Торговка галантерейного ряда звалась Нинель Фёдоровна и была женщиной монументальной — занимала пространство основательно. За прилавком она сидела как на троне, и вид у неё был как у человека, которого жизнь удивить уже не может.
До сегодняшнего дня.
Бульонов подошёл к прилавку, огляделся и сразу увидел то, что искал — большое эмалированное ведро, стоявшее за прилавком у ног торговки. Из ведра флегматично торчал плавник.
— День добрый, — сказал он.
— И вам не хворать, товарищ офицер, — ответила Нинель Фёдоровна вежливо, но показывая, что нервы ей дороже.
— Красивая рыба, — сказал Бульонов, кивнув на ведро.
Торговка не ответила. Только посмотрела — быстро, почти незаметно — на ведро и обратно на полковника.
— Живая? — спросил он.
— Декоративная, — сказала она после паузы. — Для аквариума.
— Понятно. — Бульонов оглядел её фартук — мокрый по нижнему краю, с характерными пятнами. — А пахнет от вас, Нинель Фёдоровна, не галантереей.
Женщина нахмурилась.
— Это что за намёки?
— Никаких намёков. — Бульонов присел на корточки — медленно, чуть ли не со скрипом, от чего Варвара сделала инстинктивное движение помочь, но сдержалась — и заглянул в ведро. На него снизу вверх смотрела крупная черная рыба, явно не очень довольная тем, как она здесь оказалась. — Это молодой осётр?
— Это моя рыба. Для аквариума.
— Осётр в аквариуме — это смело, — сказал Бульонов, поднимаясь. — Обычно их держат в рыбном ряду на продажу. Как вон там, за поворотом. В больших аквариумах.
Нинель Фёдоровна молчала.
— В суматохе оцепления у аквариума, вероятно, никого не было, — продолжал Бульонов спокойно. — А рыба дорогая, говорят вкусная. Вы явно давно хотели попробовать, а тут и случай удобный. Только не рассчитали, что осётр — рыба крупная, живая и сильная. Пока несли, он сопротивлялся та, что пришлось запах рыбы отбивать.
Он кивнул на флакон одеколона, который был спрятан под пакетом в мусорке, стоявшей под прилавком.
— А потом вы быстро ходили в хозяйственный ряд за ведром, чтобы рыбу живой и свежей донести до дома.
Нинель Фёдоровна смотрела на него исподлобья. Потом — с неожиданным достоинством — сказала:
— Ладно, признаю, бес попутал. Забирайте свою рыбу и не мешайте мне работать.
— Ну, не все так просто, — сказал Бульонов без иронии. — Варвара Сергеевна составит протокол.
Варвара уже достала блокнот. Торговка тяжело вздохнула и сложила руки на коленях.
Рыба в ведре флегматично шевельнула хвостом.
* * *
Игорь нашёл их там же — пришёл с пакетом, дожёвывая на ходу пирожок, и сходу начал докладывать.
— Полковник, я всё записал. Значит, так. — Он раскрыл блокнот и начал читать. — У цветочного ряда стоят двое мужчин, оба нервничают, но у одного корзина с цветами и он явно продавец, это не то. У кассы застрял старик с тележкой, ругается, что его не выпускают, у него лекарства дома, это тоже не то. У молочного ряда женщина в синем пальто дважды прошла мимо одного и того же места, но она, кажется, просто потеряла кошелёк. Возле выхода на Садовую стоит мужчина, уже давно стоит, ещё когда я шёл за пирожками — стоял, и когда возвращался — всё ещё стоял.
Он поднял глаза от блокнота.
— Серое пальто, плотный, среднего роста. Бритый — без бороды. На щеке пластырь. Стоит давно, щеки красные от мороза.
Бульонов взял пирожок из пакета.
— Пластырь на щеке, говорите?
— Да. Небольшой.
— Игорь. — Бульонов откусил, прожевал, наслаждаясь вкусом. — Если человек несколько дней носил густую рыжую бороду, а потом сбрил её быстро — что остаётся на коже?
Игорь моргнул. Потом медленно заговорил, задумавшись.
— Раздражение, — сказал он. — Красные щёки. И если порезался при спешке — пластырь.
— Именно.
