Вот все удивляются, откуда у меня такие странные идеи и вообще ─ мысли. А может этому есть вполне правильное объяснение. Может, я вообще жертва. И поэтому такое со мной случается, в плане мыслей. Такое же может быть?
Я считаю, дело вот в чем.
Занималась я как-то давно своим физическим развитием. Занималась в спортзале, всё как положено. Из тренажёров ─ цельночугунные гантели и пара гирь. И мешок такой специальный, чтоб боксеры могли по нему бить, а мирных граждан не трогать. Ну и мат. Обычный, четырехугольный, чтоб если кто из боксеров вдруг промахнулся мимо мешка и попал по мирному гражданину — чтоб гражданин падал на мат, а не на твердый пол. Забота, то есть, о посетителях была, и техника безопасности — не собака чихнула.
Вот в таком зале развивала я свои физические показатели. Месяц развиваю, два. Всё идёт хорошо, никто не пострадал, все живы.
И приходит в зал один такой боксер. И показалось ему, что я не очень эффективно использую имеющиеся возможности, которые предоставляет спортивный зал на бесплатной основе. То есть этот мешок для боксеров меня не интересует.
И начал он меня учить бить по мешку. Выдал специальные перчатки, чтоб, значит, ценный мешок не повредить. Или чтоб я не повредила руки о мешок — тут я, конечно, не совсем хорошо помню, давно это было.
Месяц учусь, два. Всё хорошо, всё получается, никто из мирных граждан снова не пострадал. И боксер меня хвалит: очень, говорит, реакция достойная, и скорость вполне для дилетанта подходящая. И вообще — свинг, говорит, и кросс у тебя убойные. Одобряю.
Ну одобрил бы и ладно. Но нет! Решает он продолжить обучение на натуре, так сказать. Чтоб как по-настоящему. Давай, говорит, устроим спарринг: будем друг друга бить и защищаться.
Про бить, конечно, я поняла. А про защищаться — не очень. Мешок как-то и не нападал особо. Так, пару раз. И навыка защиты у меня не было.
Хорошо. Встали в красивую позу, приготовились бить. Боксер успел первым. И тут мне понадобится мат. Потому что я сперва отлетела к мешку. Мешок несколько замедлил моё передвижение, и на мат я улеглась спокойно и без суеты. Полежала, конечно, немного. Прежде чем понять, что мне говорит боксер.
А он как раз и говорил, какой он дурак и вообще — невнимательный. И не учёл, что обычные граждане не приучены ставить блоки и вообще уворачиваться. Это, говорит, серьёзное упущение в моей подготовке. И как только я буду в состоянии ходить и поднимать руки ─ он меня научит. А чтоб я быстрее поправилась, он в качестве компенсации физических повреждений обещал принести бутылку красного вина. Чтоб кровь быстрее восстановилась.
Не принёс, конечно. Блоки ставить потом научил, а бутылку зажал.
А у меня, между прочим, была сотрясение мозга. Мозги то есть сдвинулись немного в сторону. И появились всякие неконструктивные идеи, которые удивляют окружающих. Например, если Турция ─ мусульманское государство, откуда у них столько свиней, чтоб шить куртки на всю Европу? Так-то…
Поэтому советую проверять, когда вам делают интересные предложения. Мало ли, тоже сдвиг мозга может произойти. Внепланово.
Знаете, я к своим вещами отношусь трепетно и аккуратно. Вот, допустим, я не разбила ни одного стекла на своих телефонах. Не потеряла, не утопила случайно. Все в целости и сохранности. Да, аккумулятор может не вынести моей осторожности и жахнуться сам, чтоб, значит, я додумалась новую модель телефона купить и оставить его в покое на старости лет. А так нет, так я вещи берегу.
И особенно мне некомфортно, когда мои вещи берёт кто-то другой. Даже если и с моего разрешения. А тем более ─ если кто-то вещь неаккуратно спиздит.
Тут я, конечно, теряю самоконтроль.
Учила я как-то детей резать по дереву. Конечно, в полном смысле детьми этих оболтусов назвать нельзя ─ в основном это хулиганистые подростки, которые достались мне от предыдущего педагога, Доминика ─ настоящего художника и резчика. (Он совсем не вовремя спился и начал резать портреты и эпитафии на каменных могильных плитах).
Этот бывший педагог человеком был добрым и покладистым, много им позволял, потому что всегда был или подшофе, или с бодуна. И ко мне эта банда попала с расшатанной психикой и неровными моральными принципами.
И вот они у меня сидят. Скучают по своему любимому Доминику и режут… Его резаками в основном режут (добрейший Доминик передал мне и все резаки, и все дрова).
Но, конечно, не только его ученики были. Были и мои личные. И резаки мои личные тоже были. Пара штук, но были. Мне их подарил другой резчик. Они мне, может, дороги как память. Я их, может, привела в порядок, покрасила морилкой и любуюсь всякую минуту.
И вот как-то смотрю ─ а нет на месте одного моего резака!! Вот совсем нет! Такого чтоб резаки пропадали ─ такого эти раненые в душу подростки ещё не видели. И очень огорчились. И обещали сломать руки, нос и шею гаду, который покусился на святое.
