В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына: два умных, а третий — Иван-дурак.
Со старшими всё было ясно. Он вечно склонялся над манускриптами, изучая наречия дальних стран, другой обладал пугающим даром распознавать ложь. Оба жили долгом: служили, укрепляли границы и женились не по любви, а по расчёту, принося сердца в жертву ради власти и прочных союзов.
А Иван... Иван жил в отдельной сказке. Казалось, сама судьба берегла его, исправляя каждую ошибку прежде, чем та успевала стать роковой. Если он, прельстившись блеском, крал древнюю реликвию, за которую другому давно бы отсекли голову, царь лишь добродушно махал рукой: «Молод ещё, играет». Если спасал кошку от уличных сорванцов, та непременно оказывалась волшебной, и наутро у его порога уже лежал золотой слиток.
Иван бродил по шумным ярмаркам, пил хмельную медовуху и смеялся, словно время было песком, который невозможно вычерпать до дна. И время действительно было к нему милостиво.
Год, другой, десятый.
Ему всё сходило с рук, ведь руки у него были царские.
Но когда Ивану исполнилось сорок пять, сказка надломилась.
Оказалось, что на свете нет молодильных яблок, а морщины не смыть ни в каком волшебном озере. Время нельзя было ни купить, ни обмануть.
Плечи налились тяжестью, жажда приключений сменилась усталостью. Прежнее веселье перестало быть праздником и стало просто шумом.
Шумом, который уже не мог заглушить пустоту внутри. Возвращаясь в свои покои, Иван всё чаще слышал не смех женщин, а свист сквозняка в неплотно прикрытой створке.
У братьев были жёны, дети, семейные заботы, привычный домашний уклад. А у Ивана — просторные комнаты, в которых никто его не ждал.
Только теперь он понял: дом — это не стены, а место, где тебя ждут.
На прожитые годы он оглянулся так, как смотрят на стол после богатого пира: Блюд много, серебро сияет, а сытости нет.
Тогда Иван решил, что ему нужна жена.
Разумеется, не абы какая.
В его воображении она была прекрасной, верной, хозяйственной; такой, что понимает без слов, не спорит по пустякам и умеет согревать дом одним своим присутствием. Ему хотелось не столько любви, сколько покоя.
С этой мыслью он отправился по деревням и сёлам, надеясь отыскать ту, что наполнит его пустые покои.
Но мир за пределами дворца изменился.
Девицы больше не были безмолвными и покорными. У каждой была своя жизнь: одна твёрдой рукой держала лавку, другая вела отцовское хозяйство, третья сама выбирала, с кем ей связывать судьбу. И в глазах многих Иван читал одно и то же: для них он был слишком стар.
Другие говорили прямо:
Если я войду в твой дом, то только на равных. Я тебе не кухарка и не утешение на старость.
Были и те, кто просил золото, земли, грамоты. Они слишком хорошо знали цену своей молодости, чтобы менять свободу на стены замка, даже если жених — царский сын.
Иван злился.
Он хотел того же, что видел у братьев: настоящую, живую семью. Но не понимал главного — он никогда не умел отдавать. Всю жизнь его любили в одну сторону, и он привык, что мир сам ложится к его ногам.
Запросы у них нынче непомерные, — ворчал он, пытаясь оправдать своё унижение. — Раньше женщины были проще.
Но правда была жёстче: раньше было не проще — раньше у них было меньше выбора.
Вернувшись во дворец в дурном расположении духа, Иван тяжело опустился на скамью. В этот миг слуги вынесли для чистки большое зеркало в золоченой раме. И оттуда, из глубины, на него взглянул не тот вечный юноша, каким он привык себя считать, а мужчина, впервые в жизни увидевший собственную ненужность.
Зеркало не льстило и не лгало. Оно беспристрастно показало усталые глаза, осунувшееся лицо и кожу, уже тронутую увяданием.
И в этой тишине Иван вдруг вспомнил Анастасию.
В юности она была единственной, кто по-настоящему умел слушать. Рядом с ней ему было легко. Но тогда жажда странствий и развлечений оказалась сильнее. Иван уехал за приключениями, а Анастасия осталась жить свою собственную жизнь.
И тут его будто осенило:
«Вот она. Вот кто мне подходит».
Слухи донесли Ивану, что Анастасия так и не вышла замуж. И в его голове всё сразу сложилось в удобную картину: раз не замужем — значит, ждала; раз без детей — значит, жизнь ее пуста; раз пуста — значит, его появление станет для нее счастьем.
Он послал гонцов с коротким приказом:
— Зовёт тебя царевич Иван во дворец. Готовься: возьмёт тебя в жёны.
Но гонцы вернулись ни с чем.
На лицах у них читалось не столько смущение, сколько недоумение.
— Отказала, — коротко сказали они.
— Как это — отказала?
Иван даже рассмеялся, не сразу поверив. Слово это показалось ему нелепым, почти невозможным.
Она что же, не поняла? Её сам царевич в жены зовёт.
Не в силах снести такого ответа, он велел седлать коня и поехал к ней сам.
Анастасия жила в гармонии с собой. Её дом у самой опушки леса казался продолжением природы: сад, утопающий в зелени, и мастерская, насквозь пропитанная ароматами сушеных трав. В открытой мастерской стоял густой запах сушёных трав. На полках рядами тянулись стеклянные банки, холщовые мешочки, старые книги.
Охраны не было, лишь старый пес лениво тявкнул пару раз, даже не потрудившись поднять головы на незваного гостя.
Она вышла навстречу Ивану. Не было ни восторженного крика, ни поклонения, ни сияющих глаз. Анастасия просто вытерла руки о фартук и произнесла:
— Здравствуй, Иван. Давно тебя не было.
Ивану сразу стало не по себе. Он сам не знал, чего ждал: радости, смятения, благодарности. Но это простое, ровное приветствие обезоруживало сильнее упрёка.
Подавив раздражение, он откашлялся и заговорил:
— Пора мне уже и детей иметь, и жену в дом вести. Слышал, ты всё ещё не замужем, и детей у тебя нет. Что ж, я решил. Поедешь со мной. Будешь жить во дворце.
Анастасия посмотрела на него долго, спокойно, с тем мягким недоумением.
— Ты говоришь так, будто предлагаешь мне место в своей повозке. А я не вещь, Иван.
— Да что ты такое говоришь? — растерялся он, не понимая. — Тебе ведь самой уже... пора. Ты одна. Разве тебе не тяжело?
— Нет, — сказала она. — Мне не тяжело. У меня есть моя жизнь. Одиночество — не всегда плохо. В нём тоже можно жить.
Иван прислонился плечом к косяку веранды, чувствуя, как его уверенность тает под ее спокойствием.
— Не бывает такого, чтобы женщина замуж не хотела. Особенно если ни разу там не была.
Анастасия усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула вековая печаль. Казалось, она слышала эти слова уже сотни раз.
«Не была» это ты о чем? О печати на пергаменте? О чужой фамилии? О том, чтобы кто-то поселился в моем доме и стал здесь главным просто потому, что так принято?
Иван хотел возразить, но закашлялся от сухости и пыли.
Анастасия молча ушла в дом и вернулась с кружкой прохладной воды.
Он пил, глядя на неё, и внезапно осознал: в этом простом жесте заботы было больше искренности, чем во всем его блестящем прошлом. Она не просила золота, не ждала чинов.
— Я не жду принца, Иван, — сказала она, глядя поверх его плеча, туда, где темнел лес.
— Я просто живу. Работаю, учусь, устаю, отдыхаю. Иногда рядом со мной есть люди, иногда нет. Но я не стою у окна в ожидании спасителя. И не поеду с тобой, потому что ты приехал не ко мне.
Она сделала шаг ближе, и голос ее стал тише:
Ты приехал не ко мне, а к своему страху. К страху старости и смерти в пустой комнате. И теперь хочешь сделать меня средством от этого страха.
Иван почувствовал, как к лицу прилила краска.
Она сорвала с него маску, оставив наедине с правдой.
Ему захотелось возразить привычным, уверенным: «Да я же… да тебе же… да у нас же будет всё!», но слова застряли в горле.
— А если я люблю? — выговорил он наконец.
Анастасия посмотрела ему прямо в глаза.
— Любовь не начинается со слов «тебе пора». Она начинается с простого вопроса: «Как ты?».
А ты за всё это время ни разу его не задал.
Иван попытался отшутиться, но шутка не получилась.
В наступившей тишине он вдруг отчетливо, до боли осознал: он приехал не за женщиной, не за родной душой.
Он приехал за «удобным человеком», который должен был закрыть собой брешь в его доме.
— Значит, так и будешь жить одна? — спросил он уже тише.
— Я не одна. Я с собой. А ещё с теми людьми, которых я выбираю сама. А если когда-нибудь рядом со мной будет мужчина, то не потому, что он принц, а потому, что мы выбрали друг друга.
Домой Иван возвращался в одиночестве. Сперва ему казалось, что его унизили. Потом, что у него отняли нечто положенное. Но чем ближе был дворец, тем яснее становилось: не всё на свете склоняется перед титулом и именем.
