Долины Маринера: как сформировался крупнейший каньон Солнечной системы

Долины Маринера (лат. Valles Marineris) — крупнейшая система каньонов в Солнечной системе. Она простирается более чем на 4 000 километров вдоль марсианского экватора.

Ширина этого образования достигает 600 километров, а глубина — 11 километров. Для сравнения: знаменитый Большой каньон в США, являющийся крупнейшей системой каньонов на Земле, имеет протяженность около 446 километров; его ширина достигает 29 километров, а глубина — 1,8 километра.

Если бы Долины Маринера оказались на Земле, они протянулись бы примерно от Москвы до Ташкента.

Свое название долины получили в честь орбитального аппарата NASA "Маринер-9", который в 1971 году обнаружил их и передал на Землю первые изображения.

Формирование Долин Маринера началось миллиарды лет назад, когда Марс был значительно более геологически активной планетой. Имеющиеся данные, вкупе с моделированием, показывают, что эта гигантская система каньонов возникла в два этапа: сначала появился тектонический разлом, а затем его углубили процессы эрозии.

Тектонический разлом

Основная причина появления Долин Маринера связана с формированием вулканического плато Фарсида — огромного нагорья к западу от каньонов. В этом регионе расположены четыре гигантских потухших вулкана, включая Олимп — самую высокую гору в Солнечной системе.

Когда в недрах Марса поднимались огромные массы магмы, кора планеты испытывала колоссальное напряжение. Она растягивалась и трескалась, образуя гигантские разломы. В результате на поверхности Марса появилась глубокая трещина протяженностью тысячи километров — зачаток будущих Долин Маринера.

Эрозионные механизмы

Однако тектонический разлом заложил лишь основу этой мегаструктуры. Формирование каньонов продолжилось позже, когда в игру вступили процессы эрозии.

Миллиарды лет назад атмосфера Марса была намного плотнее, а на поверхности стабильно присутствовала жидкая вода, потоки которой углубляли разломы, разрушали стенки и вымывали породу, постепенно расширяя каньоны.

Позднее, когда Марс утратил большую часть своей атмосферы и воды, ключевым фактором дальнейшего разрушения пород стала ветровая эрозия. Глобальные пыльные бури, иногда охватывающие всю Красную планету, медленно стачивали стенки каньонов и уносили мелкие частицы породы. Примечательно, что этот процесс продолжается и сегодня, хотя его масштабы значительно меньше, чем в прошлом.

Геологический архив Марса

Снимки, полученные орбитальными аппаратами Европейского космического агентства "Марс-экспресс", NASA "Викинг-1", "Викинг-2", Mars Reconnaissance Orbiter (MRO) и "Марс Одиссей", Китайского национального космического управления "Тяньвэнь-1", Индийского космического агентства "Мангальян" и космического агентства ОАЭ "Аль-Амаль", показывают сложную слоистую структуру стенок каньонов. Это подтверждает гипотезу поэтапного формирования долин, а также отражает изменения климата и геологической активности Марса.

Сбор образцов из разных регионов Долин Маринера с их последующей доставкой на Землю для анализа в лабораториях позволил бы восполнить множество пробелов в истории Марса. Мы могли бы узнать гораздо больше о древней вулканической и тектонической активности, о том, сколько воды было на поверхности и куда она делась, как менялся климат и как Марс терял атмосферу. Но миссия такого формата, если однажды и будет организована, вряд ли состоится в ближайшее десятилетие.

Ярослав Грозный. Глава Первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1871 год от Рождества Христова.

Фигуры на доске расплывались. Я потёр глаза — не помогло. Свечи горели ровно, в палатах было тепло, но озноб пробирал до костей.

Я поднял взгляд на противника — и рука замерла над ладьёй.

Напротив сидела женщина. Бледное лицо, подвенечное платье, белое как саван. Я не помнил, когда она вошла. Не помнил, как она вообще входила в дверь.

— Кто...

— Твой ход, государь, — сказала она. Голос был тихий, но слышался отовсюду — из углов, из-под потолка, из моей собственной груди.

Я посмотрел на доску. Мой король был заперт. Пешки, которых я не видел ходом ранее, выстроились стеной. Чёрный ферзь стоял на клетке, где не мог стоять.

— Этого не может быть... — Я поставил ладью, отрезав путь ферзю.

— Мат.

Она произнесла это мягко, почти ласково, сдвинув коня. И положила моего короля на доску передо мной.

— Русь падёт. А значит, падёт последний оплот истинной веры.

Боль вспыхнула в груди. Я схватился за сердце, но руки не слушались. Я сполз с кресла, шахматные фигуры посыпались на пол, и сквозь темнеющее зрение я видел её лицо — неподвижное, без жалости, без злорадства.

— Я дам тебе шанс. — Её голос был уже далеко, или я сам был далеко от всего. — Но помни об ошибках прошлого.

Тишина.

Темнота.

***

Теснота.

Это было первое — и единственное — ощущение. Давление со всех сторон, невозможность пошевелиться, невозможность вдохнуть. Я хотел закричать, но не было рта, не было голоса, только мысль, бьющаяся в черноте: это ад, это ад, это...

Свет ударил в глаза.

Чужие руки — огромные, грубые — сжали моё тело. Маленькое тело. Мокрое. Беспомощное.

Я закричал. Звук, который вырвался из горла, был тонким, жалким, незнакомым. Не мой голос. Не мой крик.

Вокруг говорили. Слова были русские, но я не мог сосредоточиться — слишком ярко, слишком громко, слишком острые ощущения.

— Мальчик, — сказал кто-то. — Здоровенький.

Меня положили на что-то тёплое. Мягкое. Женщина тяжело дышала рядом. Я чувствовал её сердце — или своё? — частое, гулкое.

Я, Иван Васильевич, Государь всея Руси, Царь Казанский и Астраханский, хотел спросить, что происходит.

Вместо этого я заплакал.

***

Первые дни слились в мутное, бессвязное пятно. Сон — молоко — крик — снова сон. Тело слушалось неохотно. Глаза видели только размытые пятна света и тени. Руки — крошечные, бесполезные, чужие — еле-еле слушались моих команд.

Но разум был ясен. Слишком ясен для того, кто не мог даже поднять голову.

Это было худшее — ясность. Я помнил всё: тронный зал, опричников, казни, молитвы, сына... Ивана. Того, которого я...

Младенческое тело не могло плакать от горя — только от голода, холода, дискомфорта от мокрых пелёнок. Но внутри, там, где ещё оставался Иван Васильевич, что-то скулило беззвучно.

Мне оставалось только слушать.

Это было единственное, что я мог делать — слушать. Голоса вокруг постепенно обретали форму, становились различимыми. Женский — мягкий, усталый, часто напевающий что-то. Мужской — низкий, редкий, появлявшийся по вечерам. Детские — несколько, разных возрастов, шумные, любопытные.

Слова были русские, но... неправильные. Мягче, короче, иначе построенные. Некоторые я не понимал вовсе. Что такое «газета»? Откуда это странное «вы» в обращении к одному человеку? Вместо «сей час» — «сейчас».

«Говор странный», — думал я в редкие минуты между кормлением и сном. — «Откуда они родом? Из какой глуши?»

Но чем больше я слушал, тем яснее понимал: говор не испорченный. Говор — другой. Много слов, которые были незнакомы мне или позаимствованы из неметчины.

Я гнал эту мысль прочь. Не может быть. Это бред, горячка, наваждение. Я скоро проснусь в своих палатах, и Бельский доложит о делах, и...

Но я не просыпался.

***

Женщину звали Марфа.

Я узнал это на исходе первой недели — или второй? Время текло странно, рвано, отмеренное только кормлениями и сменой пелёнок. Мужской голос назвал её так: «Марфа, дай-ка его сюда».

Меня взяли на руки — большие, непривычные руки — и поднесли к лицу. Размытое пятно постепенно обрело черты: борода, усы, глаза — серьёзные, изучающие.

— Ишь, смотрит, — сказал мужчина. — Изучает папку, будто понимает чего.

— Все младенцы так смотрят, Петруша, — отозвалась Марфа.

Петруша. Пётр. Отец.

Я хотел сказать: я понимаю больше, чем ты можешь вообразить, смерд. Я царей на трон сажал и с трона сбрасывал. Я Казань брал, когда твои предки ещё в грязи ковырялись.

Вместо этого я пустил пузырь.

Пётр рассмеялся и вернул меня Марфе.

— Крепкий будет. Как братья.

Братья. Значит, всё же есть ещё дети. Старшие.

Информация. Крупицы информации, по которым предстояло собрать картину.

***

Меня крестили на вторую неделю жизни.

Церковь была маленькой — не чета московским соборам, которые я помнил. Низкие потолки, тусклые свечи, иконы в простых окладах. Но запах был тот же — ладан, воск, древнее дерево. И пение — тягучее, монотонное, знакомое.

Хоть что-то не изменилось за эти годы.

Священник был молодой, торопливый. Бормотал молитвы скороговоркой, словно спешил куда-то. Я хотел возмутиться — как можно так небрежно совершать таинство? — но тело не слушалось, и я мог только смотреть.

Меня окунули в купель.

Вода была холодной. Я дёрнулся, закричал — младенческий, возмущённый крик. Вода попала в уши, и мир превратился в глухое бульканье. Я слышал голос священника — но слова тонули, расплывались.

К сожалению, ни своего нового имени, ни наречения я не разобрал.

Потом меня вынули, завернули в полотенце, передали крёстной — какой-то дородной женщине с красным лицом. Она прижала меня к груди и заворковала что-то умильное.

Но по имени ко мне так никто после таинства не обратился.

***

К концу первого месяца картина начала складываться — и она мне не нравилась.

Семья была мещанская. Не крестьяне, не холопы — но и не бояре, не дворяне. Где-то посередине, в этом странном новом мире.

Пётр Алексеевич Волков — так звали отца — служил при каком-то «адмиралтействе». Слово было странное, нерусское, но его произносили с почтением. Каждое утро отец надевал мундир — тёмный, с блестящими пуговицами — и уходил до вечера.

Мать, Марфа Ильинична, вела дом. Кухарки не было — она готовила сама, с помощью старшей дочери. Прислуги не было — только приходящая прачка раз в неделю. Бедность? Нет, не бедность — дом был чистый, еды хватало, одежда добротная. Просто... иной уклад?