Надо, конечно, понимать, что мальчики были в очень растрёпанных чувствах после ухода (в запой и с работы, а не то что вы подумали...) любимого педагога. Их можно понять. И хотя возобновление занятий по резьбе несколько примирило их с потерей, но угроза расправы с любым, кто попадёт под подозрение, оставалась.
─ Не переживайте, ─ поспешила я их успокоить, ─ любой, кто притронется к моим вещами без спроса ─ обязательно пострадает!
Самое главное, думаю я, не допустить рукоприкладства. Смотрю, вроде успокоились. Хорошо, сидим, дальше, пытаемся изобразить что-то из дерева, потому что изобразить что-то приличное на лице не получается: они свирепы, я скалюсь, как идиотка.
Проходит, может, час. Или другое какое-то время. Некоторые уже и домой ушли.
И входит тут ко мне в кабинет преподаватель с первого этажа и говорит, что я нарушаю технику безопасности, разбрасываю везде свои резаки, и дети, может быть, об них травмируются. И вводит в кабинет пострадавшего отрока лет двенадцати. Мой.
─ Как это нарушаю, — говорю, ─ нету такого. Весь инструмент на месте. А если кто и спёр чего по недомыслию ─ то я тут не виновата. Это пусть их родители отвечают.
─ А я, ─ говорит преподаватель, ─ не интересуюсь, кто отвечает. Это пусть милиция разбирается. А только вот вам пострадавший! ─ и толкает ко мне этого отрока. ─ Он, ─ говорит преподаватель, ─ порезался, и ему даже пришлось клеить лейкопластырь на пострадавшую область!..
А отрок глазки прячет и смущается. С чего бы это? Вроде так-то тип нагловатый…
— …Вот туда! ─ громогласно заканчивает обличительную речь преподаватель с первого этажа и указывает пальцем на задницу отрока.
Мы все дружно смотрим туда же. А отрок блеет:
─ Я, ─ говорит, ─ сел на лавочку переобуться, а оно мне как впилось!.. ─ и вздыхает.
Преподаватель с первого этажа ушла, осуждающе окинув всех взглядом.
Мы с остатками мстителей внимательно смотрим на пострадавшего.
─ Вот ваш резак, ─ робко говорит он и выкладывает на стол пропажу.
Мы смотрим и понимаем, что как ни пристраивай на него свою жопу, порезать её не получится. Тем более ─ если жопа в толстых трикотажных штанах.
─ А ну! ─ один из мстителей несколько грубо развернул отрока пострадавшей частью тела к нам: дырки на штанах на означенном месте не наблюдалось.
─ Да там царапина просто, ─ заюлил отрок и начал отступать к двери. ─ Кто-то бросил резак на лавку… Наверное слышал, что вы сказали… Испугался…
Он не уточнил, кто именно и что сказал: то ли про нос и шею, то ли про другие неприятности.
─ Знаете, как иголкой кольнуло, ─ продолжал отрок, продолжая отступать. Мы молчали. ─ Ну, от иголки же штаны не рвутся? ─ он неестественно засмеялся и сдриснул из кабинета.
Никто за ним не побежал. По лицам присутствующих было понятно, что отроку никто не поверил.
─ Надо было внутри кармана посмотреть, там дырка, ─ предположил один.
─ Догоним? ─ это второй.
─ Догонишь его, он как заяц подстреленный, ─ это третий.
─ Не надо никого догонять, ─ это я. ─ И лезть в карманы не надо ─ это незаконно, ─ постаралась я предупредить незаконные действия подопечных.
Конечно, опасения были. Но, с другой стороны, резак вот он, лежит на столе. А значит, и репрессии надо отменять.
Больше у меня в кабинете ничего не пропадало. Или я просто не замечала. А только с того времени меня стали называть ведьмой. Не то чтобы прямо в глаза. А при случае. Не может кто-то найти, допустим, батарейку или какой другой необходимый предмет, ножницы какие-нибудь.
─ Ничего, ─ говорят, ─ вот кто щас ногу сломает ─ тот и спёр.
─ Не бери без спроса, ─ учили новеньких, ─ а то с лестницы свалишься и шею сломаешь.
Допустим, произошло событие. Рядовое такое событие, недостойное пера великих авторов.
Но, предположим, только предположим, что они, эти великие авторы, вдруг бы об этом написали? Как бы это выглядело?
Допустим, женщина стала готовить блины, и что-то пошло не так: сожгла, не допекла, много соли, мало сахара. То есть — фейл как он есть. Вот об этом и пофантазируем.
Гиляровский. Гиляровский, как, возможно, многие знают, известен прославлением Москвы и москвичей конца 19 - начала 20 века. И в частности — кулинарных пристрастий, например, купечества.
Итак, блины по гиляровски:
«Обед»
На Масляной неделе Марьюшка Кошкина, молодая московская купчиха, вознамерилась самолично порадовать своего новоиспеченнго мужа, купца Кошкина, блинами, какие подавались в трактире Егорова. Блины эти были румяные, пышные, корочка так и хрумтит, да с разными начинками: тут тебе и розовая сёмга с угольниками лимона, и янтарный балычок, и лососинка живенькая, Петербургская, и налимья печёнка.