Во дворце ничего не изменилось: слуги кланялись, отец был занят делами государства, дни шли своим чередом. Но Иван вдруг увидел свою жизнь со стороны. Это была не сказка. Это был короткий, яркий миг, растраченный на пустые развлечения и хмельную медовуху.
Прошло время. Иван всё-таки женился нашлась женщина, которая согласилась обменять свою свободу на положение и стены замка. Она лучезарно улыбалась на приемах, но дома хранила ледяное молчание. Иван пытался убедить себя, что это и есть то самое счастье, но тишина в покоях стала лишь тяжелее.
Однажды ночью Иван снова подошёл к зеркалу. И впервые не спросил: «Почему они такие?»
Он долго смотрел на своё отражение, а потом прошептал:
— А почему я такой?
Всю жизнь он верил, что по праву рождения ему открыт весь мир. Но оказалось, что титул открывает двери, а не сердца. И самое важное: живое человеческое тепло, которого он однажды по-настоящему захотел, осталось для него недосягаемым.
Зеркало не ответило. Оно лишь вернуло ему взгляд усталого, опустевшего человека.
И в этот миг на подоконник мягко запрыгнул тот самый кот, которого он когда-то спас.
Кот прищурился и промурлыкал человеческим голосом:
— Чужой жизнью пустоту не залатаешь. Семья возводится медленно, кирпичик за кирпичиком, на фундаменте из любви и уважения.
Иван опустил голову.
Теперь он понял по-настоящему: Анастасия не отвергла счастье. Иногда это осознанный выбор. И если она живет одна, это вовсе не значит, что она одинока и ждет спасителя.
Её жизнь это свобода. И эту свободу она не променяет даже на самый величественный замок в мире.
Беспрецедентное исследование, опубликованное в журнале Applied and Environmental Microbiology, показывает, что сложный организм с клеточным ядром — грибок Aspergillus calidoustus (далее A. calidoustus) — способен выдержать все этапы марсианской миссии: от предстартовой подготовки до космического перелета и работы на поверхности планеты.
И, что самое интересное, грибок был обнаружен в сверхчистых помещениях NASA, где собирают марсоходы. И теперь возникает справедливый вопрос: а не могли ли мы "заразить" Марс земной жизнью?
Незваный гость в сверхчистых помещениях
Микробиолог Кастхури Венкатесваран, бывший старший научный сотрудник NASA, исследовал сверхчистые помещения, где собирали марсоход Perseverance. И, как оказалось, они все же не абсолютно стерильные: Венкатесваран выделил 27 штаммов грибков, включая A. calidoustus — небольшой нитчатый гриб, который обычно живет в трубопроводах и вентиляционных системах на Земле. Этот земной обитатель пережил строгие протоколы стерилизации, которые должны были свести к минимуму риск попадания земной жизни на Марс.
После этого Венкатесваран и его коллеги устроили масштабный эксперимент: споры грибка подвергли условиям, имитирующим космический перелет и марсианскую поверхность. A. calidoustus длительное время "заливали" мощным ультрафиолетовым и ионизирующим излучением, пока он находился в вакууме при экстремально низких температурах. Затем грибок поместили в имитацию марсианского грунта, воссозданную на основе известного химического состава поверхности Красной планеты. И споры выжили.
Грибок погиб только в одном случае — когда экстремальный холод сочетался с крайне мощным ионизирующим излучением. В остальных комбинациях он выживал. Это означает, что A. calidoustus устойчив не к какому-то одному неблагоприятному фактору, а обладает целым набором защитных механизмов.
Это открытие показало несовершенство стратегий планетарной защиты. Методы стерилизации исторически были сосредоточены на устойчивых бактериях. Грибки же оставались в стороне, хотя, как выяснилось, они тоже могут быть опасны как потенциальные контаминанты — нежелательные организмы, занесенные куда-либо непреднамеренно.
Уже поздно?
Perseverance сел на Марс 18 февраля 2021 года. Если споры A. calidoustus находились на его поверхности или внутри оборудования, теоретически они могли пережить посадку. Означает ли это, что земная жизнь уже на Марсе? У этого вопроса пока нет однозначного ответа.
Венкатесваран в своих заявлениях осторожничает:
"Это не означает, что заражение Марса вероятно, но помогает точнее оценить потенциальные риски. Микроорганизмы обладают поразительной живучестью".
И тем не менее его беспокоит сам факт существования грибка, способного выжить в марсианских условиях. Это говорит о том, что защитить исследуемые миры от земной биологии намного труднее, чем считалось.
В рамках другого исследования, опубликованного в 2025 году, ученые обнаружили 26 ранее неизвестных видов бактерий в сверхчистых помещениях Космического центра Кеннеди. Многие из них обладали генами, которые помогают переживать радиацию, восстанавливать поврежденную ДНК, формировать защитные биопленки и образовывать споры.
Это, конечно, не говорит о том, что NASA некомпетентно. Это показывает, что жизнь упорнее, чем мы думали. Микроорганизмы находят способы выживать и процветать даже в тех условиях, которые были созданы специально для их уничтожения. Поэтому нет сомнений, что земная биология попадает в космос, несмотря на все усилия по предотвращению этого.
Выводы исследования
Исследование предлагает рассматривать A. calidoustus как эталонный организм для проверки методов стерилизации. Если стерилизация убивает этот грибок, то она, вероятно, справится и с другими земными микробами. При подготовке будущих миссий на Марс, Европу, Титан, Энцелад и другие потенциально обитаемые миры специалисты будут учитывать новые данные.
Но не поздно ли мы спохватились? Роверы Curiosity и Perseverance уже на Марсе. И если споры A. calidoustus оказались достаточно живучими, чтобы пережить космическое путешествие, а затем адаптироваться к новым условиям, возможно, земная жизнь уже ступила на Красную планету — только не так, как мы планировали.
Привет, Лисятки. Сейчас разгар вторника, а значит время почитать самый изумительный, невероятно правдивый и восхитительный дайджест Лисоленты. Каждая новость с большим трудом любовью собрана голыми девственницами в лунную ночь нашими корреспондентами. Приятного чтения!
С очередным обновлением наша Lispublica стала еще лучше и разработчики не останавливаются на достигнутом! Ждём новый дизайн!
Редакция напоминает, что если вы стали свидетелем уникального поста, невероятно смешного комментария или странного события на сайте - немедленно вызывайте наших корреспондентов @vervolph, @Kukabara, @CircusBirdEli, @Pepels, @kimpokom.
Если вы хотите присоединиться к авторам дайджеста, тегайте редакцию @Лисолента!
Дисклеймер: Наверное,кто-то знает эту историю. но с другого ракурса...
Крыса была большая и с молнией на животе. Теперь она стоит на полке, разведённые лапы до сих пор готовы обнять Таню.
Знакомство с крысой началось задолго до её появления в доме.
Тане было тогда года три. Почти четыре.
Однажды Таня пришла из детского сада, и бабушка встретила её словами:
— Наконец моя внучка пришла! Вот кто мне поможет почту проверить.
Таня всегда была готова помочь. Она помогала Барсику спуститься с дивана, помогала папе перенести инструмент, помогала и бабушке: то огород полить, то телевизор включить, но тапочки в коридоре ровно расставить.
И сейчас она с готовностью потянулась к бабушке. Бабушка взяла её на руки.
— Вот так. А то мы маленькие, до почтового ящика сами не достанем.
Бабушка приподняла крышку почтового ящика, и они с Таней заглянули внутрь.
— Ой, там что-то лежит! — обрадовалась бабушка. — Доставай скорее!
Таня вытащила большой бумажный конверт. Настоящее письмо!
Бабушка поставила Таню на землю и сказала:
— Ну что ж ты не открываешь? Тебе письмо-то!
Таня рассматривала конверт. Вот марка, как у настоящего письма, вот что-то написано, а вот тут нарисована крыса. Красивая, с кружевным воротником и в пальто. Так показалось Тане, что крыса в пальто.
— Я же читать не умею… — растерянно сказала она и протянула письмо бабушке.
— Ой, нет, у меня очков нет, я не смогу прочитать, иди вон к маме. Или к отцу.
Таня побежала искать маму или папу. Они были на кухне.
— Почитайте, а то у бабушки очков нет, — протянула она письмо родителям.
— А ты сама не умеешь что ли читать? — удивился папа.
Таня покачала головой:
— Не умею…
— А я и не знал… А от кого письмо? От Крысы… Вот тут она нарисована, видела? — папа показал Тане рисунок на конверте.
Таня закивала головой.
— А вот написано имя отправителя, — папа показал Тане строчки на конверте. — Точно не умеешь читать?
Таня растерянно смотрела на папу: неужели откажется читать?
— Эта Крыса тоже не знала, что ты читать не умеешь. Надо учиться! — папа закинул ногу на ногу и достал из конверта сложенный листок. — Так, что там у нас?
Таня заглянула в письмо. Строчки, строчки, а между строчками рисунки.
— «Здравствуй, Таня…» — начал читать папа. — «Меня зовут Крыса, я живу далеко-далеко…». Смотри, а вот портрет Крысы, — папа показал Тане рисунок в письме.
На рисунке крыса была точно такая же, как на конверте. В лапках Крысы был цветочек.
