на то, каким может стать будущее планеты, если деградация вечной мерзлоты продолжится нынешними темпами.

Отражение

Продолжаем "рисовать".

-- Три года, три чёртовых года потрачено и что бы что? Что бы идиоты, которые не учили в школу физику, всё полетело коту под хвост, то есть в жопу
Капитан Абрамов ругался, хотелось большего. Хотелось драться. Хотелось разгромить весь кабинет этих идиотов. Тех, кто спустил всю работу за это время.
-- Пошли вон, что бы я вас не видел
Он сел, поискал сигареты, вообще то он бросил уже как лет пять, но сегодня повод веский.
Нашёл заначку за портретом президента.
Сел за стол, открыл ящик, посмотрел на виски и коньяк, закрыл его.
Открыл другой, там где стоял чистый спирт.
Вылил остатки чая в горшок с каким то растением и налил половину.
Выпил залпом. Покраснел, крякнул, поискал чем бы закусить или хотя бы занюхнуть, но была только сигарета. Годится подумал он и вдохнул запах дыма и табака.
Откинулся на стул.

Три года назад он впервые узнал про дело Аглаи, откуда взялось название ему не рассказали, но как то было связано с отличительными признаком.
А именно морковкой в анальном отверстие, то есть в жопе.
Все тогда смеялись, но перестали, когда в другом конце города, совершенно другой тип личности был найден с таким же предметом в том же самом месте.
Ох, ну и морковки же выбирались.. Оставалось надеяться, что это всё делалось по смертно.
Через пол года нашли ещё одного, а потом ещё и ещё.
В общем случае за три года нашлось двенадцать бравым ребят.
Случаи происходили с разными отрезком времени.
Первые три учились вместе, начали искать в этом направление, но всё спутало новое тело, нашли его даже не в городе, в соседней области.
Учитывая, что многие детали держались в секрете, вообще удивительно, что они узнали про этот случай.
Связать это тело было сложно.
Остальные тоже. Всего 12 лет, восемь из области, остальные с разных областей, двое из них померли тоже на вотчине капитана, два других в родных пенатах.
Начали сверять их контакты, пусто.
Начали сверять авиа и жд пассажиров, пусто.
Такая грандиозная работа и всё в пустую.
Всё из-за трёх идиотов.
Подсказка всплыла случайно, кто то нашёл фото с какого то лагеря, где то у моря.
Где были все наши славные парни. Группа была из 13 парней и 8 девушек, трое вожатых. На фото им было лет по 14, вожатым лет по 18.

Установили наблюдение за оставшимся, хотя найти его тоже было не просто. Про вожатым и девушкам информация до сих пор не полная. Прошерстили его соц сети и вот тебе подарок, этот умник рассказал, что "вчера" должно было произойти, что то грандиозное в его жизни и он так благодарен за это вселенной.
Потому наблюдение установили ещё больше и именно оно, всё разрушило.
Нет, сначала всё шло круто, он приехал на работу, отработал. Поехал в зал, потом домой.
Вышел около девяти вечера, заехал в супермаркет и поехал дальше. В какой то мотель. Где его ждали, не понятно кто увы, этот кто то был в костюме динозавра.
Динозавра сука.
Он сделал последнею затяжку.
И вот эти умники, решили что наблюдать через зеркало будет лучшей идей.
Зеркало и тайное наблюдение..
Он думал такое бывает только в книгах про полицейских маньяков, а нет...
В итоге этот динозавра быстро прирезал этого ухажёра и смысля через задний ход.
Морковку вставить не успел правда. Но кому от этого легче.
Три года и вот куда это всё привело.

Он посмотрел ещё раз на спирт, закрыл дверь, надо продолжать работу, может быть оставшиеся 11 человек, что то расскажут..

В комментариях продолжение от Картошки