Старших детей было трое.

Михаил — лет двенадцати, серьёзный, молчаливый. Он почти не появлялся в детской, пропадая где-то на учёбе. «Гимназия» — ещё одно странное слово.

Алексей — лет девяти, шумный, непоседливый, вечно влетающий куда-то и вылетающий обратно. Он относился к новорождённому брату с любопытством насекомого к другому насекомому — интересно, но не слишком важно.

И Анна — восьми лет, тихая девочка с косой до пояса. Она часто сидела рядом с колыбелью и смотрела на меня большими серыми глазами.

— Он странный, — сказала она однажды матери. — Взгляд такой, будто старый дедушка смотрит.

Марфа рассмеялась.

— Выдумщица ты, Анюта. Младенец как младенец.

Я отметил: девочка наблюдательна.

***

Сон пришёл в конце второго месяца.

Бледная женщина в белом платье. Она стояла посреди темноты — не двигалась, не говорила, просто смотрела. И откуда-то — изнутри, снаружи, отовсюду — звучали слова:

«Россия падёт...»

Я проснулся от собственного крика. Младенческого, тонкого, жалкого.

Марфа взяла меня на руки, прижала к груди, зашептала что-то успокаивающее.

Я молчал, глядя в темноту за её плечом.

Россия падёт. Но какая Россия? И когда? И почему?

Ответов не было.

***

Три месяца.

Я научился держать голову. Такое простое действие — а сколько усилий потребовало! Мышцы шеи не слушались, голова падала, как перезрелый плод, и каждая попытка заканчивалась бессильной яростью.

Но я справился. Царь не может быть слабым — даже в теле младенца.

Теперь я мог смотреть по сторонам. Изучать.

Комната была маленькой — крошечной по сравнению с моими прежними палатами. Беленые стены, деревянный пол, два окна с простыми занавесками. Колыбель стояла у стены, рядом — сундук с пелёнками и кровать, где спала Анна.

Я делил комнату с девочкой. Царь всея Руси — в детской, с девчонкой.

Первое время это раздражало меня. Унижение! Оскорбление!

Но это всё требовало сил, а сил не было. И постепенно — очень постепенно — раздражение уступило место наблюдению.

Анна была тихой. Она не шумела, как Алексей, не игнорировала меня, как Михаил. Просто была рядом — внимательная, занятая своими делами. Шила что-то маленькими неловкими стежками. Читала по слогам — книжку с картинками. Разговаривала сама с собой, разыгрывая какие-то истории с тряпичной куклой. Помогала маме ухаживать за мной.

Я же наблюдал, запоминал, учился.

***

Четыре-пять месяцев.

Мир расширялся.

Меня стали выносить из комнаты — в гостиную, где потрескивала печь и пахло чем-то горьковатым. В кухню, где Марфа хлопотала у плиты — странной, железной, не похожей на печи, которые я помнил. На улицу — в коляске, закутанного в одеяла.

Улица потрясла меня.

Город был огромный, каменный, нерусский. Прямые улицы, дома в несколько этажей, шпили, колонны, статуи. Мостовые, по которым грохотали экипажи — странные, непривычные.

И люди. Множество людей в одеждах, которые я не узнавал. Женщины в платьях с пышными юбками. Мужчины в сюртуках и каких-то уродливых высоких шляпах. Солдаты в мундирах — не стрелецких кафтанах, нет, что-то совсем иное, чужое.

«Где я?» — думал я, глядя на этот невозможный город. — «Что стало с Русью?»

Но спросить было некого. И нечем.

***

На шестом месяце я услышал разговор.

Пётр Алексеевич вернулся с работы с газетой в руках — тем самым большим шуршащим листом с буквами. Сел в кресло, развернул.

— Что пишут, дорогой? — спросила Марфа, подавая ему чай.

— Да всё то же. Царь наш, Александр Николаевич, свет Романов, опять в Крыму с семейством. Немцы с французами ругаются из-за какого-то герцогства.

Я лежал на диване, обложенный подушками. Слушал. Впитывал.

Романов.

Романов?

Я знал Романовых. Незначительный боярский род. Никита Романович — так, кажется, звали одного из них. Ничем не примечательный человек.

И вот — «царь наш, свет Романов»?

— Это какого числа газета, Петруша? — спросила Марфа, заглядывая через плечо мужа. — Тут про пожар на Васильевском пишут, так я слышала, что он аж на прошлой неделе был.

— От двенадцатого марта, — ответил отец. — Тысяча восемьсот семьдесят первого года. Свежая газета, вчерашняя. Просто тут новая информация появилась, пишут.

Мир остановился.

Тысяча восемьсот...

Я умер в тысяча пятьсот восемьдесят четвёртом от Рождества Христова — в семь тысяч девяносто втором от сотворения мира.

Почти триста лет.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, пока внутри рушилось всё, что я знал.

Триста лет. Романовы на троне. Странный город, странные люди, странный язык.

«Русь падёт», — сказала бледная дама.

Какая Русь? Это не моя Русь. Это что-то совсем иное.

И я должен это спасти?

Или Русь уже пала?

***

Ночью пришёл сон.

Темнота. Женщина в белом. Её лицо — неподвижное, бледное, как у покойницы.

«Русь падёт...»

Слова звучали отовсюду и ниоткуда. Я хотел спросить — что делать? Как спасти? От чего падёт? Но голоса не было, только мысль, бьющаяся в пустоте.

«Помни об ошибках прошлого...»

Я проснулся.

За окном светало. Анна спала на своей кровати, посапывая. Где-то внизу гремела посудой Марфа.

Обычное утро. Обычный день.

Триста лет прошло. Романовы правят. Русь — другая.

И у меня нет ни малейшего представления, что с этим делать.

***

Семь-восемь месяцев.

Я учился.

Не ходить — для этого тело ещё не созрело. Не говорить — язык и губы не слушались. Но учиться можно было по-другому.

Слушать разговоры. Запоминать слова, обороты, произношение. Язык изменился — не до неузнаваемости, но достаточно, чтобы моя собственная речь звучала бы дико. Нужно было привыкнуть к новому говору, впитать его, сделать своим.

Наблюдать за людьми. За отцом — как он держится, как говорит с домашними, как говорит с гостями. За матерью — как ведёт хозяйство, как поддерживает отношения с соседями. За братьями и сестрой.

За миром за окном.

Город назывался Санкт-Петербург. Я услышал это название и не понял. Какой Петербург? Город святого Петра?

Но постепенно — из обрывков разговоров, из случайных фраз — картина начала складываться. Санкт-Петербург был столицей. Новой столицей, построенной каким-то царём Петром. Москва осталась, но отошла на второй план.

Это было странно. Неправильно. Столица — это Москва, это Кремль, это собор Василия Блаженного, который я сам велел построить...

Но спорить было не с кем. И незачем.

Мир изменился. Оставалось только принять это — и приспособиться.

***

Девять месяцев.

Я начал ползать.

Снова — простейшее действие, требующее невероятных усилий. Руки подгибались, ноги не слушались. Я падал лицом в ковёр, злился, пробовал снова.

— Смотри, какой упорный, — говорила Марфа гостям. — Другие дети плачут, а этот только губки поджимает и снова ползёт.

— Характер, — кивали гости.

Характер... Если бы они знали.

***

Год.

Первый год новой жизни подошёл к концу.

Отмечали скромно — пирог, гости, подарки. Деревянная лошадка на колёсиках, погремушка, новая рубашонка.

Я — меня теперь звали Ярослав, я узнал это, когда меня поздравляли гости — сидел в деревянном кресле с высокими бортиками и смотрел на собравшуюся семью.

Отец — Пётр Алексеевич, уставший, но довольный. Мелкий чиновник, винтик в какой-то большой машине. Но он этого не знал и не чувствовал.

Мать — Марфа Ильинична, раскрасневшаяся от хлопот, счастливая. Она любила свою семью, свой дом, свою маленькую жизнь.

Михаил — четырнадцатилетний гимназист, серьёзный. Алексей — десятилетний сорванец, уже стащивший со стола пирожное. Анна — девять лет, тихая, внимательная.

Моя семья. Моя новая семья.

В прошлой жизни у меня была семья. Были жёны — много жён, одна за другой. Были дети — Дмитрий, утонувший младенцем, Иван, убитый моей собственной рукой, Фёдор, слабый и болезненный. Была мать, отравленная боярами, когда мне было восемь.

Я не помнил, чтобы меня любили. Боялись — да. Почитали — да. Ненавидели — безусловно.

Но любили?

Марфа любила своего младшего сына. Я видел это в её глазах, чувствовал в её прикосновениях. Она любила меня просто так — не за что-то, не ради чего-то.

Это было непривычно. И странно. И... приятно?

Я отогнал эту мысль. Сантименты — слабость. Нельзя размякать.

Но мысль возвращалась.

***

После года время потекло быстрее.

Я учился ходить. Падал, поднимался, снова падал. К тринадцати месяцам сделал первые шаги. К пятнадцати — ходил сам, пошатываясь.

Я учился говорить.

Это было сложнее, чем ходить. Не физически — сложнее было ментально. Я должен был говорить как ребёнок. Лепетать «мама» и «папа», коверкать слова, путать звуки.

Я, царь, державший речи перед боярской думой, устрашавший послов одним словом...

Должен был лепетать.

Унизительно. Необходимо. Я справился.

— Ма-ма, — сказал я однажды, глядя на Марфу.

Она расплакалась от счастья.

— Слышишь, Петруша? Он сказал «мама»!

Пётр улыбнулся, потрепал меня по голове.

— Молодец, сынок.

Я улыбнулся в ответ. Детская улыбка, невинная, милая.

Внутри было холодно и пусто.

Или нет?

Что-то шевельнулось. Что-то тёплое, непривычное. Я смотрел на Марфу — на её счастливые слёзы, на её улыбку — и чувствовал...

Нет. Нельзя.

Я отвернулся.

***

Полтора года.

Я говорил уже сносно — для ребёнка. Короткие фразы, простые слова. «Хочу кушать». «Где Аня?». «Мама, почитай».

Книги я полюбил. Когда отец читал газету, я садился рядом и смотрел на буквы.

Буквы были другие. Не совсем — многие я узнавал. Но некоторые изменились, некоторые исчезли, появились новые.