— «Я приеду к тебе в гости, в среду…», — читал дальше папа. — Так, а сегодня что? Сегодня, пятница. Осталось пять дней.
— А зачем она приедет? — спросила Таня.
— А мы сейчас посмотрим… — папа рассматривал письмо. — Вот, тут написано, что она приедет с подарком, и даже подарок нарисовала, смотри, — папа протянул письмо Тане.
Таня взяла лист. Да, вот нарисован подарок: коробочка с бантиком. А что в коробочке, не видно.
— А что в коробочке? — спросила она папу.
— Я не знаю. Это же сюрприз!
— А чего это крыса вам подарки дарит, а? — вмешалась мама.
— Как, мама, разве ты забыла, что будет в среду? — удивился папа, — А вот Таня помнит, да?
Таня помнила. В среду у Тани день рождения. Ей исполняется четыре года! И она понесет в детский сад конфеты и печенье, чтоб угостить детей.
— Помню, — кивнула Таня, — у меня день рождения!
— Да, — папа снова взял письмо, — вот тут Крыса пишет: «Я приеду к тебе в гости на день рождения!»
Таня улыбалась и хлопала в ладоши: надо же, даже неизвестная Крыса знает про её день рождения!
— Что ж, будем ждать гостью в среду, — сказала мама. — А пока всем мыть руки, ужинать пора.
Таня взяла письмо из рук папы, спрятала в конверт. Она будет его хранить и, может быть, когда-нибудь сама научится читать и прочитает.
В среду с самого утра Таня прислушивалась — вдруг кто-то звонит в дверь. Но звонка не было. Таня шла по тропинке от дома и оглядывалась — не идёт ли Крыса? Будет очень обидно, если Таня уйдёт в детский сад, Крыса приедет, а Тани нет… А вдруг Крыса расстроится и уедет?
— Мама, а если она без меня приедет? — допытывалась Таня. — Кто ей дверь откроет?
— Не волнуйся, бабушка дома, она и откроет.
Вечером Таня, едва зайдя в дом, бросилась к бабушке:
— Приехала?
— Кто приехал? — удивилась бабушка.
— Бабушка! Крыса же должна приехать сегодня! Сегодня же у меня день рождения!
— Ах, какая я забывчивая! — вскинула руки бабушка. — Тогда надо стол праздничный накрывать! Иди, скорее раздевайся, и будем праздновать!
Все сели за стол и стали праздновать. Мама и папа подарили Тане куклу, бабушка подарила две заколки с цветочками. Тане было немного жалко, что не подарили шоколадку… Но зато на столе был торт в розочках.
Бабушка разлила чай, каждому положила по кусочку торта…
Раздался стук.
— Таня, мне кажется, кто-то стучит, — бабушка отставила чай и посмотрела на дверь. Таня подбежала к двери, прислушалась.
— Никто не стучит…
К двери подошли все: папа, мама и бабушка. Снова раздался стук.
— Ну, вот же стучат! — обрадовалась бабушка, — Открывай скорее!
Таня толкнула дверь. Дверь немного приоткрылась. В коридоре было темно, и Таня никого не увидела.
— Шире открывай.
Таня приоткрыла дверь пошире. Никого… Таня в недоумении оглянулась на родителей и бабушку.
— Да ты вниз посмотри!
Таня опустила глаза: там, у порога на полу стояла большая серая Крыса. В полосатом пальто и кружевном воротнике.
Таня завизжала от радости и запрыгала. Схватила Крысу и понесла на кухню. Следом на кухню потянулись все остальные.
— Так ты эту Крысу с утра-то ждешь? — спросила бабушка.
Таня только кивнула.
— Мама, а подарок она куда дела? — не понимала Таня.
Она рассматривала Крысу со всех сторон. Большая, мягкая, с глазами-бусинами и усами. А подарка нет… И даже цветочка нет.
— Таня, смотри, у неё пальто на животике расстёгивается, — показала мама. — Расстегни, вдруг Крысе жарко.
Таня рассудила, что мама права. Крысе жарко в пальто.
Она потянула за язычок молнии, замочек пополз вниз… И из живота Крысы посыпались шоколадки и конфеты.
— Мама, вот же подарок-то! Вот он! — счастливая Таня подбирала конфеты, показывала всем и складывала на стол. – Спасибо тебе, Крыса, — Таня поцеловала гостью в большой нос-бусину.
До самого сна Таня не расставалась с Крысой. Имя ей не дали, так и стали звать: Крыса.
Иногда в Танино сердце закрадывалось сомнение: как это Крыса сама пришла, сама стучала в дверь, если она игрушка? Таня была не глупая девочка, отличить игрушку от настоящей крысы могла. Да и настоящих крыс она тоже видела — в живом уголке.
Почему другие игрушки не приходят сами? Их всегда кто-то приносит: мама, бабушка, соседка тетя Галя.
А если Крыса пришла сама, вдруг она и уедет туда, к себе, тоже сама?
12 декабря 1972 года астронавты миссии "Аполлон-17" Харрисон Шмитт и Юджин Сернан работали в районе лунного кратера Шорти, когда Шмитт внезапно остановился и воскликнул:
Это событие стало одной из самых громких геологических находок всей программы "Аполлон" и дало начало научной дискуссии, которая продолжается до сих пор.
"Откровенно говоря, когда Джек [Харрисон Шмитт] сказал, что видит оранжевый грунт, я начал задаваться вопросом, не сказалось ли на нем длительное пребывание на Луне. Однако потом я увидел все сам", — вспоминал Юджин Сернан.
Оранжево-коричневый цвет грунта на фоне серого ландшафта настолько выбивался из привычной картины лунного пейзажа, что Шмитт — единственный профессиональный геолог среди астронавтов программы "Аполлон" — сразу понял: перед ними нечто исключительное. Он предположил, что астронавты обнаружили следы вулканической активности, и если бы она оказалась относительно недавней по геологическим меркам, это означало бы, что Луна не полностью мертвый мир.
Образцы оранжевого грунта собрали, упаковали и доставили на Землю. Первые исследования показали, что это не типичная лунная пыль, а масса микроскопических стеклянных шариков и их обломков — пирокластический материал, выброшенный на поверхность во время древних взрывных извержений. Это подтвердило предположение Шмитта о том, что вулканизм действительно имел место, но не в недавнем прошлом, а около 3,6 миллиарда лет назад, когда Луна еще сохраняла заметную геологическую активность.
Специфический цвет оранжевого грунта был связан с присутствием железа и титана. Шарики же по сути представляют собой капли лунной магмы, выброшенные в ходе фонтанирующих извержений, застывшие и осевшие на поверхность подобно вулканическому пеплу в безвоздушной среде.
Однако настоящий сюрприз ждал ученых десятилетия спустя. В 2008 году, когда в их распоряжении появились более совершенные инструменты, вулканическое стекло изучили более чувствительными методами. В итоге внутри частиц обнаружили следы летучих компонентов, включая гидроксильные группы и молекулярную воду, "впечатанные" в структуре стекла.
Это открытие стало одним из самых сильных ударов по старому представлению о Луне как о полностью "сухом" мире. Исследования показали, что содержание воды в источнике этих магм могло составлять от 260 до 745 частей на миллион — величину, сопоставимую с некоторыми земными базальтовыми магмами.
Позднейшие исследования показали, что значительная часть лунной воды имеет "земное происхождение". Это говорит о том, что вода изначально присутствовала в веществе, из которого сформировались и Земля, и Луна. Кроме того, данное открытие является весомым аргументом в пользу гипотезы ударного формирования Луны, предполагающей, что около 4,5 миллиарда лет назад протоземля столкнулась по касательной с протопланетой, примерно вдвое меньшей ее. И, что особенно интересно, это катастрофическое столкновение не испарило всю воду — часть ее сохранилась в глубинах спутника.
Обнаружение оранжевого грунта — один из тех случаев, когда случайное наблюдение приводит к последствиям, которые невозможно было предсказать заранее. Астронавты увидели необычный цвет и зафиксировали его. Затем собрали образцы и доставили их на Землю. После этого исследователи первого поколения поняли природу материала. Ученые следующих поколений, вооруженные уже совсем другими технологиями, извлекли из тех же образцов новую информацию, изменившую представления о внутреннем строении Луны и истории ее формирования.
Так работает наука. И это — прекрасно.
Сегодня оранжевый грунт "Аполлона-17" остается одним из самых ценных лунных материалов на Земле. Эти крошечные стеклянные шарики позволили заглянуть в далекое прошлое Луны, лучше понять формирование системы Земля-Луна и показали, что когда-то на нашем естественном спутнике действовали вулканы, а в его недрах до сих пор сохраняются летучие вещества — немые свидетели катастрофических событий ранней истории.
Дурак — это тот, кто делает то, что нужно, а не то, что велено.
народная мудрость, приписываемая разным людям в зависимости от обстоятельств
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына: два умных, а третий — Иван-дурак. Умные братья носили сюртуки дорогого сукна, говорили красиво и умели складывать числа в столбик. Иван ходил в мятой рубахе, молчал больше, чем говорил, и любил по вечерам сидеть у реки и смотреть, как вода бьёт в берег.