— Это... — Игорь посмотрел на блокнот, потом на полковника, потом снова на блокнот. — Это же он?
— Это он.
Игорь выпрямился с таким видом, будто только что защитил диссертацию. Варвара беззвучно улыбнулась, стоя за спиной стажера.
— Пирожки отдайте, — сказал Бульонов.
— Ах, да! — Игорь протянул пакет. — Там три с мясом, два вам, как просили, два Варваре. И с капустой один, это мой был, но я уже...
— Вижу, — сказал Бульонов, беря пирожок и отдавая оставшиеся племяннице. — Идём.
* * *
Гайдук стоял у выхода на Садовую — там, где Игорь его видел. Серое пальто, пластырь на красной щеке. Без бороды он выглядел моложе и растеряннее, чем на ориентировке — что, впрочем, не помогло ему.
Он увидел их раньше, чем они подошли.
— Стоять, полиция! — сказала Варвара.
Гайдук не растерялся.
Он рванул влево — через цветочный ряд, между прилавками, где рядами стояли горшки с цветами и можно было петлять. Бульонов неспешно двинулся следом, оставив процесс поимки на молодых.
Варвара решила действовать иначе.
Она не побежала. Она шагнула к ближайшему прилавку, взяла табуретку, согнав с нее торговца, и бросила её точно под ноги Гайдуку.
Гайдук споткнулся, взмахнул руками и рухнул между горшками с хризантемами — громко, опрокинув вазы, пролив воду и подняв облако лепестков.
Игорь быстро бросился к нему и навалился всем весом, не давая встать.
— Сижу! — крикнул он на весь ряд. — Точнее, вы арестованы!
Варвара подошла, застегнула наручники на руках, которые вывернул Гайдуку стажер и выпрямилась.
Бульонов подошёл последним, прожёвывая пирожок.
Посмотрел на Гайдука. На лепестки хризантем в его волосах. На Игоря, который никак не мог отдышаться, но не вставал.
— Попался, голубчик, — сказал полковник без особого торжества. — Хорошая идея, но свежее бритье тебя и выдало.
Гайдук смотрел в потолок и молчал.
Торговка хризантем смотрела на горшки, потом на Варвару, потом снова на горшки.
На улице Игорь пристроился рядом с Бульоновым и некоторое время шёл молча. Потом не выдержал.
— Полковник, а вы сразу поняли, что запах одеколона — это торговка?
— Не сразу, — сказал Бульонов. — У прилавка с ведрами, когда понял, что запах дальше не идет.
— А пластырь, вы же сразу догадались?
Бульонов посмотрел на него.
— Игорь, ты тоже догадался.
— Ну, вы меня навели.
— Игорь. — Полковник остановился у трамвайной остановки. — Наводят того, кто не может идти сам. Я задал вопрос — вы сразу ответили. У вас мало опыта, но вы внимательны и умны. Не всякий поймет, к чему я задал тот вопрос.
Игорь обдумывал это некоторое время.
— Значит, я могу написать в рапорте, что...
— В рапорте пишут факты, — сказал Бульонов. — Что заметили подозреваемого. Что сообщили детали. Как задержали. Остальное начальству не интересно.
Игорь кивнул — медленно, с видом человека, который уже формулирует первый абзац.
Варвара поравнялась с ними, убирая телефон.
— Машина будет через пять минут.
— Хорошо, — сказал Бульонов.
— Пирожок был вкусный?
— Да, мясо свежее, тесто нежное.
— Это потому, что я брал в той палатке, которую посоветовал один из продавцов, — немедленно сообщил Игорь. — Там хозяйка сама лепит, я спросил, она сказала, что с шести утра, и мясо прокручивает сама, а не покупной фарш…
Подошёл трамвай.
На улице пахло ноябрём, хризантемами и рыбой — последнее, вероятно, от Нинель Фёдоровны, которую как раз провожал участковый через площадь. Осётр в ведре покачивался в такт её шагам.
Красивая была рыба. Жалко, конечно.