Пришлось учить заново.

Я делал это тайком, когда никто не видел. Брал книги из шкафа, разбирал буквы, складывал в слова. Детская азбука сестрёнки помогла — я выучил её быстро.

Я читал всё, до чего мог дотянуться, когда никто не видел. Газеты. Книги. Календари.

Картина мира постепенно складывалась — пусть и с огромными пробелами.

Россия, не Русь, — империя. Не царство — империя. Столица — Санкт-Петербург. На троне — Романовы.

Я пока не знал, как Романовы пришли к власти. Не знал, что случилось с моим родом, с Рюриковичами. Не знал, почему Москва перестала быть столицей.

Но я узнаю. Всё узнаю.

***

Двадцать месяцев.

Сон пришёл снова.

Темнота. Женщина в белом. Её глаза — пустые, неподвижные.

«Россия падёт...»

На этот раз я не кричал. Просто проснулся и лежал в темноте, глядя в потолок.

Россия падёт. Я слышал это снова и снова. Но от чего? Когда? Как?

«Помни об ошибках прошлого...»

Ошибки. Какие ошибки?

Опричнина? Я делал то, что должно. Бояре предавали, изменники...

Изменники ли?

Мысль была неприятной. Я гнал её прочь — но она возвращалась. Снова и снова.

Новгород. Тысячи казнённых. Женщины, дети, старики.

Все они были изменниками?

Я не знал. Тогда — был уверен. Сейчас — не знал.

Митрополит Филипп. Обличал опричнину, называл меня тираном. Я велел...

Стоп. Не думать об этом. Не сейчас.

Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Не получилось.

***

Двадцать два месяца.

Я подслушал разговор.

Отец сидел с гостем — сослуживцем из адмиралтейства, полным человеком с пышными бакенбардами. Пили чай, говорили о политике.

— Неспокойно в Европе, Пётр Алексеич, — говорил гость. — Французы после войны злые, немцы задираются. Того и гляди, опять полыхнёт.

— До нас не дойдёт, — отмахнулся отец. — Мы сами по себе.

— Как сказать, как сказать... Государь-то наш с немцами дружит. А немцы — они такие, сегодня друзья, завтра...

— Тише ты, — оборвал отец. — Стены уши имеют.

Я сидел в углу, делая вид, что играю с кубиками. Слушал. Запоминал.

Немцы. Французы. Война. Политика.

Мир всегда был больше, чем Россия. И опаснее.

***

Два года.

Ярослав Петрович Волков отмечал свой второй день рождения.

Снова пирог, гости, подарки. Книжка с картинками, оловянные солдатики, новый костюмчик.

Я сидел за столом — уже на высоком стуле, с подложенной подушкой — и смотрел на собравшихся.

Два года прошло.

За это время я узнал многое. Научился многому.

Мир изменился. Россия изменилась. Я сам...

Я сам тоже менялся. И это пугало больше всего.

В прошлой жизни я точно знал, кто я такой. Царь. Помазанник Божий. Гроза изменников. Строитель державы.

Сейчас я не был уверен ни в чём.

Романовы правили уже... сколько? Больше двухсот лет, судя по всему. И Россия стояла. Даже росла — я слышал разговоры о каких-то новых землях, о Сибири, о южных степях.

Значит, справлялись без Рюриковичей?

Мысль была неприятной. Но честной.

Я смотрел на свою семью — на Марфу, хлопочущую у стола, на Петра, разливающего водку гостям, на братьев, на Анну — и думал.

В прошлой жизни я не умел любить. Не умел доверять. Видел врагов везде — и создавал их там, где их не было.

Это была моя ошибка?

Может быть.

— Ярославушка, — позвала Марфа, — хочешь ещё пирога?

Я посмотрел на неё. На эту простую женщину, которая не знала, кто я такой. Которая любила меня — просто так, без условий.

И улыбнулся.

— Да, мама. Хочу.

***

Ночью я лежал в темноте и думал.

Что мне делать? Вырасти, получить образование, понять этот новый мир? Найти своё место в нём?

Я не знал ещё, что мне предстоит. Не знал, от чего должна «пасть» Русь. Не знал даже, верить ли снам — или они просто морок, порождение больного разума.

Но я знал одно: я больше не буду тем, кем был.

Иван Грозный умер. Умер за шахматной доской, проиграв партию самой Смерти.

Ярослав Волков только начинал жить.

И, может быть, в этой жизни стоило попробовать иначе.

Глава пятая. В которой пустота оказывается полна, а несуществование — слишком реально

Морриган пила чай.

Это был важный момент, потому что две недели (или один бесконечный момент, в зависимости от точки зрения) она провела, не имея возможности сделать глоток. Теперь она сидела на скамейке у фонарного столба, обхватив когтистыми лапами чашку, которую Элиас каким-то чудом раздобыл в ближайшей таверне, и пила. Медленно. Смакуя каждый глоток.

Я ждал. Терпение — это то, чему учишься за два столетия работы с книгами.

Наконец она отставила чашку и посмотрела на меня огромными совиными глазами:

— Коллекционер Моментов, — её голос был хриплым, но твёрдым, — не совсем существо. Он... процесс. Паразит, питающийся забвением. Чем больше мы забываем, тем он сильнее. А чем он сильнее, тем больше мы забываем.

— Замкнутый круг, — я записывал в блокнот. — Или спираль вниз, как сказала бы сова из Департамента.

— Именно, — Морриган кивнула. — Я выследила его до Библиотеки Несуществующих Книг. Это место... — она поморщилась, подбирая слова, — ...это не здание. Это концепция. Хранилище всего, что было забыто, утеряно, или никогда не случилось. Несостоявшиеся события, непрожитые жизни, непрочитанные книги.

— И украденные вторники, — добавил я.

— И украденные вторники, — она мрачно кивнула. — Проблема в том, что попасть туда можно, только... — она запнулась.

— Только забыв, куда идёшь, — закончил я. — Мадам Цитата уже просветила. Парадокс: чтобы найти место, нужно перестать его искать.

Элиас, который всё это время что-то яростно записывал, поднял голову:

— Но если мы забудем, куда идём, как мы вообще туда придём?

— Вот именно, — Морриган усмехнулась без радости. — Я почти добралась. Была в трёх шагах от входа. И тут... забыла. Просто забыла, зачем я там. Очнулась уже в Кафе, застрявшая в петле времени.

Я достал карту мадам Цитаты и разложил на коленях. Красная метка в форме ключа находилась в самом центре города. В месте, которое на карте было обозначено просто как "Площадь Того, Что Было".

— Я знаю эту площадь, — Элиас склонился над картой. — Там... там ничего нет. Пустое место. Мы даже не помним, что там раньше стояло. Никто не ходит туда. Не потому, что запрещено, просто... забывают дойти.

— Защитный механизм, — пробормотал я. — Место защищает себя забвением. Классический Коллекционер: сделать так, чтобы тебя не нашли, просто заставив всех забыть искать.

— Тогда как мы туда доберёмся? — спросила Морриган.

Я задумался. В руках у меня был блокнот с записями. Элиас держал свой блокнот. Морриган... Морриган не записывала, но у неё была феноменальная память — совы вообще редко что-то забывают.

— Нам нужен якорь, — сказал я медленно. — Что-то, что будет напоминать нам, куда мы идём, даже когда мы забудем. Что-то физическое. Осязаемое.

Я посмотрел на свой плащ. Оранжевый шёлк, яркий, заметный. Невозможный для забвения.

— Нитка, — выдохнул я. — Нить Ариадны. Буквально.

Я вытащил из кармана перочинный нож и начал осторожно отпарывать шёлковую нить от края плаща. Морриган наблюдала с интересом:

— Ты готов пожертвовать своим драгоценным плащом?

— Это оранжевый шёлк из моего мира, — я аккуратно тянул нить, она была длинной, очень длинной. — Его здесь не существует. А значит, его нельзя забыть — ведь о нём никто не знает, чтобы забыть.

Логика была кривая, но здесь она работала.

Через десять минут у меня был моток оранжевой нити длиной метров в пятьдесят. Я привязал один конец к фонарному столбу, другой — к своему запястью.

— Мы идём, — я поднялся. — Элиас, ты остаёшься здесь. Держи нить. Если мы не вернёмся через час, тяни. Может, это вытащит нас обратно.

— Но... — Элиас посмотрел на блокнот. — Я забуду. Забуду, что нужно тянуть.

Я достал последний кусочек зефира — жалкие крошки, оставшиеся на дне кармана — и протянул ему:

— Держи во рту. Не глотай. Зефир помогает помнить.

Элиас кивнул, положил крошки на язык и крепко сжал в руке оранжевую нить.

Мы с Морриган двинулись по улицам.

Город менялся. Швы становились шире. Некоторые здания уже не стояли, а висели в воздухе, потеряв связь с землёй. Люди бродили с отсутствующими взглядами, натыкаясь на стены и друг на друга.

— Забвение распространяется, — тихо сказала Морриган. — Скоро начнут исчезать не только вторники.

Я посмотрел на свой блокнот. Записи расплывались. Буквы становились нечёткими, словно кто-то стирал их невидимой резинкой. Я быстро обвёл важные слова по несколько раз, вдавливая карандаш в бумагу.

Мы свернули за угол — и я споткнулся.

Под ногами была... трещина. Нет, не трещина. Шов шириной с мою лапу, тянущийся поперёк улицы. Я заглянул вниз и увидел пустоту. Не темноту — пустоту. Ничто, которое было физически осязаемо в своей несущественности.

— Аккуратно, — Морриган взяла меня под локоть. — Если упадёшь туда, тебя не просто не будет. Тебя никогда не было.

Мы перешагнули через шов. С каждым шагом их становилось больше. Улица превращалась в лоскутное одеяло из кусков реальности, соединённых ничем.

Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла был теперь таким сильным, что першило в горле.

— Близко, — прошептала Морриган. — Очень близко.

Мы вышли на площадь.

И её не было.

То есть площадь была — мощённая камнем, с фонтаном в центре (сухим, без воды), с лавочками по краям. Но одновременно её не было. Она мерцала, появлялась и исчезала, словно старая голограмма. А в центре...

В центре был провал.