Река в том царстве была широкая, быстрая и злая. Каждую весну она забирала либо телегу, либо корову, либо зазевавшегося мужика. Мост через неё строили уже трижды. Первый снесло в первую же зиму. Второй простоял три года, а потом средняя опора ушла под воду вместе с тремя купцами и обозом соли. Третий не достроили вовсе — деньги кончились на половине пролёта, и недострой торчал над водой как гнилой зуб, пугая уток.
* * * Царь призвал сыновей. — Кто построит мост, что продержится три года, — объявил он, — тот получит половину казны, треть земель и руку Агафьи Кузьминичны, дочки княжеской, вассала моего. А кто не построит — не обессудьте, наследства лишу.
Умный старший брат Фёдор взял из казны пятьсот рублей, нанял приказчиков, купил лесу и через месяц представил царю подробный отчёт на двенадцати листах с печатями. В отчёте значилось, что работа начата, материалы закуплены, сроки выдерживаются строго по расписанию. Мост на реке тем временем не появился, зато у Фёдора появился новый кафтан и выездная тройка.
Умный средний брат Митрофан поступил хитрее: нанял иностранного инженера, который прибыл с чертежами и глубокомысленно промолчал две недели, после чего запросил ещё триста рублей на «предварительные изыскания». Изыскания проводились за обеденным столом в лучшем трактире. И на каждое новое изыскание он просил еще по сто рублей. Иностранец уехал, оставив двести страниц расчётов, из которых следовало, что мост построить можно, но дорого, долго и с большим риском. Это было неоспоримо правдой, и потому возразить было нечего.
Иван взял десять рублей. — Больше не надо, — сказал он. — Дурак, — сказали братья, посмеиваясь. — Возможно, — согласился Иван, пожав плечами, и пошёл к реке.
* * * Три месяца Иван жил у реки. Он нанял мужиков и вместе с ними промерял дно шестом в двадцати местах, чуть не утонув в одном месте. Вспоминал свои наблюдения, как ведёт себя вода в паводок и в засуху. Разговаривал с мужиками, которые помнили, где стояла вторая опора второго моста. Поставил там пробную сваю, которую тут же унесло течением. Разговаривал со старухами, которые помнили, где ставили рыбные заколы при прадедах, — потому что заколы ставят там, где течение слабее. Ночами он рисовал углём на берёзовой коре и вычёркивал, и рисовал снова.
На четвёртый месяц он нанял четырех плотников и трех каменотёсов, купил камень и лес, и ещё потратил рубль на бочку хорошей смолы и полтора последних рубля на угощение тем самым мужикам, которые не дали ему утонуть в первый же день промеров.
Строил он не так, как строили до него. Опоры поставил не там, где казалось удобным, а там, где река сама указала — в местах, где дно было каменистым и течение расходилось надвое и было медленнее. Сваи под брёвна делал клином против течения, чтоб сила воды прижимала, а не рвала. Перила сделал низкими — но прочными, чтобы даже телегой не проломили.
Мужики посмеивались над ним и его помощниками. — Иван, вы брёвна-то хоть вдоль положите, а не поперёк. — Они и так лежат вдоль, — отвечал Иван, пожимая плечами. — Это вы смотрите поперёк.
* * * К осени мост стоял.
Он был некрасив. Перила неровные, но прочные, настил серый, без резьбы и без позолоты. Фёдоров отчёт выглядел солиднее. Немецкие чертежи Митрофана были изящнее.
Но мост стоял.
По нему первым прошел Иван — как водится, чтоб проверить. Потом корова. За коровой — телега с мукой. За телегой шел сам мельник, недоверчивый, с клюкой. Мельник потопал ногой. Присел. Поднялся. — Добро, — сказал мельник. Это было высшей похвалой с его стороны.
К зиме по мосту ездили все подряд. На следующую весну лёд сошёл, вода поднялась на два аршина — мост выстоял. На третий год случился такой паводок, что старики не припоминали подобного, мусор и поваленные деревья били об опоры моста — мост выстоял. Сквозь настил проросла трава в двух местах, завелись воробьи под перилами, но мост стоял.
* * * Царь выплатил Ивану обещанное. Фёдор и Митрофан подали жалобу — мол, процедура нарушена, отчёты не зачтены, чужеземный специалист не выслушан. Жалобу рассматривали полгода. Иван тем временем женился на Агафье Кузьминичне — той самой дочке князя, которую никто толком не спрашивал, но она оказалась человеком толковым. Она выслушала Ивана, его рассказ и мысли о строительстве моста и попросила рассчитать строительство нового моста в ее княжестве.
Фёдор написал ещё один отчёт — теперь уже о том, почему мост всё-таки построили неправильно, и что следует снести и построить заново по всем правилам. Митрофан нанял другого иностранца для оценки первого . Но мост стоял.
О нём сложили сказку. В сказке, понятное дело, был волшебный конь, жар-птица и три испытания. Про промеры дна и берёзовую кору рассказчики обычно пропускали — публика не любит подробностей.
Но те, кто строил, знали.
Ну а Ивана в истории назвали Царем Строителем.
* * * Дурак — это тот, кто строит мост вместо отчёта о мосте. Или тот, кто строит отчёт вместо моста. Зависит от того, с какой стороны реки стоишь. И есть ли у тебя мост.
27 августа 1883 года в 10:02 утра произошло событие, которое буквально потрясло Землю. Индонезийский вулкан Кракатау, расположенный на одноименном острове между Явой и Суматрой, рванул с такой силой, что породил самый громкий звук в зарегистрированной истории человечества. Его слышали на расстоянии как минимум 4 800 километров.
По современным оценкам, мощность звука у источника составляла примерно 310 децибел (дБ). Для сравнения: мощность звука работающего реактивного двигателя — около 140 дБ. На расстоянии около 160 километров мощность звукового удара составляла 170-172 дБ, а моряки, находившиеся в 64 километрах от острова, практически полностью потеряли слух. Капитан британского корабля Norham Castle записал в вахтенном журнале:
"Убежден, что наступил Судный день. Мои последние мысли с женой".
Звук распространился невероятно далеко. Жители острова Родригес у Маврикия, удаленного на 4 800 километров от эпицентра, слышали "серию громких хлопков". В Австралии, примерно в 3 000 километрах от Кракатау, люди тоже стали косвенными свидетелями извержения, приняв этот грохот за артиллерийскую канонаду.
Ударная волна оказалась настолько мощной, что барографы по всему миру фиксировали ее прохождение в течение пяти дней. В некоторых точках земного шара приборы зарегистрировали эту волну семь раз, а значит, она фактически обогнула планету примерно три с половиной раза. Даже в самых удаленных районах были отмечены аномальные колебания атмосферного давления, которые позже связали с Кракатау.
Извержение, мощность которого оценивается в 100-200 мегатонн в тротиловом эквиваленте, выбросило в атмосферу около 25 кубических километров материала, а эруптивная колонна — гигантский столб пепла, газа и раскаленных обломков — поднялась более чем на 30 километров. Северные две трети острова, включая сам вулкан, были уничтожены. Позже на его месте появился новый вулканический остров — Анак-Кракатау ("дитя Кракатау"), а остатки прежнего острова позже закрепились под названиями Раката, Сертунг и Панджанг.
По данным Национального управления океанических и атмосферных исследований США (NOAA), извержение Кракатау и вызванные им мегацунами, обрушившиеся на побережья Явы и Суматры, уничтожили 165 городов и поселений, а еще 132 серьезно пострадали. К праотцам отправились не менее 36 000 человек.
Последствия этого события ощущались по всей Земле. Пепел и газы, попавшие в верхние слои атмосферы, вызвали глобальное похолодание: средняя температура на планете снизилась примерно на 0,5-0,6 градуса, а закатное небо по всему миру окрасилось в тревожные красно-коричневые оттенки. На первый взгляд это может показаться незначительным, но для средней температуры всей планеты такое изменение огромно: речь идет не о погоде в одном регионе, а о сдвиге климатической системы в целом. Это привело к массовым неурожаям с далеко идущими последствиями.
Извержение Кракатау стало переломным моментом в развитии науки. Это была первая глобальная катастрофа, которую удалось подробно задокументировать благодаря телеграфу и сети метеорологических станций. Событие подтолкнуло ученых к более системному изучению вулканов, атмосферы и созданию климатических моделей.
NGC 4753 относится к линзообразным галактикам — промежуточному типу между спиральными и эллиптическими. У таких объектов помимо галактического диска есть выраженный балдж (сфероидальное уплотнение из звезд в центре), но при этом отсутствуют четкие рукава, характерные для спиральных систем. Именно поэтому линзообразные галактики обычно выглядят более "гладкими" и спокойными, но NGC 4753, определенно, выбивается даже на их фоне.
Главная особенность NGC 4753 — сложная и запутанная система пылевых полос, которые окружают центральную область и будто переплетаются между собой, образуя многослойный узор, придающий галактике необычный вид.
Такие пылевые полосы — не просто украшение NGC 4753, а "безмолвные информаторы", способные поведать о прошлом галактики и ее окрестностей. Моделирование показывает, что нынешний облик NGC 4753 может быть связан со слиянием с близлежащей карликовой галактикой, произошедшего около 1,3 миллиарда лет назад.