* * *
Из архива дел полковника А. Бульонова. Пётр Гайдук задержан, этапирован по назначению. Нинель Фёдоровна Крюкова получила административный штраф. Осётр возвращён в аквариум рыбного ряда и, по имеющимся сведениям, был выкуплен аквариумистом любителем. Игорь Хиронович Варченко написал рапорт на четырёх страницах, из которых по делу — полторы. Варвара Бульонова потом долго отчитывала его, но рапорт оставила без изменений. Торговка хризантем получила компенсацию. Полковник потом часто заходил на рынок — покупать пирожки.
Оптимизация? У нас выдают раз в месяц перчатки для рук! Не шутка. Защитная полу маска для глаз выдаётся раз в год! ( А то жирно будет нам)
Также уже который месяц , вместо масла для цепей бензопилы, льем масло отработку от коллег. Ибо нету у нас столько отработки , а уже использовали 2-3 канистры 4х литровые .
Сегодня был случай. Утром , а у нас токо утром узнаем план действий. При этом меняется все через 20-40 минут после разговора, что не понимаем как "они" планируют нам день. Так вот узнаю, что будет автовышка с рублевка33. Собрался из того что есть , и отправился в Н место опиливать на высоте. Смотрю что дали , а дали пяти точный ремень , который на *уй не нужен на люльке! Он ещё без веревки и карабина фиксирующего к люльке. Один мне высказался, что мол он покупает и я куплю . Спокойно показываю фигу в стекло машины, и высказываюсь " за свои деньги я покупать не буду". Он замолчал потом. Наверно снова " донесли" на меня 🤣. Там 90-98% стукачей... Ага то ещё болото.
Подзабыл. Перед отъездом высказался , что они ни х*я планировать не умеют, а я вынужден подстраиваться под это. Такая тишина была, что наверно это донесут слово в слово 😂.
( Самое опасное, что у меня нету допуска на вышку машины! Они денег жалеют на учебу меня. Там много жадности и тупорылости, это если кто не знает. )
Фотографии не делал, да и не нужны мне они на вышке машины. Суеверия такие у меня... Спилил в одном месте дерево с разветвлениями. Потом через чуть на второе дерево. Бензопилы тяжёлые к сожалению и шины не длинные. Приходилось спиливать дерево за 2 захода, потому что дерево большое и шина короткая. Другое нам не купят, потому что денег нету ( Там на все нету денег.)... Даже паршивые наушники противошумные не могут купить. Жадные твари!
Хорошо хоть цепи бензопил были точены! Да у нам не чем их точить. Бывают дают из другой фирмы заточку цепей, но это не всегда бывает. Жадные же твари!
____ Мне нужен совет. Заболеть собираюсь гриппом или чем лучше на 2 недели? Потом дотянуть до отпуска и размышлять куда податься.
В этом мире бесчисленное множество крайне нестандартных и даже безумных гипотез, но одна из наиболее масштабных заслуживает особого внимания. Согласно идее, которая будет обсуждаться в статье, наша Вселенная может находиться внутри черной дыры. Не где-то рядом с ней, не на ее краю, а именно внутри — как отдельное пространство-время, родившееся по ту сторону горизонта событий.
Почему же я придаю этой концепции такое внимание? Потому что в современной теоретической физике эта гипотеза — далеко не просто вольный полет фантазии с жонглированием околонаучной терминологией. Эта гипотеза успела обзавестись несколькими весомыми аргументами, вынуждающими астрофизиков снова и снова к ней возвращаться.
Главное здесь — не представлять черную дыру как гигантскую яму. Согласно общей теории относительности, черная дыра — это область пространства-времени, из которой ничто не может выбраться наружу. Для внешнего наблюдателя точкой невозврата является горизонт событий. Но что происходит "внутри" черной дыры, за горизонтом событий, — вопрос гораздо более сложный.
В классической картине мироустройства все, что падает в черную дыру, необратимо устремляется к сингулярности — состоянию, где плотность и кривизна пространства-времени становятся бесконечными. И тут важно уточнить, что в физике сингулярность — не реальное нечто, а по факту предел применимости наших теорий. Другими словами, сингулярность — не реальная точка с бесконечной массой и плотностью, а место, где наша математика просто перестает работать.
И вот здесь появляется первый сильный аргумент в пользу идеи, озвученной в начале.
Космологическая сингулярность — это гипотетическое начальное состояние Вселенной при классической экстраполяции ее расширения назад, к моменту Большого взрыва. А значит, то, что для внешнего наблюдателя выглядело бы как коллапс в черную дыру, внутри могло бы приводить не к окончательному уничтожению материи, а к зарождению и стремительному расширению нового пространства.