Не шов. Не трещина. Провал размером с добрый собор, идеально круглый, края которого светились тусклым голубым светом. Смотреть в него было больно — не физически, а... онтологически. Мозг отказывался воспринимать то, что видел глаз.

— Вход, — выдохнула Морриган.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Оранжевая нить натянулась за спиной.

С каждым шагом я чувствовал, как что-то ускользает. Мысли становились нечёткими. Я забыл... что-то важное. Что-то...

Зачем я здесь?

Я остановился. Посмотрел на свою лапу. На оранжевую нить, повязанную на запястье. Зачем мне нить?

— Реджинальд, — голос Морриган. Резкий. — Не забывай! Ты здесь ради вторников! Ради Элиаса! Ради города!

Вторники. Да. Что-то про вторники. Я записал это. Где мой блокнот?

Я достал блокнот. Открыл. Страницы были... почти пусты. Слабые контуры букв, едва различимые. Но одно слово было обведено так много раз, что въелось в бумагу:

ВТОРНИКИ.

Память хлынула обратно, как ледяная вода. Я схватился за голову.

— Чуть не потерял, — прохрипел я. — Ещё секунда, и я бы забыл всё.

— Здесь так, — Морриган держалась за моё плечо. — С каждым шагом хуже. Нам нужно действовать быстро.

Мы подошли к краю провала. Заглянули внутри.

Там была лестница. Спиральная, уходящая вниз, в голубоватую мглу. Ступени были сделаны из... книг. Тысяч книг, спрессованных вместе, образующих твёрдую поверхность.

— Библиотека Несуществующих, — прошептал я. — Вот он. Вход.

И тут я услышал голос.

Не голос в обычном смысле. Скорее... отголосок голоса. Эхо слов, которые никогда не были произнесены. Он доносился из провала, нашёптывающий, вкрадчивый:

«Зачем искать то, чего нет?»

Я вздрогнул. Морриган сжала моё плечо крепче.

«Зачем помнить то, что должно быть забыто?»

— Коллекционер, — прошипела она. — Он знает, что мы здесь.

«Вторники — это бремя. Самый забытый день недели. Никто не любит вторники. Я лишь... помог им исчезнуть.»

Голос был убедительным. Слишком убедительным. Я чувствовал, как разум пытается согласиться. Действительно, кому нужны вторники? Ненужный день между понедельником и средой...

НЕТ.

Я встряхнул головой. Достал блокнот, вырвал страницу, написал большими буквами: «ВТОРНИКИ НУЖНЫ. ЭЛИАС НУЖДАЕТСЯ В НИХ. ГОРОД УМИРАЕТ БЕЗ НИХ.»

Показал Морриган. Она кивнула.

Мы начали спускаться.

Ступени из книг были твёрдыми под лапами. Я краем глаза читал корешки — названия, которых никогда не было. «Утраченные годы», «Несбывшиеся мечты», «Слова, которые не были сказаны». Целая библиотека несуществования.

Спуск был долгим. Оранжевая нить разматывалась за спиной. Воздух становился плотнее, густым от забвения.

«Вы забудете. Все забывают.»

— Заткнись, — огрызнулась Морриган. — Мы совы. Мы не забываем.

«Но он лис. Лисы хитры, но их память коротка.»

— Этот лис провёл двести лет в библиотеках, — я усмехнулся, хотя руки дрожали. — Моя память — это каталожная система. Попробуй стереть её.

Мы спустились на... пол? Платформу? Было трудно сказать. Вокруг простиралось пространство, одновременно огромное и крошечное. Стеллажи тянулись во всех направлениях, теряясь в мерцающей мгле. На полках — книги, свитки, папки, коробки. Всё аккуратно рассортировано, каталогизировано.

Библиотека.

Но не обычная библиотека. Эта была сделана из того, чего не было.

В центре зала стоял каталог. Огромный картотечный шкаф размером со стену, с тысячами ящичков. Над ним горела надпись призрачными буквами:

«КАТАЛОГ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО»

Секция «У» — Утраченное и Украденное

— Вот оно, — выдохнул я.

Мы подошли к каталогу. Я потянул за ящик с буквой "У".

Внутри были карточки. Тысячи карточек, идеально организованные. Я пролистал:

«Улыбка, недоулыбнутая»

«Умысел, незавершённый»

«Утро, непрожитое»

И вот:

«Утраченные вторники. Города Между-Часами. 13 марта — настоящее время. Местоположение: Секция Т, стеллаж 13, полка В.»

Я вытащил карточку. На обороте была запись мелким почерком:

«Вторники украдены начиная с 13 марта, 13:00. Причина: Элиас Темпус не завёл Городские Часы. Вторники перестали существовать. Коллекционер забрал их в свою коллекцию. Для возвращения требуется: 1) Найти Центральную Башню с Часами. 2) Завести механизм. 3) Вспомнить все украденные вторники одновременно.»

Третий пункт был подчёркнут трижды.

— Вспомнить то, что было стёрто, — пробормотала Морриган. — Как это вообще возможно?

Я посмотрел на карточку. Потом на библиотеку вокруг. Потом на свой блокнот, где буквы едва держались на бумаге.

И тут меня осенило.

— Мадам Цитата, — прошептал я. — Она сделана из чужих слов. Она помнит, потому что слова нельзя забыть полностью. А что, если... — я посмотрел на Морриган. — Что, если мы запишем все украденные вторники? Каждый. По именам, датам, событиям. И прочтём список вслух. Это будет... реконструкция памяти. Воскрешение через слово.

«Умный лис,» — прошелестел голос Коллекционера, и теперь в нём звучало... восхищение? — «Но для этого тебе нужны записи. Всё записи украденных дней. А они...»

Из мглы выплыла фигура.

Не человек. Не существо. Фигура, сделанная из отсутствия. Силуэт, вырезанный из реальности. Там, где должна была быть голова, был провал. Там, где руки — протянутые тени.

Коллекционер Моментов.

«...находятся у меня.»

Он поднял руку — или то, что было рукой — и из темноты выплыли сотни карточек, кружась в воздухе, как листья на ветру.

«Хочешь их вернуть? Тогда ответь на вопрос, лис в оранжевом плаще: почему ты помнишь то, что должен забыть?»

Я сглотнул. Морриган прижалась ко мне спиной — защитная позиция.

— Потому что, — я говорил медленно, чётко, — память — это не просто то, что ты хранишь в голове. Это то, что ты записываешь. Организуешь. Каталогизируешь. Я библиотекарь. Моя работа — помнить то, что другие забывают.

Коллекционер застыл. Карточки в воздухе перестали кружиться.

«Библиотекарь,» — он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус. — «Хранитель памяти. Враг забвения.»

— Именно, — я сделал шаг вперёд. — И я требую доступ к твоей коллекции. К Секции Т, стеллажу 13, полке В. По праву профессионального любопытства и чрезвычайной необходимости.

«А если я откажу?»

— Тогда, — я усмехнулся той ехидной усмешкой, которая служила мне два столетия, — я останусь здесь. Буду изучать твою библиотеку. Читать каждую карточку. Запоминать каждое несуществующее событие. И знаешь, что произойдёт?

Коллекционер молчал.

— Если кто-то вспомнит забытое, оно перестанет быть забытым. А если оно перестанет быть забытым... твоя коллекция опустеет. Потому что ты собираешь только то, о чём никто не помнит.

Долгая пауза.

Потом Коллекционер... рассмеялся. Это был звук ветра в пустых комнатах, шелест несуществующих страниц.

«Ты действительно библиотекарь. Упрямый. Педантичный. Готовый уничтожить коллекцию во имя правильной каталогизации.»

Карточки осели на пол, выстроившись в ровные стопки.

«Бери. Секция Т, стеллаж 13, полка В. Но знай: чтобы вернуть украденное, тебе придётся забыть что-то своё. Таков закон. Память за память. Что ты готов отдать, Реджинальд Фоксворт Третий?»

Я замер.

Память за память.

Что я могу забыть? Что я... готов забыть?

Морриган сжала мою лапу.

— Мы найдём способ, — прошептала она. — Всегда есть лазейка. Ты же библиотекарь. Ты знаешь, как обходить правила.

Я посмотрел на неё. Потом на Коллекционера. Потом на карточки.

И медленно кивнул.

— Веди меня к Секции Т.

Не прошло и 60 лет, дум-метал-группа Pentagram снискала мировую популярность

Началось всё с завирусившегося в тиктоке фрагмента с живым исполнением песни The Ghoul.

Реакция солиста группы Бобби Либлинга:
"Сначала подумал, что кто-то прикалывается надо мной. Я мечтал однажды завируситься, это было в моём списке желаний. Они сказали: "Вот тебе ссылка, посмотри." Ладно, почему бы нет? Зашли туда, открыли видео, и я говорю: "Ну да, я так каждый вечер делаю." Но там было написано 3,2 М. Миллионов, значит. Час спустя там было уже пять! Ебануться, мужики! Это просто невероятно!"

Число просмотров превысило 45 миллионов на тиктоке в итоге.

Pentagram — американская doom metal группа из Александрии, Виргиния, считается одной из основательниц жанра. Вместе с Candlemass, Saint Vitus и Trouble группа входит в "большую четвёрку дум-метала".

Группа была основана в 1971 году, когда Бобби Либлинг и Джефф О'Киф покинули свои предыдущие коллективы и создали новый проект, отражавший их страсть к металу. Назвать группу "Pentagram" предложил Либлинг — название должно было подчеркнуть мрачную направленность их творчества.

Хотя группа была активной в андреграунде 1970-х годов и записала несколько демонстрационных и репетиционных плёнок, первый полноформатный альбом "Relentless" вышел лишь в 1985 году с обновлённым составом. Единственным оставшимся оригинальным участником был вокалист Бобби Либлинг.

Либлинг многие годы боролся с наркотической зависимостью, которая кардинально отразилась на его жизни и творчестве. Несмотря на несомненный потенциал, проблемы с наркотиками, внутренние разногласия и постоянные изменения в составе помешали группе добиться широкой популярности.

В 2012 году вышел документальный фильм "Last Days Here" о жизни Либлинга и истории Pentagram. Картина помогла группе привлечь множество новых поклонников и совершить мировое турне. В 2024 году в очередной раз полностью сменился состав музыкантов: гитарист Tony Reed и басист Scooter Haslip (оба из Mos Generator), а также барабанщик Henry Vazquez (Saint Vitus, Spirit Caravan, The Skull, Sourvein).