Да поставить на стол серебряные тарелочки с серой зернистой и блестяще-чёрной ачуевской паюсной икрой.
И ко всему этому подать холодную смирновку во льду…
Марьюшка взошла на кухню и огляделась: эти все жбаны и сковородки для приготовления блинов были ей незнакомы. Рядом крутилась девка Параська и мешала Марьюшке сосредоточиться.
Слыхала Марьюшка от своей мамки-няньки Киреевны, что пекутся такие блины на печи, не переворачиваются, оттого и такие пышные бывают.
Перво-наперво, надо поставить опару. Марьюшка оглядела кухню. Опары нигде не стояло.
— Параська, где опара? — крикнула Марьюшка.
И забегала девка Параська, а с ней и кухарка Анисья: ставили опару, отдельно взбивали белки, месили, тёрли тесто. Упарилась Марьюшка ждать, пока спекутся блинцы.
А Параська с Анисьей мазали сковороды маслом, ставили в дровяную печь…
— Шли б вы, матушка, в комнаты, отдохнули ба, а то неровен час опалит вам кружавчики-та… А мы тут сами, — погнала Марьюшку от печи раскрасневшаяся Анисья.
Марьюшка поднялась в комнаты и прилегла отдохнуть перед обедом.
К четырём часам пришёл муж, уселся за стол.
— Параська, неси блины, — крикнула Марьюшка.
— Да какие блины, помилуйте, отобедать сперва надо. Кто блины на пустой желудок ест? — загудел муж.
Марья вздохнула, но делать нечего — велела подать закуски — провесной окорок, нарезанный тонкими ломтиками, сёмга под водочку. Подали дымящуюся селянку со стерлядкой, да под расстегаи.
— А теперь и блинцов извольте, — разулыбалась Марьюшка, когда муженёк принял третью стопку водки и изволил зачерпнуть ложкой паюсную икру. — Параська, давай блины.
Параська заспотыкалась и понеслась в кухню. Вынесла блюдо и устроила его посреди обеденного стола.
Купец Кошкин минуту ошалело смотрел на блюдо. Тяпнул смирновки и спросил:
— Это что такое?
Параська пискнула и убежала. Марьюшка отошла от потрясения и заорала на лестницу:
— Анисья!!!
Кухарка Анисья прибежала, вытирая красные распаренные руки о передник.
— Что ты, чёртова баба, наготовила? — накинулась Марьюшка.
— Да это, барыня, не поспеваю я… То одно, то другое. Одна я, Параська, дура безрукая, ещё и чугунок уронила, Вот я и не углядела — подгорели маленько… — торопливо бормотала Анисья.
— Подгорели? Маленько? Да тут угольки одни! Экая ты безрукая.
Кошкин сдёрнул с груди салфетку, стряхнул с бороды крошки.
— Пойду посплю. В семь разбуди, — коротко сказал жене и потопал вон из столовой.
Марьюшка грустно смотрела на горелые блины и горевала, что рано ушла с кухни и не уследила за Анисьей. Уж тогда бы блины получились, как положено: пышные да хрусткие. Ничего, вот будет лето — приготовит любимому мужу хлодник, польский, со сметаной. Уж тогда порадует его!
Зощенко. Зощенко — мастер короткого рассказа. В его рассказах мы можем видеть комический образ героя-обывателя с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее, так написано в Википедии. Но это образ. А темой рассказа часто были очень злободневные проблемы общественной жизни: безответственность, скупердяйство, трусость, преданность идеалам революции.
«Блины»
Маша Гвоздикова была, конечно, ничего себе особа — симпатичная. И может даже удачно смогла бы выйти замуж. Но как-то всё не складывалось у неё. Потому что мужику что надо? Вкусно поесть после трудового дня. А Маша готовить она не особенно умеет. Плохо готовит, если честно. Говорит, что кастрюли всякие и сковородки отвлекают её от успехов мирового социалистического движения. И она, как комсомолка, не может тратить своё важное для республики время на это мещанство. И предпочитает кушать в 1-й столовой горпромпищеторга.
И познакомилась она как-то на комсомольском собрании с неким молодым человеком. А он и скажи:
— Всем вы, Маша, хороши, и идеологически правильно воспитаны. Если бы ещё и блинками меня угостили - женился бы сразу. Завтра бы и женился.
Маша, конечно, несколько удивилась таким мещанским заявлениям, но замуж всё же планировала выйти. И решила, что ради такого расклада она готова и блины испечь.
И вот она печёт блины. А, между прочим, не особенно она помнит, как их печь. И делает всё наугад и неаккуратно. В результате чёрти какие блины получились. Не особенно то есть хорошие и аппетитные они вышли.
И, конечно, кавалер не очень высоко оценил такие её старания. И не женился. Не только что сегодня, а вообще не женился.