События такого рода не проходят бесследно: они нарушают прежнюю структуру галактики, перераспределяют газ и пыль, активизируют звездообразование, а иногда оставляют после себя столь сложные и нетипичные образования.
Исследования подобных объектов особенно ценны для астрономов, так как они помогают изучать галактический "каннибализм", жизненный путь доминирующих систем и эволюцию их окрестностей. Все это расширяет наши знания о структуре Вселенной, помогая заполнить пробелы в ее истории от Большого взрыва до наших дней.
NGC 4753 напоминает, что структура того или иного объекта во Вселенной почти никогда не бывает случайной: за каждым изгибом пылевой полосы, за каждым искажением структуры может стоять древнее слияние, гравитационное возмущение или целая цепочка катастрофических событий, растянувшаяся на миллиарды лет.
После того, как закончила вторую секцию перил, убрала инструмент, погасила горн и наконец позволила себе сесть — не за верстак, а за маленький стол в жилой части флигеля, который обычно использовался для блокнотов с чертежами и кружек с остывшим отваром и домашних заданий. Сегодня на нём лежали чистые листы и чернильница в форме мишки, которую она сделала сама, еще в пятнадцать лет, под надзором Грюнвальда.
Она долго смотрела на чистый лист.
Потом начала.
Письмо получилось длинным — она не планировала, просто писала всё подряд, как думала, с той же методичностью, с которой вела записи в блокноте. Академия. Флигель. Горн, который разожгла в первый день. Каток с трещиной — как починила, что заняло воскресенье, чугун нужно уговаривать, а не заставлять. Расписание — физкультура, математика, физика, химия, фехтование, травоведение, артефактика и прочие предметы.
Потом — церемония определения. Артефактный шар. Зачарование материи третьего уровня. Свободный корпус.
Потом — церемонию всеобщей зарядки, про Мирну Олдт и амулет с зверобоем. Про занятия у Крас. Про стул из мифрила, который теперь, судя по последним слухам, стоял в кабинете ректора, потому что Холм счёл его слишком интересным для обычного хранения или продажи.
Про то, что каналы строятся с нуля, что они почти пусты и ей предстоит долгий путь.
Про друзей — Дару, которая пробила полметра корабельной стали и при этом не может поднять тренировочный клинок выше колен. Томаса, который поставил мат гроссмейстеру академии в пять ходов. Эрика, который строит магические клетки по законам физики и краснеет, когда его называют гением.
Потом — про перила для второго шпиля. Про катки. Про то, как металл ложился правильно.
И потом — про Касселя.
Она писала это аккуратно, без лишних слов. Первый день. Главный зал. Слово, которое он не успел договорить. Апперкот. Два метра полёта. Пуговица-заявление, которая отлетела в сторону.
Потом — про то, что он маг воды, сила высокая, распределение в корпус Прилива. Что смотрел в ответ и не отвёл взгляд. Что этот взгляд сказал «этот разговор не закончен», хотя вслух не произнёс.
Она перечитала последний абзац.
Добавила: «Он сын графа Касселя, советника одного из деканов, если я правильно поняла, потому что слухи дошли до того, что чуть ли не глава всей академии. Слышала, что ректор после этого смеялся до колик. Я не знаю, важно ли это. Но вы всегда говорили, что лучше знать всё незначительное, чем не знать вообще».
Потом сложила листы, запечатала и отнесла к почтовой станции академии. Письмо уйдёт утром. Ответ должен прийти через два-три дня, если родители напишут сразу.
Она вернулась во флигель.
Посмотрела на горн — холодный, тёмный, ждущий. Она чувствовала его голод — он жаждал работать.
— Завтра, — сказала она себе и горну. — Сначала отдых и перила.
* * *
Дара пришла в семь утра.
Стефани как раз заканчивала укладывать инструмент — переносные горн и тигель для разлива металла, малый молоток, зубило, напильники разной насечки, тонкие стержни для прочистки и выравнивания, огнеупорную глину в деревянном коробе, немного речного песка в мешочке. Всё методично, всё на своём месте в кожаной сумке, сшитой из старого огнеупорного фартука.
Дара заглянула в дверь.
— Помочь? — спросила она.
— Ты умеешь паковать кузнечный инструмент?
— Нет. Но могу носить.
— Тогда возьми тигель. Он тяжёлый, бери сразу двумя руками.
Дара взяла тигель двумя руками.
Выражение её лица прошло через несколько стадий — от уверенного до удивлённого до сосредоточенного — примерно за три секунды.
— Ничего себе, — сказала она с натугой, — действительно тяжёлый.
— Шамот, — сказала Стефани. — Держи крепко, не урони, он хрупкий.
— Держу, — сказала Дара с тем видом, с каким держат что-то тяжёлое и не собираются этого показывать.
Стефани смотрела на неё.
И вдруг подумала — просто подумала, без особого повода — что Дара с тиглем в руках, с волосами, убранными второпях, с той улыбкой, которую она делала, когда старалась не показывать усилие — что это подруга. Настоящая подруга, не «человек рядом» и не «попутчик по дилижансу».
В Айнбруке у неё не было подруг — были соседи, были знакомые, был Грюнвальд, который был мастером и наставником, но не другом в том смысле, который подразумевал бы что-то другое. В маленьком городе, когда большую часть времени проводишь в кузнице, круг общения складывается сам собой, и не всегда в нём есть место для чего-то большего, чем вежливое соседство.
Дара была другой.
— Что? — спросила Дара, заметив, что Стефани смотрит на неё чуть дольше, чем обычно.
— Ничего, — сказала Стефани и улыбнулась. — Спасибо, что пришла.
Дара смотрела на неё секунду.
Потом улыбнулась в ответ — той улыбкой, которая была чуть меньше обычной и именно поэтому чуть более настоящей.
— Я всегда рада прийти на помощь, — сказала она просто.
Стефани кивнула.
Взяла сумку с инструментом.
В этот момент во двор флигеля вошёл Кестер с шестью студентами второго курса — крепкими, с видом людей, которым сказали прийти и помочь и которые пришли.
— Готовы? — спросил Кестер.
— Да, — сказала Стефани. — Секции у стены. Поднимайте осторожно — металл тяжёлый, не перекашивайте.
Кестер посмотрел на неё.
Потом на студентов.
— Слышали мастера? — Сказал он. — Осторожно. Не перекашивать.
* * *
Второй шпиль стоял на северной стороне академии.
Подъём занял время — не потому, что высоко, а потому что секции перил нужно было поднимать через узкую боковую лестницу, по очереди, с остановками там, где лестница поворачивала. Студенты работали молча и методично. Стефани шла последней, с инструментом.
Площадка встретила их холодным октябрьским ветром.
Эрик не поднимался — он остался внизу, во дворе, с записной книжкой. Стефани видела его сверху: небольшая фигура у подножия шпиля, смотрит вверх, что-то записывает. Ветер на площадке был заметный — он наверняка его чувствовал даже внизу и фиксировал характеристики.
Пока студенты ставили секции, Стефани готовила швы.
Это была та работа, которую нужно делать правильно или не делать вовсе.
Сначала — очистка. Места соединения она прошлась металлической щёткой — старые перила в месте отреза покрылись небольшой ржавчиной и пылью, плюс остатки краски на краях. Всё это нужно было убрать, потому что расплав не схватится с ржавчиной и краской, только с чистым металлом.
Потом — разделка шва.
Она взяла зубило. Прошлась по краям соединения — убрала слабый металл, тот, который при заливке мог дать дефекты. Хороший шов начинается с правильной подготовки; это она знала так же твёрдо, как знала, что чугун нельзя греть слишком быстро.
Потом — форма.
Огнеупорную глину она смешала с речным песком в нужной пропорции — на ощупь, как делала всегда, потому что у неё не было весов на площадке второго шпиля, зато были руки, которые семь лет делали именно это. Смесь нужна была достаточно плотной, чтобы держать форму, достаточно пористой, чтобы не лопнуть от жара. Она лепила форму вокруг шва — небольшую, аккуратную, с каналом для заливки сверху и маленьким отверстием снизу для выхода воздуха, но недостаточно большим, чтобы вытек металл.
— Что это? — спросил один из студентов-второкурсников, наблюдая за её работой.
— Форма для заливки, — сказала Стефани. — Расплав должен куда-то течь. Без формы потечёт куда попало и не останется в шве.
— А если просто приварить огненной магией?
— Нельзя, неопытный маг огня просто расплавит металл и деформирует конструкцию. Лучше это сделаю я. Это конечно не сварка в обычном смысле— мы создаём литой мост между деталями. — Она проверила форму пальцем — держит, хорошо. — Здесь мы заливаем расплавленный металл в шов. Он затекает в зазор, зазор прогревается и металл сцепляется не только механически. Это называется литейная сварка.
Студент смотрел на неё с видом человека, который думал, что знает, что такое сварка, и только что выяснил, что не знал.
— Откуда ты это знаешь?
— Учитель Грюнвальд показал, — сказала Стефани. — Мастер из Айнбрука. Он говорил, что старые мосты так чинят — там, где маги огня в дефиците.