Радует, что гитарист использует примерно то же самое железо, на котором играли его предшественники из 70-х. В том числе 60-ваттный усилитель Laney Supergroup и гитару Gibson SG Special со звукоснимателями P90, которая подключена к усилителю напрямую без педалей. В результате имеем характерный фидбек/гостинг, сопровождавший выступления тяжёлых британских групп 60-х - 70-х, использовавших то же оборудование. Печально, что некоторые музыканты типа Тони Айомми из Black Sabbath считали это дефектом, а не изобразительным инструментом, и боролись с фидбеком.

Так песня звучала на первом альбоме группы в 1985.

Доктор Алекс о похудении и здоровом питании

Дисклеймер: материал на медицинскую тематику.

Автор – доктор Алекс, британский врач с шестилетним опытом работы в терапевтических и приёмных отделениях больниц Великобритании и Австралии. Параллельно с больничной практикой он работает экспедиционным медиком – сопровождает команды в труднодоступных уголках планеты, от тропических джунглей до высокогорных маршрутов. Наблюдая, что большинство пациентов попадают в стационары не из-за несчастных случаев, а из-за хронических болезней (около 70% которых, по данным ВОЗ, предотвратимы), он специализировался в медицине образа жизни – доказательном подходе, использующем устойчивые поведенческие изменения для профилактики и обращения вспять хронических заболеваний. Сейчас доктор Алекс готовится пройти подготовку врача общей практики и ведёт канал Ask Doctor Alex на YouTube.

Если вы пробовали худеть, просто меньше есть и больше двигаться, то, вероятно, всё шло по одной и той же схеме: поначалу работает – потом перестаёт. И вы не исключение. Национальные опросы о питании в Великобритании рисуют парадоксальную картину: среднесуточное потребление калорий снижается с 1970-х годов, а ожирение за тот же период утроилось, заболеваемость диабетом 2-го типа резко возросла. Как такое возможно, если мы едим меньше?

Дело не в том, что калории перестали иметь значение. Проблема в другом: модель, которую мы используем для их интерпретации, упускает нечто принципиальное. Это упущение стоило нам десятилетий бесполезных диетических советов и – что, пожалуй, хуже всего – превратило биологическую проблему в моральную. Через двери приёмного покоя проходят инфаркты, инсульты, ампутации при диабете: всё это во многих случаях восходит к тому, как нас научили думать о еде и весе. Я серьёзно занялся этой темой и хочу поделиться тем, что нашёл. Эту информацию не преподают в медицинских вузах – и это несправедливо.

Концепция «калории вошли – калории вышли» появилась не на пустом месте: у неё вполне законные научные корни. На рубеже XX века химик Уилбур Этуотер поставил задачу измерить энергетическую ценность пищи. Метод был прост: сжигать продукты в калориметрической бомбе, измерять выделяемое тепло и определять калорийность. Углеводы и белки – около 4 ккал на грамм, жиры – 9, алкоголь – 7. Для своей эпохи система была превосходной: помогала понять энергетический баланс в лабораторных условиях и бороться с недоеданием. Из этого выросла интуитивно понятная схема: потребляешь больше энергии, чем тратишь – запасаешь; тратишь больше – худеешь. С точки зрения физики это верно, энергия не берётся из ниоткуда. Но в модель было заложено одно принципиальное допущение – что человеческое тело работает как простая печь, что все калории взаимозаменяемы, а обмен веществ – это пассивная бухгалтерия.

В контролируемых условиях метаболической палаты со строгим учётом каждого приёма пищи это допущение ещё работает сносно. Но ваш организм – не закрытая лабораторная система. Это динамичный биологический механизм с гормонами, петлями обратной связи и механизмами выживания, сформированными за миллионы лет эволюции. Когда вы едите, калории попадают не в нейтральную среду – они попадают в гормональную систему, которая решает, что с ними делать. Главную роль здесь играет инсулин – гормон запасания. Он выделяется преимущественно в ответ на углеводы и выводит глюкозу из крови в клетки: либо в топливо, либо в резерв. Пока инсулин высокий – организм в режиме накопления, расщепление жира подавлено. Упал инсулин – жировые депо снова открыты.

Поэтому 200 ккал из сахара и 200 ккал из куриной грудки – одинаковые числа в таблице, но совершенно разные события в организме. Сахар резко поднимает инсулин, тормозит окисление жиров и стимулирует их накопление; белок даёт минимальный инсулиновый ответ, требует значительных затрат энергии на переваривание и вызывает насыщение совсем иными гормональными путями. Цифра та же – биологический исход разный. В этом суть углеводно-инсулиновой модели, которую Дэвид Людвиг и Гэри Таубс отстаивают уже много лет (хотя научная дискуссия продолжается). Кевин Холл из NIH непосредственно проверил её в условиях метаболических палат: низкоуглеводные диеты не дают того драматического преимущества по жиросжиганию, которое предсказывает модель, – однако инсулин действительно влияет на динамику отложения жира. Вывод не в том, что калории не важны; вывод в том, что гормональный контекст определяет, как крепко организм за них держится.

Но простую схему подрывает ещё одно обстоятельство: качество пищи определяет, сколько вы едите – без всяких сознательных усилий. Ультраобработанные продукты – всё упакованное, сладкие хлопья, сэндвичи, готовые блюда, пицца – созданы так, чтобы быть вкусными до неотразимости, с минимумом клетчатки и максимальным удобством для быстрого поглощения. При равной калорийности они насыщают хуже: можно съесть много, прежде чем мозг даст сигнал остановиться. В 2019 году Кевин Холл провёл в NIH рандомизированное контролируемое исследование, которое стало классическим. Двадцать участников провели месяц в метаболической палате: две недели на ультраобработанной диете, две – на минимально обработанной цельной пище. Обе диеты тщательно уравняли по калориям, сахару, жирам, клетчатке и макронутриентам – на бумаге они были идентичны. Но когда людям разрешили есть сколько угодно, группа на ультраобработанном питании без всяких побуждений съедала примерно на 500 ккал в день больше: не из-за слабой воли, а потому что сама еда управляла поведением. Стоило переключиться на цельные продукты, как аппетит снижался сам собой.

Это меняет всю картину. Подсчёт калорий предполагает, что сила воли способна перебороть биологию; но состав и структура пищи формируют аппетит ещё до того, как мы успеваем что-то осознать. Отсюда и разгадка парадокса, с которого мы начали: национальные опросы о питании опираются на самоотчёты – заведомо неточные, особенно для ультраобработанных продуктов. Чем удобнее и вкуснее еда, тем больше мы едим незаметно для себя и тем сильнее занижаем цифры в анкетах. Проблема не в том, что калории стали меньше иметь значение: промышленная еда изменила сам способ их потребления.

Теперь о том, что происходит, когда вы всё-таки едите меньше. Первые недели всё идёт хорошо: вес падает, появляется лёгкость. Но потом что-то ломается. Потеря веса замедляется или останавливается – при том же рационе; нарастают голод, усталость, ощущение холода. Организм не сломался: он делает именно то, к чему готовила его эволюция. При похудении скорость основного обмена снижается. Отчасти это закономерно – меньшее тело требует меньше энергии на поддержание; но снижение, как правило, превышает расчётное. Это явление называется метаболической адаптацией, или адаптивным термогенезом. Организм снижает активность щитовидной железы, сокращает спонтанную двигательную активность, наращивает выработку грелина – гормона голода. Ограничение калорий воспринимается как угроза выживанию, и в ответ организм отвечает слаженной защитной реакцией, вся цель которой – вернуть утраченный вес.

Особенно убедительно это подтвердило шестилетнее наблюдение за участниками шоу «Самый большой неудачник» – исследование Дарси Фотергилл, Кевина Холла и коллег, опубликованное в 2016 году. Участники сбросили огромный вес с помощью экстремальных диет и тренировок. Шесть лет спустя большинство его вернули, а обмен веществ так и не восстановился: они сжигали значительно меньше калорий в день, чем люди того же веса, никогда не худевшие. Тело упорно тянуло к прежней отметке, голод был неутолимым. Это не психология – это физиология: организм держится за свою точку равновесия. Длительное ограничение калорий порождает такое биологическое противодействие, с которым воля не справляется надолго.

Наверное, возникает вопрос: раз с едой всё так сложно – может, просто больше двигаться? Упражнения необходимы для здоровья: защищают сердце, укрепляют кости, улучшают чувствительность к инсулину, поднимают настроение. Но в отрыве от других мер они удивительно мало помогают похудеть – не потому что не сжигают калории (сжигают), а потому что тело компенсирует это так, как никто не предвидел. Херман Понцер изучал расход энергии в разных популяциях и обнаружил: люди, повышающие физическую активность, нередко неосознанно меньше двигаются в остальное время. Пробежка утром – и больше сидишь после обеда; или аппетит подстраивается под сожжённое. Организм стремится удержать суточный расход энергии в определённых рамках. Понцер назвал это моделью ограниченного суммарного расхода энергии: сверх определённого порога дополнительная нагрузка не увеличивает общие траты, а лишь перераспределяет, где и когда организм расходует энергию. Прибавьте к этому усиление голода от тренировок – особенно при уже имеющемся дефиците – и понятно, почему «меньше есть, больше двигаться» так часто проваливается, сколь бы логичным это ни звучало. Проблема не в лени: проблема в том, что модель предполагает пассивный обмен веществ, тогда как он адаптивный.

Почему же мы десятилетиями уверенно объясняли ожирение нехваткой самодисциплины? Отчасти – из-за устройства самой науки о питании. Значительная часть ранних данных получена из наблюдательных исследований, построенных на опросниках: «вспомните, что вы ели за прошедшую неделю». Инструмент заведомо неточный: люди занижают калорийность, особенно из перекусов и готовой еды, а люди с лишним весом занижают ещё сильнее. Вдобавок в таких исследованиях масса мешающих переменных: кто ест больше овощей, тот, как правило, и спортом занимается, и спит лучше, и не курит – разделить причину и корреляцию почти невозможно. Но простота модели «калории вошли – калории вышли» была соблазнительна. Она удобно ложилась в основу санитарных рекомендаций и возлагала ответственность на самого человека – что идеально вписывалось в устойчивое общественное убеждение о значимости самодисциплины. Крупные продовольственные корпорации оставались вне критики. Когда люди не могли похудеть, их не лечили лучше – их упрекали в недостаточном старании. Так биологическая реакция на изменившуюся среду была превращена в моральный провал; урон огромный: и для физического здоровья, и для психического, и для отношений людей с едой.