Что мы можем сказать об этой ситуации? Какие вынести полезные выводы? Я думаю, во всем виновата буржуазия. Она развратила умы наших будущих комсомольцев и привила им ложные империалистические мещанские принципы. Где это видано, чтоб на восьмом году революции отказаться от создания молодой советской семьи с комсомолкой из-за блинов? Это, товарищи, надо дорабатывать и не пускать на самотёк.
Маяковский. Певец революции и так далее. Все в школе проходили. Поэтому сразу к делу (тут, пардон, только картинками для сохранения "лесенки",):
«Свидание»
И ещё один автор, о котором хотелось бы сказать. Это очень известный в узких кругах мастер слова Д. Чёрный (не путать с А. Белым - это другое извращение). Его творчество неплохо изучено @Brainy . Поэтому сразу приношу свои искренние извинения, если изучатель и пропагандист творчества Д. Чёрного (не путать с Д. Бедным, это снова не оно) не найдёт и капли сходства моего текста с, безусловно, самобытным и талантливым стилем означенного автора.
Итак:
«От така хуйня, малята…»
Что такое блины, спросите вы. А я вам скажу: это такая круглая хуйня, которая не просто так, а чтоб всем было заебись. А которым не заебись — то идите на хуй со всеми вытекающими далеко идущими последствиями.
И вот, допустим, некая гипотетическая Маша решила, что она умеет печь блины. Так бывает, что в голову лезет всякая дичь, но мы не об этом.
И вот эта самая Маша, так, в жизни, может и нормальный человек. А тут её понесло в кулинарию. Ну не умеешь — не лезь, потому что не каждому дано из вот этих вот троеблядских продуктов изготовить что-то, от чего не будет блевать каждый второй. Потому что у каждого второго от хуевой жизни к сорока годам и язва, и гастрит, и вы сами понимаете — понос и несварение на ровном месте.
И вот Маша берёт продукты и засовывает их все, допустим, в кастрюлю, потому что по глупости своей не знает, что делать это надо аккуратно и не всё сразу, и предварительно почитав, как это делают знающие люди. Потому что если это делают знающие люди, а не вот эти вот повара от бога, то это вкусно шо пиздец. Сукаблять.
И получается у Маши некая субстанция. Которую мы, необразованные или слабо образованные придурки всех мастей зовём блинным тестом. И хуярит на сковородку. Которая тоже должна быть не вот такая, а совершенно другая, о который вы, малята, может и слышали, но вряд ли видели в своей короткой жизни. Заебись должна быть сковородка, а не вот это вот всё.
И получается, как мы видим, совсем не блин. А нагретое, мать его, дерьмо из жидкого теста. Ладно, допустим, прожарка вам, гурманам не нравится. Но, может вкус победит и наш и ваш скепсис? Хуй там угадали. Вкус тоже на любителя помойного экстрима, ну вы знаете.
Делаю вывод. Не умеешь — сиди на жопе ровно и не отсвечивай. А то может и прилететь в яблище за некачественный конечный продукт и перевод средств на твои идиотские хотелки.
Вот такие получились литературные экзерсисы на масляной неделе.
Раз пошла такая пьянка -- то и нате. Начнем новую ветку с текста. Исключительно правдивого и автобиографичного.
Первый блин
Кулинар я так себе. И что характерно — готовить не люблю с детства. И всякое там приготовление пищи вызывает у меня головную боль.
А тем более — блины. Мать моя была благоразумной и максимум заставляла меня чистить картошку. И то, скажем, оставалась недовольна геометрическими формами почищенной картошки.
До блинов меня не допускали. Потому что — а чего там хорошего ждать? Тут, будьте уверены, не один блин, а все будут комом. То есть абсолютно все. Но, конечно, если кто-то любит пережаренные комки из полусырого теста — то и пожалуйста, будьте любезны. Но моя семья была ортодоксальной и блины предпочитала традиционные: тонкие и ровные. Преимущественно круглой формы и не совсем горелые.
Но однажды меня отправили на неделю к дяде в другой населённый пункт. В этом населённом пункте про мои кулинарные особенности не знали. А было мне, скажем, лет двенадцать. И жена дяди решила, что уж завтрак-то я приготовить могу. И сказала, чтоб я нажарила… блинов. И себе на завтрак, и дяде — обедать он придёт домой.
А интернетов тогда не было. И книжек кулинарных я не читала. Но, конечно, представление о блинах имела. То есть, что нужны вода и мука — знала. И я начала творить. Налила воды в кастрюлю. Примерно до самого верха. Потому что мать моя делала теста вот такую полную кастрюлю. Стала сыпать муку. Мука, конечно, отказалась растворяться и плавала большими комками. Хоть убейся — размять я их не могла. И пальцами пробовала, и ложкой… Ничего не получалось. Ладно, решила я. Буду жарить так. Будут как манка — с комочками.
Взяла сковородку, налила масла, включила газ и сразу налила целый половник теста. Ничего не произошло. То есть абсолютно: никакого шипения, никакого брызгания масла. Просто в сковородке было налито тесто. Хорошо, решила я, подожду.