То есть черная дыра в такой модели оказывается не просто "пожирателем вещества", а возможной областью, где коллапс материи переходит в рождение новой Вселенной.
И вот тут появляется второй аргумент, основанный на теории Эйнштейна — Картана. В отличие от общей теории относительности, она допускает не только кривизну пространства-времени, связанную с массой и энергией, но и его кручение — торсию. Источником такой торсии выступает спин материи, то есть внутренний угловой момент частиц. В условиях экстремальной плотности, недостижимых ни в каких лабораториях, может проявляться эффект отталкивания, который не дает материи сжаться в точку. Вместо этого возникает отскок: коллапс останавливается, а затем начинается расширение.
Ну, вы понимаете, да?
Рождается черная дыра, жадно поглощает материю, которая внутри нее сжимается до некого предела, а после не исчезает в "невозможной бесконечности", а переходит в фазу расширения. И это уже подозрительно напоминает то, что мы называем рождением и эволюцией Вселенной.
Третий аргумент связан с горизонтом событий. Если наша Вселенная действительно зародилась внутри черной дыры, то "родительская" область для нас недоступна, какими бы совершенными инструментами мы ни обзавелись. Потому что ничто не может покинуть черную дыру и передать информацию наружу.
И это хорошо перекликается с природой космологического горизонта. Если взять нас за центр наблюдаемой области Вселенной, то ее диаметр будет составлять около 93 миллиардов световых лет. Все, что находится дальше, принципиально недоступно для прямых наблюдений в силу непрекращающегося расширения Вселенной и ограниченности скорости света.
То есть гипотеза не требует, чтобы наши наблюдения в какой-то момент увидели стенки черной дыры. Для жителей такой Вселенной все выглядело бы как расширяющееся пространство-время, границы которого невозможно ни нащупать, ни увидеть.
Четвертый аргумент — направление времени. Миновав горизонт событий черной дыры, движение возможно только в одну сторону. То есть нельзя попасть в черную дыру, а после развернуться и начать двигаться назад. Это создает естественную асимметрию: прошлое и будущее перестают быть равноправными направлениями.
Наша Вселенная тоже имеет стрелу времени. Мы помним прошлое, но не помним будущее. Энтропия растет. События разворачиваются в одном направлении. И никто не может просто взять и вернуться в прошлое, потому что оно недоступно нам на физическом уровне.
Пятый аргумент связан с вращением черных дыр. Это доказанный факт. А как дела обстоят с объектами в нашей Вселенной? Да в ней вообще все и всегда вращается! Вещество падает в черные дыры с угловым моментом. А значит, у черной дыры есть ось вращения. Если новая Вселенная рождается внутри вращающейся черной дыры, она должна унаследовать некую "память" об этой оси. Тогда в устройстве космоса должно было бы существовать некое слабое выделенное направление.
Именно поэтому столько шума вызвали данные космического телескопа NASA "Джеймс Уэбб". В рамках глубокого обзора JADES было обнаружено, что галактик, вращающихся в одном направлении относительно Млечного Пути, оказалось заметно больше, чем в другом.
Конечно, все это можно объяснять крупномасштабной асимметрией. Но с другой стороны, это согласуется и с рождением Вселенной внутри вращающейся черной дыры.
Шестой аргумент — информационный. Черные дыры уже давно заставляют физиков думать о связи между гравитацией, квантовой механикой и информацией. С ними связаны идеи энтропии черных дыр и голографического принципа, согласно которому информация о трехмерной области может быть "записана" на ее двумерной границе.
И это способно естественным образом обойти проблему сингулярности. Вместо невозможной точки с бесконечной массой и плотностью появляется физический переход: коллапс в одном мире становится началом расширения в другом. Черные дыры в таком сценарии — не конец истории, а механизм "космического размножения".
Получается этакая матрешка: в одной Вселенной рождаются черные дыры, внутри них рождаются новые вселенные, а внутри тех — следующие черные дыры и новые миры.