Если подсчёт калорий не работает, упражнения в одиночку не работают, а диеты запускают метаболическую адаптацию – что тогда? Ответ: сместить фокус с количества калорий на их качество и режим питания, на гормональную и метаболическую среду, которую вы создаёте. Первый сдвиг – скорее мировоззренческий, чем диетологический. Если цель – здоровье на десятилетия, а не образ в зеркале к лету, то качество пищи должно стоять на первом месте. Одно простое правило вбирает большую часть того, о чём говорит наука: не ешьте то, чего не было 100 лет назад. Ешьте то, что существует в природе, или то, что приготовлено из нескольких понятных ингредиентов. Длинный список с эмульгаторами, консервантами, усилителями вкуса и модифицированными крахмалами – это сигнал: не потому что эти вещества токсичны по отдельности, а потому что они выдают продукт, намеренно созданный так, чтобы его было легче переесть и труднее регулировать биологически.

Ультраобработанные продукты обходят нормальные механизмы насыщения: они мягче, быстрее поглощаются, менее сытны при равной калорийности и рассчитаны на то, чтобы есть их не задумываясь. Это не слабость характера – это предсказуемая биологическая реакция на промышленный дизайн еды. Крупные пищевые корпорации думают о прибыли, а не о вашем здоровье. Убрать эти продукты из рациона не значит считать калории: это значит убрать сами стимулы, провоцирующие переедание. Поэтому умение готовить – не бытовое хобби, а метаболический навык. Когда вы готовите сами, вы контролируете состав, структуру порции, содержание белка и клетчатки, темп еды. Люди, регулярно готовящие дома, питаются так, как того требует наша физиология, – изо дня в день, без всякой опоры на силу воли. Пожалуй, это один из самых действенных вкладов в долгую и здоровую жизнь, который только можно в себе развить.

Когда с качеством пищи всё наладилось, переходите к макронутриентам. Начните с белка: он насыщает сильнее всего, обладает наибольшим термическим эффектом (требует больше энергии на переваривание) и сохраняет мышечную массу при похудении – а значит, защищает скорость обмена веществ. Дополните рацион богатыми клетчаткой цельными продуктами: они замедляют пищеварение, стабилизируют уровень сахара в крови и дольше сохраняют чувство сытости. Ешьте в режимах, снижающих инсулиновую нагрузку: более длинные паузы между приёмами пищи, отказ от постоянных перекусов, при желании – интервальное питание. Эти стратегии работают не потому, что ломают биологию организма, а потому что следуют ей.

И не стоит недооценивать сон, стресс и циркадные ритмы. Плохой сон нарушает гормоны голода, усиливает тягу к высококалорийной еде и снижает чувствительность к инсулину. Хронический стресс повышает кортизол – он стимулирует отложение жира, особенно в области живота. Поздний ужин, когда организм уже перешёл в ночной режим и не ждёт пищи, сбивает метаболическую регуляцию. Всё это – реальные рычаги, влияющие на то, как организм распоряжается энергией. Калории, конечно, по-прежнему важны: длительный энергетический избыток приводит к набору веса. Но калории – это итог более глубоких биологических процессов, а не тот рычаг, за который стоит тянуть в первую очередь.

Модель «калории вошли – калории вышли» не ошибочна – она неполна. Она точно описывает термодинамику, но игнорирует гормональные, метаболические и поведенческие реалии современного человека. Ожирение – не провал арифметики и не слабость воли; это биологический ответ на конфликт между нашей эволюцией и современной средой: древняя физиология столкнулась с дешёвой, гиперпривлекательной, энергетически плотной едой, доступной круглосуточно. Ситуация ненормальная – и решение состоит не в том, чтобы стыдить людей за то, что они едят слишком много, а в том, чтобы понять, что породило эту проблему, и разбираться с ней осознанно.

Хочется верить, что когда-нибудь всему этому будут учить в медицинских вузах.

Витуберши возрождают старые хиты

Витубинг - вид стриминга, при котором стример не показывает свою реальную внешность, однако использует вэб-камеру для управления анимированным аватаром. Аватар может быть как минималистичным (например, захватывать только открытие-закрытие рта и глаз), так и с трекингом всего тела, как motion capture в кинематографе. Впрочем, в этом посте не будет примеров того, как это выглядит - музыкальные клипы у них обычно нарисованы художниками-аниматорами по мотивам внешности аватара.

Korone Ch. 戌神ころね - GOOD BYE 夏男

Короне – звезда второго поколения витуберш японского агентства Hololive – Hololive Gamers. Все члены этого поколения (Ookami Mio, Shirakami Fubuki, Nekomata Okayu и Inugami Korone) ещё активны и продолжают работать на Hololive. Мне лично Короне больше всего запомнилась её увлечением ретро-консолями – она часто стримит геймплей ретро-игр на старых приставках. Однако она весьма разносторонняя личность.

Порадовал усиленный бас в её версии - в оригинале жанр формально определён как японский поп, критики же считают, что это помесь спид-метала и евробита. Однако выведение басового арпеджио на передний план превратило эту песню в какое-нибудь хай-энерджи из 80-х.

Так звучал оригинальный трек в исполнении Аманю Матсуры 松浦亜弥. Вышел 4 июня 2003 года.

FROGGYLOCH - Crazy

Канадская витуберша Фрогги, хотя известна уже давно (сначала как художница аватаров, а с 2021 года – непосредственно как витуберша), начала брать уроки вокала и записывать каверы лишь в прошлом году. Однако не зря её потянуло на музыку, ибо у неё есть то, чего не хватает многим современным артистам – уникальный сильный голос.

Помимо творчества, она известна как аутистка со справкой. Причём аутизм заподозрили только её зрители, когда она уже стала популярной, и отправили её обследоваться. Это ж насколько она была никому не нужна, что её явно ненормальное поведение не заметили ни родственники ни школа? Также подозревается довольно тяжёлый СДВГ. Выражается в неспособности концентрироваться на задаче более нескольких секунд, перемежающейся с полностью противоположным состоянием - гиперфокусом (полный игнор внешних раздражителей; тогда заткнуть её или отвлечь от выполнения задачи можно только силой). Возможно, из-за этого у неё не сформировались базовые школьные знания, и она не помнит, чтобы её классу это вообще преподавали. Например, она постоянно ошибается в простой арифметике, имеет неправильное представление о географии североамериканского континента (называет территории, занимаемые Канадой, США и Мексикой Северной, Центральной и Южной Америкой соответственно), не имеет представления о Южной Америке (думает, что Аргентина находятся рядом с Арменией, но не факт, что понимает, где находится Армения), и т.п. Как справедливо отметил её друг и коллега – витубер PapaMutt, хрен бы она выжила, если бы не нашла себя в стриминге.

Оригинальная песня была записана Gnarls Barkley для альбома St. Elsewhere в 2006 году. Топ 1 в чартах Великобритании и Топ-2 в США.

И ещё раз Фрогги

FROGGYLOCH - Virtual Insanity

Мне этот стиль кажется знакомым: помимо вооруженного аутизма, Фрогги ещё и рекреационно употребляет мариванносодержащие продукты. А когда она сильно упорота, её рисовка деградирует до вот этого вот. Что забавно, в плане поведения трезвая и упоротая Фрогги не отличаются - её крыша уже приехала на конечную, дальше некуда.

Оригинал записан Jamiroquai 19 августа 1996 года. В своё время выиграл награду Video of the Year на MTV. У песни интересные депрессивные слова, довольно точно предсказывающие, как будет выглядеть мир в эпоху цифровизации - мир, в котором мы уже живём.

Обратно в японщину

Ironmouse - King

От лежачего инвалида из бедной пуэрто-риканской семьи до женщины №1 твича, самой популярной стримерши в мире. Тоже девушка с непростой историей, которая буквально выдернула себя за волосы из болота, аки Мюнгхаузен. В старшей школе у неё развился иммунодефицит, и она быстро сгорела до состояния овоща. Она жила в стерильном пузыре, ибо в отсутствие иммунитета её могли убить любые условно безопасные инфекции. Ей нужны были частые переливания плазмы, дорогостоящее оборудование типа кислорода, не менее дорогостоящие препараты, в том числе сильные обезболивающие, из-за которых существенная часть её жизни прошла в изменённом сознании. В какой-то степени всё это нужно ей до сих пор, ибо американская медицина - тоже не волшебники, иммунодефицит пока неизлечим. До сих пор можно поймать её стримящей под лекарствами.

До кучи, однажды она чуть не умерла, неудачно чихнув – лопнуло ребро и воткнулось в лёгкое. Она провела в больнице около полугода из-за этого, и ещё долго была не в состоянии петь (мечтала стать оперной певицей). Другая проблема с лёгкими (или следствие того ядерного чиха, не помню уже) – микробактериальная инфекция. В отсутствие иммунитета подавить патогены можно только медикаментозно, а у родителей денег оставалось впритык, поэтому не всегда лекарства получалось вовремя купить, и айронмаус задыхалась, постоянно балансируя на грани жизни и смерти,

Несмотря на недееспособность, она не хотела быть обузой и пыталась найти удалённую работу, попутно заведя аккаунт на Твиче, чтобы стримить для друзей (скрываясь под аватаром мышедевочки, которая и дала ей творческий псевдоним) и общаться с ними в чате. Так она стала одной из первых англоязычных витуберш. Со временем круг "друзей" начал разрастаться, ибо стримы были не приватные, и заглянуть на трансляцию могли все желающие. Многим понравились её личностные качества,, и они остались. Так она постепенно обрела аудиторию и начала зарабатывать - напрямую с выплат Твича и с пожертвований неравнодушных. Помню, переломным моментом в её стримерской карьере стал донат на 5000 долларов от одного из зрителей, когда он увидел у неё целевой сбор на специальную кровать и просто покрыл всю сумму. Клип с этим моментом привлёк много людей. Знакомство с известным стримером и актёром озвучки Коннором Доугом (Уэлш по национальности, живёт в Японии) тоже сильно помогло, он стал проводить с ней много времени в компьютерных играх, тем самым разделяя с ней свою аудиторию и привлекая ещё больше неравнодушных. Затем её приняло в свои ряды витуберское агенство VShojo, которое до поры до времени было адекватным, но недавно схлопнулось - как раз из-за того, что CEO стырил деньги, привлечённые АйронМаус на благотворительность (500 миллионов долларов, вроде). Теперь она - инди-витуберша, всё ещё довольно популярная на Твиче.