Подождала. И дождалась: тесто закипело. Бурлило сильно, но недолго: масса слегка загустела и потянуло горелым. Я поскребла блин — снизу подгорел, сверху жидкое стекало снова на сковородку. Перевернуть, конечно, не получилось. То есть даже не ком получился. Пришлось выбросить.
Стала думать, что не так. Может, жидкое слишком? Добавила муки. Комков тоже прибавилось. Попробовала пожарить — снова сгорел. Но сгорел с пользой: стало понятно, что уже не растекается, но и не выглядит тонким. Рискнула попробовать: да, сырой, и вкус так себе… Добавила сахар и снова стала думать.
В общем, через час и ещё одну замешанную кастрюлю теста я смогла приготовить штук десять вменяемых блинов: они были в меру тонкие, хоть и неровные. Слегка подгорелые, но не везде. Вкус тоже немного напрягал — сладкие-то сладкие, но что-то с ними было не так.
Есть я уже не стала — наелась, пока пробовала.
Дядя, конечно, блины поел. И никак не покритиковал. Даже виду не показал, что с блинами что-то не так. Но оставлять меня утром дома перестал. Наверное, чтоб не провоцировать свою жену на предмет «а приготовь нам, Линда, борщ». Чтоб, значит, не оставить семью голодной. Или чтоб скрыть от своей жены такие мои катастрофические кулинарные способности. Тут я не знаю, тут мне дядя не сказал.
Но зато стал знакомить меня с особенностями управления и обслуживания тракторов в посевной период. И я начала мечтать стать трактористом.
Так блины родили новую мою мечту.
А до этого я мечтала стать уборщицей.
Передаю эстафету @zmmx Спасем лису, или белку, или кабачок, или сметану. Или что там надо спасти.
Посмотрела тут гениальное ювелирное произведение. Без дураков — гениальное. Потому что всё на месте: лапы, хвост, живот, опять же. И голова. Всё на месте, ничего не отваливается, опять же — узнаваемое. Гусь это был.
А вот мне однажды встретился другой шедевр. Не спорю, случайно. И критиковать я его, может, не имею никакого права, по причине своей художественной необразованности.
Дёрнуло меня продать пасхальные яйца из бисера. Вот такие:
Совершенно ненужная в хозяйстве вещь. То есть абсолютно. Другое бы дело — настоящие яйца, тут бы, конечно, я не возражала. Пользительность яиц, скажем, выше среднего. А тут что? Баловство.
И решила продать. Потому как и знакомых вроде не осталось, кому это можно задарма всучить. И задарма никому не надо.
А тут интернет — чужие непуганные люди, сайт «Город мастеров» или что-то такое. Всякое там продают. Дай, думаю, хоть бисер отобью. В хозяйстве прибыток.
Выложила объявление. Вижу — нету покупателей. Ну, оно понятно — не одна я умная, от хлама-то какая польза.
А нет. Один пишет: «Желаю, — говорит, — купить всё. Потому как, — говорит, — работа ровная, нитки не торчат, бисер не вываливается и вообще — рисунок, — говорит, — довольно ясно просматривается».
Так говорит. И назначает цену.
Я, конечно, обалдела. «Что, — спрашиваю, — за интерес? Учтите, — говорю, — на бисер разбирать муторно, я пробовала. Не зря ли денежки выкинете?». «Нету, говорит, не зря».
Сговорились. Вроде приедут они к нам в город самоцветы уральские продавать. Может, оно и уральские. До Урала, правда, далеко.
Ну ладно. Приехали. Приглашают, значит, на выставку «Уральские самоцветы». Или что-то такое.
Иду. Товар, опять же, несу в пакетике.
Подхожу. Вот стол второй слева в третьем проходе, вот камни, вот серебро. «Вы, — говорю, — интересуетесь яйцами?» «Мы, — говорит, — извольте предоставить на осмотр. На предмет, значит, обману».
У меня такого не водится, чтоб обман, но ничего, представила.
Вставил он в глаз штуку и давай смотреть. А что там в лупу смотреть? И так можно увидеть.
Дай, думаю, и я посмотрю. Тем более — товар лицом: вот камни, вот серьги, вот фигурки… Пока непонятно, какие конкретно фигурки, чего изображают…
— Дозвольте, — говорю, — рассмотреть?
— Дозволяю, — говорит.
Но бабенку какую-никакую позвал. На предмет последить, чтоб не стибрили, значит, пока он с этой штукой в глазу и может не заметить инсинуаций.
Хорошо, смотрю. Вижу, стоит предмет. Не то свинья, не то сытый волк с облезлым хвостом.
— А нет ли у вас, — спрашиваю, — мышки какой? Мне, говорю, мышка интереснее. Дочь у меня, видите ли, крыса. По гороскопу. Сувенир хочу сообразить в виде мышки.
— А вот, — говорит бабенка, — мышь-то. Пять тыщ.
И указывает на того обожравшегося толстого волка с облезлым хвостом.
Посмотрелась: а и то правда, мышь это. И ушки круглые наблюдаются, и ножки вроде как для волка не той конструкции, и зубы не то чтобы большие. Неровные, да, но до волка не дотягивают.