Итак, гипотеза о том, что наша Вселенная находится внутри черной дыры, логична и способна объяснить ряд глубоких вопросов: природу сингулярности, стрелу времени, возможную крупномасштабную асимметрию космоса и судьбу материи, попавшей за горизонт событий.
Однако пока это не доказанная картина мира. Но если гипотеза верна, то каждая черная дыра может быть не только концом для падающей материи, но и началом для целого нового космоса.
Поверхность ледяных спутников Юпитера и Сатурна оказалась совсем не такой, как мы представляли: это не гладкий каток из привычного нам льда, а экстремально пористый, «пушистый» материал, больше напоминающий свежевыпавший снег, ледяную пудру или даже пенопласт. К такому выводу пришли астрономы, проанализировавшие данные о том, как быстро нагреваются и остывают эти далёкие миры. Оказалось, что ночная сторона спутников остывает, а дневная — нагревается гораздо быстрее, чем должно быть у сплошного водяного льда. Это явление описывается параметром «тепловая инерция», и у верхнего слоя (первые миллиметры) ледяных лун он оказался аномально низким — от 9 до 20 единиц против ~2000 у монолитного льда. Единственное правдоподобное объяснение: поверхность состоит из мельчайших частиц водяного льда (меньше 1 мм), которые почти не соприкасаются друг с другом, образуя структуру с пористостью свыше 80–85%. То есть более 80% объёма — это пустоты.
При этом ситуация меняется с глубиной: уже на глубине около сантиметра тепловая инерция растёт, что указывает на уплотнение реголита. Получается своеобразная «слоёная» структура: сверху — воздушная ледяная «вата», ниже — более плотный, но всё ещё очень пористый слой (50–70% пористости даже на глубине метра у спутников Юпитера). Интересно, что гравитация на таких телах слишком мала (не более 1/7 земной), чтобы самостоятельно уплотнить материал на таких масштабах, поэтому учёные предлагают три механизма формирования такой структуры: постоянное осаждение нового мелкодисперсного материала сверху, «взбивание» поверхности микрометеоритами, которые дробят лёд в крошку, и медленную перестройку льда из-за перепадов температур (так называемая температурно-градиентная метаморфоза, похожая на процессы в земной морозилке, когда лёд испаряется и осаждается заново).
Эти открытия имеют прямое практическое значение для будущих миссий. Посадочный аппарат, ступающий на такую поверхность, рискует не столько «провалиться» (малая гравитация этому препятствует), сколько столкнуться с другими сложностями: если у спутника нет плотной атмосферы (как, например, у Европы или Каллисто), спуск будет осуществляться на ракетной тяге, а раскалённые выхлопные газы двигателей могут легко унести или разрыхлить и без того хрупкий поверхностный слой. Поэтому инженерам, возможно, придётся увеличивать площадь опор посадочных модулей и расстояние между ними. Ещё сложнее будет планетоходам: колёса могут буксовать в рыхлом льду, поднимая облака реголита, которые опасны для механизмов (опыт луноходов и марсоходов это подтверждает). Гусеничная техника тоже под вопросом: пористый лёд может набиваться между катками, со временем обездвиживая аппарат. Даже перспективные «прыгающие» роверы, разрабатываемые для Луны, могут увязать в суперрыхлой среде.
Особенно радикальна ситуация на спутниках Сатурна (например, Энцеладе или Тефии): там пористость выше 85% сохраняется уже на глубине метров, а значения 70–80% фиксируются и глубже. Это не только усложняет передвижение, но и создаёт риски при бурении — например, при попытке добраться до подлёдных океанов. Стенки скважины могут осыпаться, а рыхлый лёд — оседать в отверстие, мешая работе бура.
Пока остаётся не до конца ясным, почему между спутниками Юпитера и Сатурна наблюдается такая разница в плотности реголита: гравитация у первых выше, но моделирование показывает, что одной только силы тяжести недостаточно для столь существенного уплотнения. Также внешними наблюдениями трудно определить, насколько резок переход между слоями разной плотности и на какой именно глубине он происходит. Наконец, загадкой остаётся и сама причина экстремальной пористости: возможно, ключевую роль играет «липкая» природа водяного льда в сочетании со слабой гравитацией, которая позволяет мелким частицам формировать устойчивые, но очень рыхлые структуры, не схлопывающиеся под собственным весом.