Оригинал был записан Kanaria 2 августа 2020. Насколько я понимаю, Kanaria использует вокалоид для записи своих песен. Тем интереснее, что кавер на эту песню сделало много "живых" певцов.

Снимок, доказавший существование озер и морей на Титане

Перед вами — не Луна, закрывшая наше светило во время полного затмения. Этот слабый золотистый блик — отражение солнечного света от поверхности озера у северного полюса Титана, крупнейшего спутника Сатурна со средним диаметром 5 149,5 километра.

Снимок был получен космическим аппаратом NASA "Кассини" в 2009 году и стал одним из первых прямых визуальных подтверждений существования стабильных резервуаров жидкости на поверхности Титана.

Но это не вода.

Титан — единственное место в Солнечной системе, кроме Земли, где есть реки, озера и моря. Только состоят они не из воды, а из жидких углеводородов — прежде всего метана и этана. Средняя температура на поверхности спутника составляет около -180 °C, и в таких условиях вода превращается в лед, по прочности почти не уступающий горной породе, тогда как метан и этан ведут себя как привычные нам жидкости.

Важный блик

До запуска миссии "Кассини" ученые лишь предполагали, что на Титане могут существовать жидкие моря. Однако очень плотная атмосфера, примерно на 50% плотнее земной, полностью скрывает поверхность в видимом диапазоне и не позволяет увидеть, что происходит "внизу".

Первые серьезные основания для таких предположений появились уже в ходе миссии: радарная съемка "Кассини", проводившаяся с 2004 по 2008 год, выявила на поверхности Титана темные и очень гладкие области, похожие на водоемы. Но этих данных было недостаточно.

И вот в 2009 году, пролетая рядом с Титаном, "Кассини" зафиксировал завораживающий блик солнечного света. Такой эффект указывал на наличие очень гладкой поверхности, способной отзеркалить свет. В сочетании с радарными данными этот кадр стал фактическим подтверждением того, что на Титане существуют озера и моря.

Чужой, но знакомый мир

Титан во многом напоминает Землю. У него есть плотная атмосфера и облака, дожди, реки и каналы, озера и моря.

Фактически на Титане существует полноценный метановый цикл — аналог земного круговорота воды. Жидкость испаряется, образует облака, выпадает в виде осадков и снова скапливается в низинах. И все это — на расстоянии около 1,4 миллиарда километров от нас.

Но при этом Титан остается абсолютно чужим миром. Вместо воды там жидкие углеводороды, вместо привычной нам азотно-кислородной атмосферы — азотно-метановая, а вместо знакомой земной химии — экзотическая органика.

И несмотря на это, Титан считается одним из главных кандидатов на поиск необычных форм внеземной жизни. Если жизнь там и существует, то, скорее всего, она будет основана на иной химии и не будет похожа ни на что земное.

Кроме того, Титан дает ученым уникальную возможность понять, как могла выглядеть ранняя Земля до появления кислорода и современной биосферы.

И ученые непременно воспользуются этой возможностью: запуск миссии NASA Dragonfly к Титану намечен на июль 2028 года, а прибытие аппарата ожидается в конце 2034 года. Dragonfly — восьмироторный дрон, который будет перелетать с места на место, вести съемку, собирать данные и во время посадок анализировать состав поверхности и окружающей среды. Он станет нашим проводником в этот далекий и необычный мир.

Группа Звери 25 лет

Внезапное.

Так уж получилось, что волею судеб мой сын стал фанатом группы «Звери». Важно отметить, что сыну моему на сегодняшний день 5 лет. А фанатеть он начал года полтора назад.

Это случилось само по себе, услышал случайно кусочек песни, спросил: «А это что было?», объяснили, рассказали. А он в ответ: «А ну покежь, чё там ещё есть». Ну и вот к чему это я?

Были позавчера с @Salivel и сыном в СКА Арене на концерте, посвящённом 25-летию группы. И я ни о чём не жалею)

В самом начала творчества этих ребят (напомню, это были 2001-2002 годы, когда они стали прям популярны) я был уже матёрым металлистом, учился в десятом классе и точно знал, что такое тяжёлая музыка и как она должна звучать. Считал я зверей жуткой попсой и смеялся над теми, кто называл их рок-группой.

И тут сын просто включает Я.музыку и чем дальше в лес тем в менее популярные треки начинает зарываться. А я сижу рядом и охереваю...

Если вдруг кто-то как и я всё ещё считает «Зверей» безвкусной попсой из 2000-ых, то напомню, как сейчас выглядит и звучит поп-концерт.

На концерте, если верить ТГ каналу группы было порядка 17500 зрителей.

Так вот, к чему вообще весь этот пост?

Да я просто хотел бы внести чуть больше справедливости по отношению к этой группе. Если среди вас есть те, кто как и я некогда, думает, что Звери – это попса, недостойная внимания, то я бы настоятельно порекомендовал вам пересмотреть свой взгляд на их творчество.

Это взрослая, серьёзная интеллектуальная музыка. Ребята клали хер на жанровость и просто играют то, что им нравится. И, что лично меня, как музыканта со стажем, очень радует, делают они это крайне профессионально.

К сожалению не записывал полноценно видео с концерта, так как наслаждался зрелищем. Но вот вам кусочек закрывающей концерт песни.

Особенно меня радует ритм-секция. Басила с Барабатором прям вкусные вещи умеют делать.

P.S. Весь концерт переживал за клавишника, он какой-то грустный был на первых песнях... А потом его режиссёр трансляции вообще перестал на экран выводить.

Надеюсь, у него всё хорошо. Играет он тоже круто.

---

Всем хорошей музыки!

Глава четвёртая. В которой бюрократия оказывается лабиринтом, а логика — нитью Ариадны

Департамент Временных Дел располагался в здании, которое выглядело так, словно его строили несколько архитекторов, каждый из которых ненавидел работу предыдущего. Первый этаж был классическим викторианским — красный кирпич, арочные окна, чугунные решётки. Второй этаж внезапно становился в русском стиле — деревянным, с резными наличниками. Третий этаж и вовсе был модернистским бетонным кошмаром с окнами-щелями. А крыша... крыша была японской пагодой.

— Здание перестраивали каждый день недели, — пояснил Элиас, сверяясь с блокнотом. — По вторникам добавляли башню. Теперь башни нет. Мы даже не помним, как она выглядела.

Я обошёл здание по периметру. Действительно, с восточной стороны зиял шов — широкий, как дверной проём, уходящий вверх на два этажа. Словно гигантским ножом вырезали кусок строения.

Мы поднялись по ступеням — они скрипели под лапами, хотя казались каменными — и толкнули тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, чернилами и отчаянием.

Вестибюль представлял собой высокий зал с потолком, теряющимся где-то в полумраке. Вдоль стен тянулись ряды окошек, за каждым сидел чиновник. Некоторые были людьми, некоторые — антропоморфными животными. Я заметил барсука в пенсне, кролика с усталым выражением морды и что-то, напоминающее ехидну в жилетке.

Перед каждым окошком выстроилась очередь. Длинная. Неподвижная.

Я подошёл ближе и понял почему: люди в очереди стояли застывшие. Не двигались. Не дышали. Просто стояли, уставившись в пространство.

— Они ждут, — тихо сказал Элиас. — Ждут, когда их вызовут. Некоторые стоят так уже недели.

— И никто не пытался их разбудить?

— Они не спят. Они... ждут. Правила Департамента. «Каждый проситель должен дождаться своей очереди». А очередь не движется, пока не будет обработана предыдущая форма. А предыдущая форма не может быть обработана, пока не будет заполнена следующая.

Классический бюрократический парадокс. Я почувствовал, как мой хвост начинает дёргаться от раздражения.

— Значит, нам нужно обойти систему, — пробормотал я.

Я огляделся. В дальнем конце зала висела табличка: «СПРАВОЧНОЕ БЮРО». За конторкой сидела пожилая сова — не антропоморфная, а самая обычная, только размером с добрую собаку. На голове у неё сидела крошечная шляпка с вуалью, а на клюве держались очки на цепочке.

Я направился к ней, лавируя между застывшими просителями.

— Добрый день, — я поклонился с изяществом. — Мне требуется форма 47-Б для доступа к архивам.

Сова посмотрела на меня немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернула голову на сто восемьдесят градусов и достала из ящика стопку бумаг толщиной с мою лапу.

— Форррма 47-Б, — прогудела она голосом, похожим на скрип старых половиц. — Тррребует заполнения форррмы 46-А. Форррма 46-А тррребует...

— ...заполнения формы 45-Г, которая требует формы 44-В, и так далее, — я закончил за неё. — Позвольте угадать: замкнутый круг?

— Не кррруг. Спиррраль. Вниз, — сова развернула голову обратно. — Всего семьдесят тррри форрмы. Срррок заполнения — от тррёх месяцев до бесконечности.

Я глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом достал из кармана зефирку и положил на конторку.

Сова уставилась на зефирку. Зрачки расширились.

— Это... это же... — она сглотнула, что выглядело странно у существа с клювом. — Откуда?

— Из мира, где вторники ещё существуют, — я придвинул зефирку ближе. — И я готов поделиться. В обмен на... скажем так, творческий подход к правилам.

Сова посмотрела налево. Посмотрела направо. Наклонилась ближе:

— Слушайте внимательно. Форррма 47-Б тррребует доказательства события. Но если события не было, то и доказательств нет. Это паррадокс.

— Знаю.

— Но, — она понизила голос до шёпота, — если вы докажете, что события НЕ было, то докажете, что оно было стёрррто. А стёрртое событие — это тоже событие.

Я моргнул. Потом ещё раз. Логика была настолько кривая, что почти замкнулась обратно в круг и стала правильной.