Она разожгла переносной угольный горн — небольшой, специально для тигля, с мехом на короткой ручке. Горн был магический, но он не создавал огонь, только заставлял обычный гореть так, как нужно кузнецу. Металл для заливки она отмерила заранее — такой же состав, как у перил, насколько она могла определить по виду. Не идеально — но близко.
Тигель нагрелся. Металл потёк.
Она наблюдала за цветом — вишнёвый, оранжевый, почти белый. Жидкий металл в тигле двигался медленно, тяжело, как всё, что несёт в себе много жара.
— Следите за формой, — сказала она одному из студентов. — Если форма сдвинется при заливке, расплав пойдёт мимо.
Студент кивнул. Стефани взяла тигель.
Заливка — это момент, который нельзя исправить. Расплав пошёл в канал — медленно, тонкой струёй, именно так, как нужно. Она слышала, как он затекает в зазор, как основной металл чуть шипит при контакте с жаром — это нормально, это значит, что поверхности прогреваются, что будет сцепление не только механическое, но и произойдет смешение, когда два металла на границе частично сливаются друг с другом. Кажется, на химии это назвали диффузией.
Канал заполнился.
Она поставила тигель.
— Не трогайте, — сказала она. — Пятнадцать минут на остывание.
Они ждали.
Площадка второго шпиля в ожидании остывания шва — это не то место, где легко ждать. Ветер не прекращался. Студенты переминались с ноги на ногу. Кестер стоял ровно — с тем профессиональным терпением человека, который умеет ждать правильно.
Стефани смотрела вниз.
Эрик всё так же стоял у подножия, с записной книжкой. Маленькая фигура на мощёных плитах. Она помахала — просто так. Он поднял голову, увидел, записал что-то.
«Записал, что я помахала», — подумала она. — «Это уже в каком-нибудь журнале наблюдений».
Пятнадцать минут прошли.
Она сняла форму — осторожно, по частям, чтобы не задеть ещё тёплый шов. Металл лёг правильно — затёк в зазор, закрыл его полностью, поверхность немного бугристая, как всегда бывает после заливки.
Напильник.
Она прошлась по шву — сначала грубым, потом средним. Убрала лишнее, выровняла поверхность. Потом — молоток, лёгкие удары по шву, не для формы, для уплотнения. Металл под молотком отвечал правильно — плотный звук, без пустот.
Хороший шов. После окончательной установки секций она отполирует его, и никто даже не заметит его.
— Следующий, — сказала она.
* * *
Именно после заливки второго шва и случилось то, что случилось.
Все смотрели на вторую секцию — студенты держали её, Кестер проверял крепление, перед установкой, Дара наклонилась к первому шву, трогая его пальцем и сравнивая с остальными перилами.
Никто не смотрел на Стефани.
Она стояла у края площадки — там, где нужно было приготовить третью форму, для второй секции. Под ногами — камень площадки. Перед ней — воздух и двор академии внизу.
Толчок пришёл в спину.
Резкий, направленный, совершенно невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было. Не рука. Не случайный контакт. Давление — как будто воздух между лопатками в один момент стал твёрдым и ударил.
Она пошатнулась и шагнула вперёд.
Перила кончились там, где кончалась старая секция.
Дальше был воздух.
Она падала — и в те несколько секунд, которые были у неё до земли, она думала с той отдельной ясностью, которая бывает в такие моменты: «вот это плохо», и «Эрик внизу», и «если он успеет», «я опять забыла про страховку!».
Эрик успел.
Воздух под ней изменился — не сразу, через секунду после начала падения, когда Эрик внизу поднял голову и увидел. Плотность изменилась, скорость падения начала снижаться, как будто она падала не в пустоту, а в нечто упругое и постепенно принимающее. Последние два метра она летела очень медленно — и приземлилась на бок, неловко, но живой.
Она лежала на мощёных плитах и смотрела в серое октябрьское небо.
— Стефани! — раздался голос Дары, сверху. В нем были страх и паника.
Эрик был рядом уже через несколько секунд — он бежал, что было на него совершенно непохоже, с тем выражением человека, который только что сделал что-то очень быстро, не думая и теперь выходит из этого состояния обратно.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани. — Спасибо, Эрик.
Она села. Проверила руки — целые. Бок — болит, будет синяк, ничего серьёзного. Голова — ясная.
Эрик смотрел на неё с видом человека, у которого от скорости реакции дрожат руки, но записную книжку он уже достал.
— Воздушная подушка, — сказал он. — Я успел.
— Да, успел, — сказала Стефани. — Ты успел, потому что был внизу.
— Я видел, как ты помахала, — сказал Эрик. — Поэтому смотрел вверх.
Стефани смотрела на него.
«Поэтому смотрел вверх».
Она помахала просто так. Просто, потому что увидела его внизу с записной книжкой и помахала. И именно поэтому он смотрел в нужную сторону в нужный момент.
— Хорошо, что ты записывал наблюдения, — сказала она.
— Я рисовал тебя, — сказал Эрик, покраснев.
Подбежала Дара — она спустилась быстро, с тем выражением, которое у неё бывало, когда она была напугана и злилась на себя за испуг.
— Что случилось? — спросила она.
— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. Спасибо Эрику, он меня спас.
Это была не вся правда. Но это была та часть правды, которую она готова была говорить вслух без доказательств.
Она встала. Огляделась.
Двор был пустым — обычное утро, студенты шли по своим делам, никто не смотрел в сторону шпиля. С площадки наверху спускался Кестер — быстро, с тем выражением, с которым спускаются люди, которым нужно проверить.
— Что произошло? — спросил он.
— Я не была застрахована, — сказала Стефани. — Работа на высоте требует страховочных верёвок. Я это знала и не выполнила. Это моя ошибка.
Кестер смотрел на неё.
Долго.
— Нет, — сказал он. — Не только ваша. — Пауза. — Я старший. Я обязан был проверить снаряжение перед подъёмом. Не проверил. — Ещё пауза. — Это наша общая ошибка. И она не повторится.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Хорошо, — сказал Кестер. — Веревки принесут, я лично проверю веревки, узлы и места креплений.
— Спасибо, — сказала Стефани. — Это верное решение.
Кестер кивнул.
Потом посмотрел на Эрика.
— Хорошая реакция, — сказал он.
Эрик что-то написал в записной книжку.
Дара взяла Стефани за руку — крепко, без слов. Стефани позволила.
«Толчок в спину», — думала она. — «Резкий. Направленный. С той стороны, где никого не было. Магия?»
Нет доказательств. Стефани посмотрела на Эрика снова и подойдя к нему, в легком прыжке чмокнула в щеку.
— Еще раз спасибо, Эрик! — Сказала она густо покрасневшему парню.
* * *
Второй шов она заливала по всем правилам техники безопасности. Верёвки они с Кестером проверили заранее — закрепили за старые секции перил и закреплённые на поясе каждого, кто помогал в установке. Заливка прошла спокойно, расплав затёк правильно, заполнил зазор, лёг.
Напильник. Молоток. Проверка.
Держит.
Перила окончательно поставили к половине десятого.
Граус пришёл быстро, осмотрел, потрогал отполированные швы. Покачал.
— Принято, — сказал он, записав что-то в журнал.
Стефани убирала инструмент и улыбалась.
* * *
— Стефани, ты сегодня подходила к ней трижды! — Смеясь, сказала Дара, когда Стефани подошла к линейке у входа в учебный корпус. Обычно её используют для построений по росту для официальных мероприятий.
— Сто шестьдесят сантиметров. Ровно. — Пробормотала Стефани. Линейка, очевидно, нуждается в калибровке.
* * *
На химии всё шло хорошо. Ну, почти хорошо.
Преподаватель Ваас — немолодой человек, который объяснял химию с такой интонацией, будто любая ошибка студента является личным оскорблением науки, — написал на доске реакцию, которую они проходили ранее и попросил первый ряд воспроизвести все.
Стефани сидела в первом ряду.
Она взяла реагенты — методично, с полки, как берут металл перед работой. Поставила колбу. Отмерила первый реагент.
Потом посмотрела на доску.
Потом на колбу.
«Это не та пробирка!»
Она поняла это в ту же секунду, в которую второй реагент уже пошёл в колбу — рука взяла второй флакон, пока голова читала доску, потому что второй флакон стоял рядом с первым и был примерно того же цвета. В кузнице она никогда бы не перепутала — там она знала каждый инструмент в лицо и его четкое расположение. Здесь всё ещё было новым.
Колба хлопнула.
Негромко — не взрыв, просто хлопок с облаком неприятно пахнущего дыма, которое медленно потянулось к потолку.
В аудитории стало тихо.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал Ваас тоном человека, которого за химию обидели лично.
— Перепутала реагенты, — сказала Стефани. — Второй и третий флаконы стоят рядом, этикетки одинакового размера. Я смотрела на доску, рука взяла не тот.
— Это не оправдание.
— Это объяснение. Оправданий нет. — Она помолчала. — На будущее — нужно переставить флаконы подальше друг от друга или сделать этикетки разного цвета.
Ваас смотрел на неё. Потом взял оба флакона. Посмотрел на этикетки, подумал и поставил на разные полки.
— Замечание принято, — сказал он, задумчиво. — Запись в журнал — тоже.