Всё это делает ледяные спутники одновременно и чрезвычайно интересными, и технологически сложными целями для исследования. Понимание физической природы их реголита — не просто академический вопрос, а необходимое условие для успешного проектирования посадочных платформ, роверов и буровых систем будущих миссий, которые, возможно, откроют нам тайны подлёдных океанов и потенциальной жизни за пределами Земли.
Мобильные игры бывают разные. Вот просто огромный выбор игр различных жанров и тематик. Вот так скачаешь мобильную игру, начинаешь играть - красивая графика, увлекательный геймплей, приятное звуковое сопровождение, ну всё в этой игре есть. Но практически во всех мобильных играх есть существенные недостатки, которые прям напрягают.
Так что же напрягает во многих мобильных играх:
При первом запуске - сразу на первый уровень. И пока не пройдёшь непропускаемые уровни, а их может быть несколько - в главное меню не попадёшь. Некоторые игры тебя в начале даже к настройкам не подпустят.
Навязчивая реклама. Не, ну если реклама по запросу игрока с какой либо целью, например бонус или дополнительная жизнь - то ещё ладно. Но если рекламу надо смотреть после каждого уровня - то это уже раздражает.
Игра не работает без интернета. И речь не о многопользовательских онлайн играх, где без интернета реально никак. А если игра по сути однопользовательская, а мультиплеер присутствует чисто дополнительно - то почему я не могу играть, если у меня не работает интернет?
Чрезмерно нарастающая сложность. Вот например первый 100 уровней проходишь легко, уровни 101 - 200 сложно но терпимо, а после 200 уровня просто застреваешь и не можешь пройти дальше. Особенно касается игр без прокачки, типа всяких головоломок.
Гринд. Много гринда. Очень много гринда. В некоторых играх для того что-бы купить какую-то крутую вещь без доната надо гриндить в буквальм смысле месяцами. Зачастую при этом ты ещё и не двигаешься по сюжету.
А теперь сравним со старыми добрыми компьютерными играми (кроме онлайн):
При первом, да и вообще при любом запуске - сразу в главное меню. Сначала настраиваешь игру под себя, только потом начинаешь проходить. К сожалению, непропускаемое обучение встречается и в компьютерных играх, и оно так же раздражает.
Рекламы в однопользовательских компьютерных играх практически не бывает.
Любая однопользовательская компьютерная игра работает без интернета. Особенно пиратская.
Сложные моменты бывают и в компьютерных играх. Но сложность не растёт бесконечно, и рано или поздно игру ты пройдёшь. Ну кроме совсем уж хардкорных тайтлов.
Гринд есть и в компьютерных играх. Но масштабы не сравнить. Условно, в компьютерной игре на крутой апгрейд гриндишь пару часов, в мобильной - неделю.
Ещё отмечу спорные моменты в мобильных играх (они не напрягают, но они есть):
Донат. В принципе сама возможность задонатить не напрягает, если играть можно без доната. Но вот цены на донат в некоторых играх - просто швах. За одну покупку могут запросить несколько тысяч рублей. При этом прирост с этой покупки будет не таким уже и большим.
Бесконечная игра. Некоторые игры просто невозможно пройти - уровни генерируются путём процедурной генерации, и их может быть сколько угодно много. Это не преимущество и не недостаток - это просто особенность. Часто в таких играх прилагается возможность бесконечной прокачки.
Управление. Многие говорят про неудобное управление в мобильных играх, но к нему надо просто привыкнуть. Хотя да, есть совсем уж плохие игры, в которых управление максимально неудобное.
Ну и напоследок отмечу преимущества мобильных игр:
Можно играть, когда под рукой только смартфон. Компьютерные игры конечно привычнее для меня чем мобильные, но не всегда есть возможность играть на компьютере. Смартфон же можно взять с собой практически куда угодно.
Различные ивенты. Обычно проводятся по праздникам, но могут и чаще. Позволяют заработать игровую валюту и ресурсы, а также разнообразить геймплей.
Некоторые интересные механики будут работать только на мобильных устройствах с сенсорным экраном. Например скролл-шутеры, в которых ты управляешь героем или транспортным средством, просто водя пальцем по экрану.