Но что-то с мышкой не то.
— А чего это, — говорю, — у мышки вашей лапка левая отваливается? И на животе трещина? Может, — говорю, — не доделана толком? Может это вообще ребёнок лепил? Очень она у вас страшненькая. А другой не найдется?
— Не сомневайтесь, — говорит бабенка, — это самое передовое направление, может, в мировом искусстве. Это, — говорит, — концептуализм. Условность, то есть. А вмятины и неровности на боках — это от тяжёлой жизни означенной мыши. Также и царапины от этого, не сомневайтесь. Пять тыщ. А вот эта — девять.
Недорого, думаю. Всего-то одна моя зарплата за крупную мышь (а дело давненько было).
Тут мужик вынул из глаза штучку и кивнул бабенке: мол, нормально, нитки не торчат, выпадения элементов не наблюдается, ошибок в рисунке нет. Берём яйца оптом.
У меня тоже он из детства. У меня тоже, видите ли, было детство.
И в какой-то момент этого детства что-то пошло не так. Мой отец 31 декабря напился и выгнал мать из дому. Не в первый, впрочем, раз. Даже одеться как следует не дал: что мать успела схватить, в том и убежала: в старом зимнем темно-розовом пальто с дырочками от моли. И с песцовым воротником.
А родственников рядом нет. Не жили они в этом населённом пункте. А жили в другом городе, а именно — в Москве и в Подмосковье.
Идти то есть не к кому на Новый год глядя. Всех подруг матери отец отвадил, чтоб не мешали ему жить счастливой семейной жизнью. А которых не отвадил — вполне мог посреди ночи проверить на предмет: а не посмели ли приютить негодную жену? А? И устроить скандал в разгар праздника.
Кому это надо? И решила мать поехать-таки к родственникам в Москву и Подмосковье.
Что немаловажно — дети тоже решили поехать с матерью. Старший брат тайком вытащил из комода сберегательную книжку и паспорт матери, и мы поскорее выбежали из квартиры на мороз.
Мать ждала нас далеко от дома, на перекрёстке. Мы пошли на автобус. Потом сели на троллейбус. Потом на электричку. Дорога проходила весело и немного необычно. Вот и Москва.
Встал вопрос: к какой тётке ехать? Их три. Но две московские всегда праздновали вместе. В комнате коммунальной квартиры младшей — тётки Тани или в однокомнатной квартире в сталинке старшей — тётки Раи. Одно было одинаково: помещения были маленькими. И кроме двух тёток, двух детей и мужа одно из них больше никто не поместится. Ещё троих гостей московская жилплощадь не потянет.
И решено было ехать к средней тётке в Подмосковье, в Подольск. Да, это дальше, но там трёхкомнатная квартира. И телефон.
Уже давно стемнело. Мне казалось, что с минуты на минуту наступит Новый год. И что пора уже радоваться и открывать подарки: целлофановые пакеты с конфетами и мандарином.
Мать позвонила из телефона-автомата тётке: она была дома. И согласилась нас ждать. Да, может, была и не рада. Но отказать не посмела: куда в чужом городе денутся жена и дети их единственного брата? Какие бы они не были безрассудные и неблагодарные. Придётся принять.
И мы поехали. Было уже то ли девять, то ли десять часов вечера. Мы стояли на вокзале и читали расписание. Автобусы больше не ходят. Мы вышли на улицу. На столбах горели фонарики, где-то ещё и гирлянды. Мимо ехал автобус с огоньками на крыше. А мы стояли посреди улицы и ничего не делали. И я чувствовала, как нервничает мать: как ехать? Денег почти нет, сберкассы закрыты были ещё когда мы не уехали из своего города. Двое детей: одиннадцати и семи лет. Остаётся одно — ночевать на вокзале.
Но мать борется до конца и идёт к такси — спросить цену.
И о чудо: зовёт нас. Мы садимся в машину, я — на заднее сиденье. Прислоняюсь к окну и смотрю на горящую огнями Москву, потом в темноту Подмосковья. Едем долго. Слишком долго. Мне кажется, что уже давно наступил Новый год и скоро рассвет, а подарки далеко — дома. И до них никогда не добраться…
Мать о чем-то негромко переговаривается с шофёром. Я пригрелась и хочу спать. Но спать боюсь, потому что мне кажется, что тогда мы никогда не доедем.
Такси останавливается посреди шоссе. Я смотрю в окно: вокруг только столбы с фонарями. И пустая дорога.
— Как это не туда? — в ужасе шепчет мать.
Такси трогается, водитель подвозит нас к телефонной будке. Мы с братом так и сидим в такси, мать разговаривает по телефону. Возвращается. Плачет.
Я из обрывков слов понимаю, что мы заехали не туда. Нам нужен не совсем Подольск, а Орехово-Зуево. А это в другую сторону надо было поворачивать на перекрестке.
— У меня и денег нет совсем, — говорить мать. — Нина обещала заплатить. Вы нас отвезёте?