Дара тихо пихнула её локтем.
— Ты улучшила технику безопасности, взорвав колбу, — прошептала она.
Мирр объяснял паровые двигатели — тему, которую Стефани слушала с настоящим интересом. Давление, температура, работа пара, превращение тепловой энергии в механическую. На столе стоял небольшой учебный котёл с предохранительным клапаном.
— Паровые двигатели, — сказал Мирр, — это любопытный тупик в истории нашей науки. Принцип был открыт давно и понят правильно. Механика была разработана грамотно. Но широкого применения они так и не получили. — Он поставил руку на котёл. — Почему?
— Потому что есть магия, — сказал кто-то из первого ряда.
— Именно, — сказал Мирр без всякого осуждения. — Всё, что паровой котёл делает механически — поднять груз, привести в движение механизм, накачать воду — маг воды или воздуха делает быстрее, точнее и без угрозы взрыва. — Пауза. — Но для понимания физики давления, термодинамики и работы замкнутых систем — котёл незаменим. Он делает невидимое видимым. Вы не можете потрогать давление руками. Но вы можете увидеть, что происходит, когда его становится слишком много.
Он открыл клапан — демонстративно, с характерным свистом пара.
— Вот так выглядит работа давления, — сказал он. — Запомните этот звук.
Дара смотрела на котёл.
Стефани видела этот взгляд. Тот самый — внимательный, сосредоточенный, как будто очень внимательно посмотрела.
— Дара, — сказала Стефани тихо.
— Просто смотрю, — сказала Дара, но свист из клапана стал сильнее, под удивленным взглядом профессора Мирра.
— Не надо.
— Я просто хочу понять, как работает давление изнутри.
— Дара. Не надо.
Котёл лопнул.
Предохранительный клапан улетел в потолок, вырванный давлением. Пар вырвался с коротким свистом. Демонстрационный котёл деформировался — не разлетелся, просто разогнулся пополам, давление пара разорвало его изнутри.
— Я просто хотела понять, как работает давление, — сказала тихо Дара, покраснев, как помидор.
— Теперь знаешь, — сказал Мирр, глядя на бывший котёл с выражением человека, который лишился учебного пособия, но получил неожиданно наглядную демонстрацию. — Маг света? — уточнил он.
— Да, — сказала Дара.
— Свет — это в том числе тепло, — сказал Мирр. — Вы нагрели содержимое быстрее, чем рассчитан предохранительный клапан. — Он довольно потер руки. — Запишите задание. На следующей неделе тема вашего доклада — «нештатное нарастание давления в закрытых системах».
Дара записала.
Стефани смотрела на деформированный котёл.
— Я же сказала «не надо», — сказала она.
— Зато я поняла, что хотела понять, — сказала Дара с достоинством.
— Ты уничтожила учебное пособие.
— Я обеспечила себе материал для следующего доклада.
Стефани посмотрела на неё.
— Ты реально довольна возможностью написать доклад?
Дара немного смутилась.
— Знаешь, — сказала она наконец. — Я реально люблю делать доклады на разные темы. Я очень люблю открывать новое для себя.
— Мы так похожи, временами, — сказала Стефани, улыбнувшись подруге.
* * *
Обед прошёл тихо — они все четверо сидели, ели, разговаривали о котле и колбе и о том, что некоторые дни складываются особенным образом. Томас слушал рассказ о лопнувшем котле с тем выражением, с которым слушают что-то ожидаемое. Эрик написал что-то в записной книжке — вероятно, уравнение для нештатного нарастания давления.
Потом — травоведение, история, основы артефактики, где Стефани поставила очередную звёздочку в блокноте.
Мирна Олдт после травоведения догнала её в коридоре и протянула книгу — старую, в кожаном переплёте, с названием «Травы и металлы. Новые исследования».
— Это подарок от коменданта 2 шпиля, — просто сказала Мирна Олдт.
Стефани взяла книгу. Открыла на первой попавшейся странице — раздел про можжевеловый уголь при цементации стали.
— Спасибо, — сказала она. И улыбнулась — по-настоящему, не вежливо.
Мирна Олдт посмотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда улыбка дошла до них раньше, чем они успели подготовиться.
— Это тебе спасибо, деточка.
* * *
Вечером в кузнице было тихо и хорошо.
Дара сказала, что ей нужно посетить Нене, которая пошла на поправку, и попрощалась после занятий.
Стефани же убирала инструмент после дня — методично, каждый на своё место. Тигель вымыт, напильники по зернистости, молотки по размеру. Горн она не разжигала — просто наводила порядок.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала она.
Вошли Томас и Эрик. Томас нёс листы, исписанные плотно. Эрик нёс что-то, завёрнутое в ткань.
— Мы хотели показать, — сказал Томас.
— Что показать?
Эрик развернул ткань.
Это была модель — с локоть длиной, из дерева и проволоки, с явно много часов вложенным трудом. Четыре крыла — длинные, узкие, расположенные парами. Тело продолговатое, с площадкой сверху. И сзади, прикреплённый не самым надёжным образом, маленький медный котёл.
Стефани смотрела на модель.
— Это стрекоза, — сказала она.
— Да, — сказал Томас. — С паровым котлом. Сегодня же показывали паровой котел, его возможности, а Дара показала, как давление пара может производить большее усилие. Мы подумали — если направить это усилие правильным образом, через крылья...
— Кто подумал? — спросила Стефани.
Пауза.
— Я подумал, — признался Томас. — Эрик сказал, что это невозможно. Потом я объяснил принцип, что и как хочу сделать. Потом Эрик сказал, что это возможно при определённых условиях. Потом мы сделали модель.
Эрик смотрел на модель с тем выражением, которое у него бывало, когда он работал над чем-то интересным и только сейчас выныривал обратно в реальность.
— Крылья двигаются за счёт пара, — сказал он. — Вот здесь передаточный механизм — пар давит на поршень, поршень двигает рычаг, рычаг двигает крыло. Если синхронизировать четыре крыла правильно, должна получиться подъёмная сила.
Стефани взяла модель. Взвесила в руке.
— Эрик, — сказала она.
— Да?
— Ты знаешь законы физики?
— Конечно. — Его взгляд уставился на модель.
— Ты можешь рассчитать подъёмную силу четырёх крыльев при данной скорости.
— Могу, я уже посчитал — при частоте взмаха сорок раз в секунду и площади крыла...
— И ты не посчитал, сколько весит вся конструкция?
Пауза.
Эрик смотрел на модель.
Потом на котёл.
Потом снова на модель.
— Котёл, — сказал он медленно.
— Котёл и вода, — подтвердила Стефани. — Медный котёл с достаточного объёма для производства пара весит...
— Много, — сказал Эрик. — Намного больше, чем может поднять подъёмная сила при данных параметрах крыла.
— Да.
Долгая пауза.
Томас смотрел на Эрика.
Эрик смотрел на котёл.
— Это довольно базовая ошибка, — сказал он наконец.
— Это довольно человеческая ошибка, — сказала Стефани. — Когда интересно — считаешь то, что интересно. Не то, что скучно.
И засмеялась.
Не вежливо — по-настоящему, с тем смехом, который выходит, когда что-то одновременно умное и нелепое. Она смотрела на деревянную стрекозу с медным котлом и смеялась.
Томас сохранял серьёзность — что само по себе делало всё смешнее.
Эрик, улыбаясь смотрел на котёл.
— Если заменить медь на что-то более лёгкое, — сказал он медленно, — и увеличить давление пара...
— Эрик, — сказала Стефани.
— Да?
— Это хорошая идея. Просто не сегодня.
— Почему не сегодня?
— Потому что смеяться и думать одновременно сложно.
Эрик посмотрел на неё.
— Ты думаешь, это возможно? — спросил он. — Летательный аппарат. Без магии. На паровой тяге.
Стефани перестала смеяться.
Посмотрела на модель. На крылья, которые Эрик сделал так, что они действительно были похожи на стрекозиные — каждая секция под правильным углом к потоку воздуха.
— Не знаю, — сказала она честно. — Но это интересный вопрос. Надо будет посмотреть на досуге, что у нас есть.
Эрик открыл записную книжку.
* * *
Ночью её разбудил стук.
Негромкий, частый — магическая почта, которая принесла три конверта в почтовый ящик у двери.
Она зажгла лампу.
Первый конверт — мамин почерк. Ровный, аккуратный, с правильным наклоном.
Второй — папин. Крупный, чуть торопливый, с буквами, которые иногда выбегали за линию.
Третий — незнакомый почерк. Бумага плотнее. Печать — родовая, Лютенберг, но не та, которую ставила мама на обычных письмах.
Стефани начала с маминого.
* * *
«Дорогая Стефания,
Твоё письмо я читала дважды. Первый раз — сразу, стоя у окна, потому что не могла ждать, пока сяду. Второй раз — вечером, вслух, потому что папа хотел слышать каждое слово, а читать сам отказался, сославшись на «дела в кузнице». Никаких дел у него не было.
Флигель звучит именно так, как я представляла. Горн — это правильно. Ты и горн — это правильно, как солнце и утро.
Про Мирну Олдт я рада. Человек, который принял извинение в виде амулета с зверобоем и позвал пить чай — это хороший человек. Береги таких людей, они редкость.