— Гениально, — я усмехнулся. — Если где-то нет кого-то, значит кто-то где-то есть, только где же этот кто-то и куда он мог залезть? В лучших традициях профессора Чарльза Лютвиджа Доджсона.

— Именно, — сова схватила зефирку когтистой лапой и спрятала под крыло. — Идите в арррхив. Втоооорой коррридор налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которррой нет. Ищите то, чего не должно быть. Это и будет доказательством.

— Лестница, которой нет?

— Она исчезла во вторррник. Но её отсутствие всё ещё можно использовать. Идите туда, где должна быть лестница. И спуститесь по пустоте.

Я хотел уточнить, но сова уже отвернулась и начала что-то записывать в огромный гроссбух.

Элиас, который всё это время стоял рядом и судорожно писал в блокноте, посмотрел на меня:

— Мы правда пойдём вниз по лестнице, которой нет?

— Ты живёшь в мире, где вторники исчезают, а кошки говорят цитатами, — я поправил плащ. — Лестница, которой нет, — это меньшее из безумств, что я видел в вашем мире.

Мы двинулись по коридорам Департамента. Второй коридор налево привёл нас в галерею, увешанную портретами бывших директоров. Некоторые портреты были пусты — рамы висели, а внутри лишь белое полотно. «Директор 1887-1889, вторник», гласила табличка под одной из пустых рам.

Направо — и мы оказались в узком проходе, где стены были сплошь заставлены картотечными шкафами. Ящики выдвигались и задвигались сами по себе, производя мерный металлический лязг, а вылетающие и залетающие в другие ящики документы создавали шелест, словно тысяча бабочек.

В конце прохода был... провал. Просто дыра в полу, размером с люк. Воздух над ней мерцал, как над раскалённым асфальтом.

— Лестница, которой нет, — пробормотал я. — Что ж, посмотрим.

Я протянул лапу к краю провала. Коснулся воздуха. Он был... твёрдым. Холодным. Словно ступенька из идеально прозрачного льда.

— Ты видишь это? — спросил я Элиаса.

— Нет, — честно ответил часовщик. — Но я верю, что ты видишь.

Иногда вера важнее зрения.

Я ступил в пустоту.

И моя лапа коснулась чего-то твёрдого. Невидимой ступеньки. Я перенёс вес — держит. Начал спускаться, шаг за шагом, в темноту, нащупывая каждую ступень.

Элиас последовал за мной, одной рукой держась за стену, другой держа блокнот.

Спуск был долгим. Воздух становился холоднее. Запах корицы и пепла усиливался. Где-то внизу мерцал тусклый свет.

Наконец мои лапы коснулись каменного пола. Мы оказались в подвале — нет, не в подвале. В архиве.

Стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие во тьму. На полках — папки, коробки, свитки, книги. Всё покрыто пылью, которая, казалось, была здесь с начала времён.

Но главное — швы. Здесь их было множество. Тонкие трещины в воздухе между стеллажами, словно кто-то вырезал куски пространства.

— Здесь хранятся записи обо всём, что случилось в городе, — прошептал Элиас. — И обо всём, чего не случилось. Департамент педантичен.

Я достал карту, которую дала мне мадам Цитата. В тусклом свете архивных ламп я разглядел метку — красный ключ в центре города.

— Нам нужны записи за 13 марта, — я двинулся вдоль стеллажей, читая таблички. «Январь. Февраль. Март...»

Стеллаж с надписью «МАРТ» был... странным. Половина его отсутствовала. Просто пустота, из которой торчали обрывки полок. Я подошёл ближе.

Папки были пронумерованы по дням: 1 марта, 2 марта, 3 марта... 12 марта, 14 марта, 15 марта...

13 марта не было.

Точнее, место для 13 марта было — пустой промежуток между папками, помеченный швом. Но когда я попытался туда заглянуть, увидел только пустоту.

— То, чего не должно быть, — пробормотал я. — Отсутствие — это тоже доказательство.

Я вытащил блокнот и начал записывать:

13 марта — папка отсутствует. Не утеряна, не изъята — стёрта. В промежутке между 12 и 14 марта обнаружен шов. Первое исчезновение началось именно с записей об этом дне.

— Что-то произошло 13 марта, — я посмотрел на Элиаса. — Что-то настолько важное, что Коллекционер начал именно с этого. Не со зданий, не с улиц, а с записей о дне.

— Но как узнать, что именно? — Элиас листал свой блокнот. — Если записей нет?

Я задумался. Если Коллекционер крадёт воспоминания, но мадам Цитата помнит, потому что состоит из чужих слов... Значит, нужно искать не факты, а их отражения. Цитаты. Упоминания. Косвенные свидетельства.

— Нам нужны газеты, — сказал я. — Газеты за 14 марта. Они должны были упомянуть что-то, произошедшее накануне.

Мы нашли стеллаж с периодикой. «Городской Вестник», «Хроника Между-Часами», «Время и События»... Я вытащил подшивку за 14 марта и развернул хрупкую бумагу.

Первая полоса была... пустой. Точнее, не совсем пустой. Там был заголовок: «ВЧЕРА...», за которым следовала пустота. Статья была вырезана. Нет — стёрта. Буквы исчезли прямо со страницы, оставив только призрачные отпечатки.

Но на третьей полосе, в разделе светской хроники, я нашёл кое-что:

«...и мистер Элиас Темпус, главный часовщик города, вчера...»

Дальше текст обрывался.

Я медленно повернулся к Элиасу.

— Мистер Элиас, — я говорил очень осторожно, — что вы делали 13 марта?

Часовщик нахмурился. Открыл блокнот. Перелистал страницы.

— Я... я не знаю, — он побледнел. — У меня нет записей за этот день. Я всегда записываю. Всегда. Но 13 марта... пусто. Целая страница вырвана.

— Вы главный часовщик города, — я говорил медленно, складывая картину. — 13 марта вы что-то сделали. Что-то, связанное со временем. И после этого начались исчезновения.

— Но я не помню! — Элиас схватился за голову. — Я ничего не помню! Как будто этого дня вообще не было!

Потому что его и не было. Коллекционер стёр его первым. Чтобы никто не узнал, что именно случилось.

Я достал из кармана зефирку — предпоследнюю — и протянул Элиасу:

— Держите. Не ешьте. Просто держите. Зефир помогает помнить.

Элиас взял зефирку дрожащими руками. Зажмурился. Губы шевелились, словно он пытался что-то вспомнить...

И вдруг его глаза распахнулись:

— Часы! — выдохнул он. — Городские часы! 13 марта в 13:00 я должен был... я должен был завести главные часы города. Те, что на Центральной башне. Они отмеряют дни недели. Без них... без них вторники перестают существовать!

Вот оно.

Город Между-Часами был местом, где время материально. Где дни недели были не абстракцией, а механизмом. И часовщик должен был заводить этот механизм.

Но 13 марта что-то пошло не так.

— Где эта башня? — я схватил Элиаса за плечи. — Где Центральная башня?

— Она... — Элиас посмотрел на меня с ужасом. — Она исчезла. Во второй вторник. Я думал, я забыл, где она стояла, но нет... её просто больше нет.

Коллекционер украл башню. А с ней — саму возможность вторников.

Но если он украл её... значит, она где-то хранится. В его коллекции. В Библиотеке Несуществующих.

— Нам нужно вытаскивать Морриган, — я развернулся к выходу. — Немедленно. Если башня в Библиотеке Несуществующих, нам нужна её помощь, чтобы найти вход.

Мы поднялись по невидимой лестнице — на этот раз быстрее, потому что страх — отличный мотиватор. Выбрались из Департамента, миновали застывшие очереди, вырвались на улицу.

Кафе Незаконченных Разговоров висело на том же месте, зловещее и молчаливое.

Я достал последнюю зефирку. Посмотрел на неё. Потом на дверь кафе.

— Если зефир — это якорь памяти, — пробормотал я, — то, возможно, он может вытащить её из петли.

Дверь открылась легко. Внутри всё было так же — застывшие посетители, тишина, Морриган за столиком у невозможного окна.

Я подошёл. Положил зефирку на стол перед ней.

— Морриган, — я говорил тихо, — я знаю, ты не можешь ответить. Но ты можешь вспомнить. Вспомни запах зефира. Вспомни вкус сахара. Вспомни, зачем ты позвала меня. Вспомни, что ты жива, и время ещё течёт, даже если оно застыло.

Зефирка начала светиться. Слабо, розовым светом.

Морриган моргнула.

Это было крошечное движение — только веки дрогнули. Но это было движение.

— Вспомни, — я придвинул зефирку ближе, — что есть среда, четверг, пятница. Что завтра будет завтра. Что время — это река, а не стоячее болото.

Розовый свет усилился. Морриган вздохнула. Полной грудью, впервые за неизвестно сколько времени.

— Рыжий... идиот, — прохрипела она, и это были самые прекрасные слова, которые я слышал за весь день.

Время в кафе вздрогнуло. Посетители начали медленно, очень медленно двигаться. Завершать свои незаконченные жесты. Договаривать оборванные фразы.

Я протянул Морриган лапу. Она схватилась за неё, как утопающий за соломинку, и я вытащил её из-за столика.

Мы выбежали из кафе секунды до того, как дверь захлопнулась. Снаружи Элиас подхватил Морриган с другой стороны.

Сова тяжело дышала, перья были взъерошены, но глаза... глаза горели яростью.

— Коллекционер, — прохрипела она. — Этот... ворюга... запер меня на две недели... в один... проклятый... момент...

— Я знаю, — я помог ей дойти до скамейки у фонарного столба. — Отдышись. И расскажи мне всё, что знаешь. Потому что мы идём в его Библиотеку. И мы вернём вторники.

Морриган посмотрела на меня. Усмехнулась той самой ехидной улыбкой, которую я помнил:

— Значит, ты всё-таки пришёл. Я знала, что зефир сработает.

— Ты манипулятивная птица.

— Ты только сейчас это понял?

Несмотря на всё — на исчезающие дни, на Коллекционера, на безумие этого мира — я рассмеялся.

Морриган была свободна. У нас была карта. Мы знали, что искать.

Оставалось только одно: найти вход в Библиотеку Несуществующих Книг и украсть обратно украденное время.

Насколько сложно это может быть?

(Очень сложно, подсказывал мне опыт. Невероятно сложно.)

С днём дней