Я мысленно прошу водителя нас отвезти, потому что пригрелась и совсем не хочу выходить из машины на пустую дорогу. Даже если он высадит нас под фонарём или даже под ёлкой. Вон под той, которая стоит в стороне от дороги. Обычная такая ёлка. Под такой сидела Алёнушка в сказке «Морозко». А дед Мороз её спрашивал: «Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе красная?» Мне было тепло, я снова засыпала. То есть нас не высадили и мы снова едем. Водитель что-то говорит о том, что он ещё успеет домой, так что до Нового года дети точно попадут в гости к тётке.
Мать уже не плакала, брат, как всегда, сидел молча, машина тихо рычала. Я смотрела в окно, туда, где снова замелькали дома с горящими окнами, вот и ёлка проплыла мимо. Настоящая, с огоньками. Как такое может быть, что ещё не наступил Новый год? Ведь прошла уже вечность.
Я не помню, как мы приехали, не помню, как встретила нас тётка. Как сидели за столом и как легли спать.
Я только помню, как я ехала в тёмном такси навстречу Новому году и боялась не доехать. Я помню тепло и огни фонарей. И одинокой ёлки между чужих домов.
Прошло много Новых годов. А я помню тот. Тёплое такси и доброго таксиста. И дорогу. В никуда.
Дорога кажется странной: вроде шагаешь, а она не движется.
Или она и не должна двигаться? Или это я должна двигаться?
Такие мелочи сейчас не актуальны.
Стою, жду автобус. Такси вызвать не вариант. Я и в трезвом виде не особо удачно справляюсь с процедурой и самими таксистами. А теперь, после поллитры карельского бальзама, это чревато правонарушением. Поэтому только автобус. Или троллейбус. Холодный, гремящий и полупустой троллейбус.
Еду. Прислонила голову к окну, закрыла глаза. Окно ледяное, приятное. Не уснуть бы. Голову сразу повело, и в груди образовался твёрдый шар, он постепенно переполз в мозг. Открыла глаза. Шар рассосался. Ясно, глаза не закрывать.
Пора выходить. Стараюсь двигаться медленно, чтоб не упасть. Падать нельзя. Тогда – травмпункт. Не лучше правонарушения, потому что там тоже не ляжешь спать.
А я хочу спать. В наушниках какая-то музыка. Когда я успела включить музыку? Снег метёт в лицо, я снова пытаюсь закрыть глаза. Нельзя!! Или можно?
Стою снова на остановке. Пересадка. Ноги начинают подрагивать. Прислонилась к ледяному столбу. Так лучше.
Хочется лечь прямо тут, у столба. Тут и людей нет, никому не помешаю, да? Смотрю внимательно себе под ноги, выбираю место. Смотрю на дорогу: а мне будет видно, когда придёт автобус? Нет, вот этот дядька будет мешать. И его сумка. Отталкиваюсь от столба, чтобы оглядеться и выбрать место поудобнее.
В наушниках что-то громкое и агрессивное. Интересно, на какую строчку приедет долбаный автобус? Прислушиваюсь к словам (блядский английский!) и смотрю сквозь снег на долбаную дорогу. Глаза хотят закрыться. А я ведь так и не выбрала место…
Хожу по остановке, пинаю ногами снег, ищу удобное место. Чтоб можно было прислониться спиной. И видеть дорогу. И слышать дорогу. И чтоб никто не пинал меня.
Нашла.
Кто-то толкнул-таки меня плечом. Поднимаю глаза и вижу – подъезжает мой автобус. На словах «…никаких больше вечеринок…» Что за нахуй? Что за хрень в моем плеере?
Заползаю в автобус. Прислоняюсь снова к ледяному стеклу. Снова ехать.
Родитель мой был заядлый рыбак. А маме тоже хотелось отдыха от детей. Поэтому меня отправляли в палатку на реку на две-три недели. А брат ночевал на выходных. Брат был старше и особенных хлопот матери не доставлял.
Тут, на речке, и началось обучение плаванию.
Мне было шесть или около того. И я старательно тонула в ледяной воде в семь утра каждый день. Несмотря на течение. Отец хмурился, но от задуманного не отступал. Так продолжалось с неделю.
Потом до отца дошло, что я уже половину дела сделала — легла на дно. Дело за малым: научиться задерживать дыхание, а как шевелить руками-ногами, я уже усвоила.
Пару дней ушло на то, чтоб научить меня не дышать несколько секунд и даже открывать глаза в воде. И понеслась…
К концу срока я вполне уверенно плыла по дну. Все попытки всплыть пока не удавались. Это имело последствия.
В третьем классе я поехала в пионерский лагерь. И нам устроили соревнования по плаванию в реке. Да, тогда не особо тряслись надо детьми и запускали их в открытую воду, навстречу глубине и инфекции.
И вот мы на старте. Разрешили плыть, как угодно. Только потому я и вышла на старт: качественно я могла только под водой. Надеялась, правда, выплыть традиционным способом.
Не вышло. Прямо на старте крупная и агрессивная Людка вырвалась вперёд, и я получила Людкиной пяткой по голове. И ушла на дно. На дно, товарищи… И поплыла в привычном режиме: по дну пузом, под животами и опасным пятками Людки.