Про Дару, Томаса и Эрика — я читала и думала, что мир иногда знает, кого поставить рядом в нужный момент. Дара напоминает мне твою тётю Марину в молодости — та тоже говорила без остановки и при этом видела людей насквозь. Томас звучит как человек, которому можно доверять. Эрик — как человек, который будет записывать тебя в свои наблюдения ещё долгие годы, и это хорошо.
Про зачарование и каналы — я не буду говорить, что всё будет хорошо. Ты не любишь, когда тебе так говорят, и ты права, что не любишь. Скажу другое: я знаю твои руки. Я видела, как они работают в кузнице с одинадцти лет. Эти руки найдут способ проложить себе дорогу.
Про Касселя — папа напишет сам. Я только скажу: будь осторожна. Не потому, что боюсь за тебя — потому что осторожность — это инструмент, а не слабость.
Пиши чаще.
Люблю тебя, малышка.
Мама»
* * *
— Я не малышка! — сказала в воздух Стефани, сложив письмо и густо покраснев.
Взяла папино.
* * *
«Стефани!
Твоя мама прочитала мне письмо вслух и сказала, что я могу написать тебе про апперкот. Я не понимаю, зачем ей нужно было давать разрешение — я бы написал и так.
Итак.
Апперкот в первый день академии — хорошо. Я говорил: только правый, левый слишком резкий. Ты ударила левым. Это неправильно с точки зрения техники, и я горжусь тобой одновременно, потому что неправильно — это про технику, а про всё остальное — правильно.
Сообщил мастеру Грюнвальду, что ты починила чугунный каток. Грюнвальд говорит, что знал, что ты справишься. Он, кстати, нашёл тайник с твоими семнадцатью медальонами и повесил все в кузнице. Он нашёл их сам. Говорит, что они держат правильный дух в мастерской.
Про зачарование и пустые каналы. Я хочу сказать тебе то, что не сказал перед отъездом — думал, рано. Теперь думаю, что ты готова слышать.
Когда тебе было три года, я показал тебе горн. Ты потянулась к огню — не потому, что не понимала, что горячо. Ты потянулась, потому что что-то в огне тебя узнало. Я это видел. Маг огня чувствует, когда рядом другой маг — не обязательно той же стихии, просто маг. Ты была магом в три года. Я знал.
Но не пошёл тогда к мастеру артефактов. Это была моя ошибка, и я с ней буду жить.
Но я также знаю вот что: металл, который долго ждёт в заготовке, имеет другую структуру, чем металл, который проковали сразу. Иногда — лучшую. Не всегда. Но иногда.
Посмотрим, что выйдет из твоей заготовки.
Люблю тебя.
Папа.
P.S. Про Касселя — читай третий листок. Это важно».
* * *
Стефани сложила папино письмо.
Посмотрела на третий конверт.
Взяла его. Открыла.
Почерк был незнакомым — аккуратным, безличным, как пишут люди, привыкшие составлять официальные документы. Но в конце стояла подпись, которую она узнала — потому что это имя слышала с детства, в коротких упоминаниях, которые взрослые делают о людях, которые существуют, но далеко.
Альрик Лютенберг.
Дедушка.
Которого она никогда не видела.
* * *
«Стефания, внучка.
Я слышал о тебе всё, что рассказывала твоя мать. Этого достаточно, чтобы понять — ты человек, который умеет смотреть прямо. Поэтому пишу прямо.
Ты упомянула Касселя в письме к родителям. Они правильно сделали, что переслали мне эту часть. Есть вещи, которые ты должна знать.
Дом Кассель — бывший герцогский дом. Триста лет назад они были равны дому Лютенберг по положению и ресурсам. Сто пятьдесят лет назад между нашими домами произошёл конфликт — достаточно серьёзный, чтобы называться враждой, недостаточно открытый, чтобы называться войной. Подробности — когда увидимся на каникулах. Результат: дом Кассель потерял герцогский титул. Дом Лютенберг — трёх человек.
С тех пор Кассели не представляют прямой угрозы. Они графы и советники, не более. У них нет ресурсов для открытого противостояния.
Но у них есть память.
Такие дома не забывают. Они ждут. Они не нападают в открытую — они действуют тихо, в нужный момент, когда никто не ожидает. Один неверный шаг. Одна прикрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.
Я не говорю тебе бояться. Боюсь, это не в твоей природе — по тому, что рассказывала мама. Я говорю: знай.
Будь осторожна.
Не давай повода.
Если что-то случится — пиши немедленно. Не родителям. Мне.
Альрик Лютенберг, твой дедушка».
* * *
Стефания сидела с тремя письмами в руках.
За окном была глубокая ночь.
Она смотрела на последнюю строчку третьего письма.
«Не родителям. Мне.»
Дедушка, которого она никогда не видела. Который написал ей первым — не через маму, не через папу. Сам. Потому что счёл нужным.
«Один неверный шаг. Одна неприкрытая спина. Один момент, когда ты отвлеклась.»
Площадка второго шпиля. Все были заняты своими делами. Толчок в спину — резкий, направленный, невозможный с точки зрения того, что рядом никого не было.
Она встала.
Прошла в мастерскую, зажгла лампу, открыла блокнот.
Написала:
«Кассели — бывший герцогский дом. Вражда с Лютенбергами — сто пятьдесят лет. Потери с обеих сторон. Статус со стороны Касселей, люди со стороны Лютенбергов. Действуют тихо. В нужный момент. Когда никто не ожидает».
Потом ниже:
«Толчок на шпиле — магический. Никого рядом. Направленный. Дориан Кассель — маг воды. Давление воды в воздухе при достаточной концентрации — возможно? Спросить у профессоров».
Потом:
«Нет доказательств. Пока».
Подчеркнула «пока».
Закрыла блокнот.
Убрала письма в ящик стола — все три. Папино поверх маминого, дедушкино отдельно, лицом вниз.
Потом погасила лампу и легла спать.
За окном академия спала.
В библиотечном корпусе в эту ночь тоже было темно.
Она лежала и смотрела в потолок.
На карту неизвестного острова.
«Когда-нибудь, я ее точно нарисую, — подумала она. — Потом».
Эта история началась с того, что на меня упала толстенная книга «Энциклопедия динозавров». Правда, только хвост зацепило, но и это не очень приятно, правда? И я стал думать, где же лучше улечься спать? Чтобы и тепло было, и не падало ничего сверху. Думал-думал, но ничего так и не решил. Пошел на улицу, в полисадничек ─ с друзьями посоветоваться.
Друзья мои — кошки и собаки. Да, и собаки. Не все же собаки не любят кошек. Мы тут, у нас во дворе, все дружные.
На улице было жарко. Всех разморило. Черный, как смоль, кот Маркиз гордо восседал под кустом сирени. Остальные развалились в травке кто где.
─ Что такой невесёлый, Жорик? ─ спросил меня сосед со второго этажа, полосатый и горластый кот Тишка.
─ Не знаю, где спать лучше, чтоб уютно и не опасно было. Скоро ночь. Как быть?
─ А я ночью гуляю! ─ мяукнул Тишка, ─ А сплю днём!
─ Не важно, КОГДА спишь. Важно ГДЕ, ─ я вздохнул.
Все согласились. И задумались.
─ Спать лучше у холодильника, ─ посоветовал прожорливый кот Франц. Его так прозвали за любовь к сарделькам и за богатую шубу — серую, с серебром. ─ Всегда сыт, да и не жарко летом.
─ Нет, там наступить могут, ─ я посмотрел на свой хвост, ─ на хвост, например, или на лапы.
─ Тогда в постели у хозяев! ─ опять вскочил Тишка, ─ Мягко, и тяжёлые предметы не летают.
─ Так тебя ведь гоняют с кровати, ─ возмущённо вскинулся Маркиз. ─ Зачем ты такое советуешь?
─ Может, не всех гоняют! Может, кому-нибудь и разрешат спать в хозяйской постели… ─ вздохнул бедный Тишка.
─ Спать надо под батареей, ─ решил Барсик ─ рыжий котенок из соседней двухэтажки. ─ Летом прохладно, зимой тепло, никто под батареей не ходит, и ничего сверху не падает.
─ Пыльно! ─ фыркнул Маркиз, ─ Лучше в корзине с матрасиком. Матрасик часто чистят и пыль выбивают.
─ Ага, а когда дети играют, мяч почему-то всегда в голову попадает. Лучше спать на шкафу, ─ посоветовал опытный кот Васька. Васька был благородного происхождения неизвестной породы, ─ Тогда дети уже точно не тронут. Я точно знаю ─ у хозяев их трое.
─ Я не залезу, ─ пискнул крошечный котенок Хвостик, ─ я ещё маленький.
Все примолкли. Тут в траве зашуршало, и к кусту сирени вышел старый, мудрый Кот ─ так его звали все. Он жил сам по себе, и энциклопедии на него не падали.
─ Глупые вы котята, ─ вздохнул Кот, ─ спать лучше всего ДОМА, у каждого должен быть ДОМ! ─ и Кот, блаженно зажмурившись, растянулся под кустом сирени в нашем палисаднике ─ это был ЕГО ДОМ.