Конечно, на финиш прибыла первой. Правда, не сразу поняла, что уже пора. Всплыла далеко за линией финиша. Да, мы не километр плыли: метров 15, не больше. Лагерь не спортивный, дети разные, некоторые городские вовсе речку вживую первый раз видели.
Мне подарили за первое место настольную игру «Идут танки», а Людка пыталась доказать, что это всё нечестно. Драться не решалась — знала моё детсадовское прошлое. Боевое прошлое. Поэтому повозмущалась, но смирилась.
Ну, раз тут не поносят разными словами Хэллоуин, можно признаться.
Было такое, что и я помогала конкурсы страшные делать. В приюте. То есть по месту временного содержания детей. Потом их куда-то отправляли: кого в детдом, кого обратно родителям отдавали. Это было давно, и я не знаю, есть ещё такие заведения или нет.
Детей была немного, человек пятнадцать. Возраст от четырёх до двенадцати примерно. Может, конечно, и постарше дети были, я за давностью не помню.
Мы, работники Дома творчества, то есть как раз для того и приспособленные граждане, устроили им квест: в каждой комнате их ждала страшилка: тут кишки в тарелке, там ведьма в антураже резвится, там покойник из гроба встал. Знаете, такой стандартный покойник: с зубами из резаной картошки и с одеколонной свечой — от неё морда покойника становится синюшной. В простыню завернулся — и готово! Красиво и жутковато. Маленьких к покойникам не пускали. А покойником была я, между прочим. И, между прочим, мы все (покойники, привидения, ведьмы) в карманах имели конфеты — для поощрения деток и просто так, чтоб веселее.
И вот заходят дети. Их водила по комнатам приютская воспитательница. Я начинаю строить из себя восставшего из гроба покойника в полной темноте, только моя синяя «свечка» горит. Все идёт хорошо, дети замерли, вроде никто в обморок не упал.
И вдруг одна девочка, лет десяти, говорит:
– Не надо меня есть, я боюсь…
И почти плачет. Я делаю шаг к ней поближе и протягиваю сжатый кулак. Наклоняюсь. Говорю громким шёпотом в испуганное и теперь тоже синюшное от моей спиртовой «свечки» личико:
— Здравствуй, — и раскрываю ладонь: а там лежат конфеты. Жду, когда возьмёт.
Она осторожно берёт конфеты. Смотрю, вроде даже улыбнулась. Я молча удаляюсь в темноту и гашу свечу. Дети уходят.
А среди развлечений было такое, что надо рисовать какую-нибудь нечисть. На большом листе. Всей командой. И помогали им, конечно, мы. Уже прилично одетые и без картофельных зубов. Это я про себя, а другие-то, которые как были ведьмами и вурдалаками, так и пришли рисовать в антураже. А я в чем выйду — в простыне на башке и в зубах? Это неудобно — зубы говорить мешают, а пачкать красками приютскую простыню мне не рекомендовали.
Рисуем. И смотрю — та девочка всё ближе ко мне подходит, улыбается. Говорит:
— А я вас узнала…
Берёт меня за руку и показывает на моё кольцо на указательном пальце.
— …Вот, по кольцу.
Она обнимает меня и прижимается всем телом. Я глажу её по голове.
И вот мы уезжаем. Вот стоим в коридоре и одеваемся. И выходит эта девочка с воспитателем. И протягивает мне крысу — игрушку. Маленькую. И говорит:
— Это вам, на память.
И я вспоминаю, что, когда мы только приехали, нас стали водить по приюту, и в одной из комнат я необдуманно ляпнула: «Ой, какие крыски! А у меня дочь — по гороскопу крыса».
И вот эта девочки притащила крысу и дарит мне:
— Для вашей дочки.
Не взять нельзя. Я смотрю на воспитателя. Она улыбается:
— Берите, — говорит, — у нас ещё такие есть. А у вас будет память про нас и про наших деток…
Вот просто не представляю. Это лишний день в моей жизни. Как понедельник. Вот кто-то не любит понедельник, а я — воскресенье.
Про понедельник всё понятно: тяжелое начало недели, грусть-тоска и все такое.
С воскресеньем сложнее. Много лет воскресенье у меня был рабочим днём. Много, но не всегда. И организм растерялся: отдыхать или работать? Ни то, ни другое не получается в полной мере. Только возьмёшься отдыхать — и здравствуй чувство вины, что зря трачу время, или даже вообще — забыла сделать что-то важное. И ладно бы картошку не почистила или пыль не протёрла. А вдруг на работу забыла пойти?
И каждое воскресенье эти метания. Это неустроенность и неопределенность. Очень негативно сказывается на самочувствии. И особенно негативно — на желании протирать пыль и чистить картошку. Потому как если выходной — то вот и дайте мне отдохнуть. А если рабочий — то это, простите, не входит в мои непосредственные обязанности…
Надо переходить на декаду, как революционная Франция. Да, у них не пошло. Почему не попробовать мне? Все равно ничего другого в воскресенье делать не получается.
тяжело выбирать обычно такое))
У поста же нет серии... Он только в сообществе