А теперь общее мнение. Я играл в разные мобильные игры, разных жанров. Есть игры получше, которые прямо зацепили. А есть игры похуже, которые скачал, поиграл и удалил. Но идеальных мобильных игр, в которых всё было бы хорошо - нет.
А вы играли в мобильные игры?
Какие мобильные игры вам понравились больше других?
Квашеная капуста, солёная рыба, горячее масло из ларька с пирожками, прелая листва с соседнего сквера, дешёвый табак, дорогой табак, резина сапог, псина, мандарины, керосин, кофе, чей-то завтрак, хлорка и стиральные порошки — всё это висело в воздухе плотным слоем и категорически отказывалось разделяться на составные части.
Полковник Бульонов стоял у входа и дышал.
За спиной галдела очередь задержанных на оцеплении — рынок закрыли час назад, и несколько сотен покупателей теперь ждали, пока их выпустят по одному через главный вход. Кто-то ругался. Кто-то требовал начальника. Женщина с ребёнком плакала. Участковый устало объяснял что-то высокому мужчине в дублёнке.
— Ну как? — спросил Игорь Хиронович с готовностью, встав рядом и тоже потянув носом воздух.
— Никак, — сказал Бульонов.
— То есть?
— То есть здесь невозможно ничего учуять конкретно. Рынок — это не стерильная операционная. Это шум. Обонятельный шум.
Игорь немедленно записал это в блокнот с таким видом, будто полковник только что сформулировал новую теорему.
Бульонов покосился на него и решил не комментировать.
Варвара тем временем уже разговаривала с участковым у торгового ряда. Полковник двинулся к ним, постукивая тростью по мокрой брусчатке. Игорь затрусил следом, не отрываясь от блокнота.
Дело было простым по условию и сложным по исполнению: некий Пётр Гайдук, арестованный за мошенничество крупного масштаба, но сбежавший во время транспортировки, был опознан час назад на рыбном ряду. Вызванный наряд Гайдук заметил — и растворился. Рынок оцепили, но он большой — семь выходов. Народу задержанных на рынке было несколько сотен, исключение сделали только для женщин с детьми, но некоторые не хотели уходить без мужей.
— Кто-нибудь видел, куда он пошёл? — спросила Варвара участкового.
— Пара человек. Говорят, шёл в сторону мясного ряда. Потом — всё, потеряли.
— Приметы?
— Серое пальто, шапка-ушанка, рыжие борода и волосы. Среднего роста, плотный.
Варвара повернулась к дяде.
— Серое пальто и борода на ноябрьском рынке — половина покупателей. Единственное, что снижает круг поиска, это цвет волос.
— Да, задача не из лёгких, — согласился Бульонов. — Пошли пройдёмся.
— Просто пройдёмся?
— Просто пройдёмся.
Варвара бросила на дядю короткий взгляд, в котором читалось: «Я понимаю, что ты задумал что-то важное, но пока не знаю что». Затем она кивнула.
* * *
Они шли медленно — Бульонов впереди, Варвара рядом, Игорь чуть сзади с блокнотом, успевая одновременно что-то записывать и не спотыкаться. Полковник не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги и дышал.
Рынок жил даже в оцеплении. Торговцы переговаривались между собой через прилавки, обсуждая форс-мажор. Кто-то грел руки над жаровней. Старик с лотком семечек задремал прямо на табуретке — задержание его не касалось, или он решил, что не касается.
Рыбный ряд пах рыбой, свежей и не очень. Мясной — кровью, опилками, холодом из холодильников. Молочный — парным молоком, творогом, деревенским маслом. Овощной — землёй, капустным рассолом, прелостью. И везде, фоном, запах людей — пот, одеколоны, духи, лекарства, чужие истории.
Очень много всего. Ничего конкретного.
«Он мог пойти куда угодно, — думал Бульонов, шагая. — Если умный — сменил шапку, спрятал бороду под воротник, затерялся среди задержанных и ждёт, пока выпустят. Если не очень умный — прячется. Если бы был совсем глупый — уже попытался бы уйти через выход и теперь сидел бы у участкового. Хотя глупых мошенников я не встречал».
— Он мог уйти через любой выход ещё до оцепления, — сказала Варвара.
— Мог. Но не ушёл.
— Откуда уверенность?
— Его опознали в десять сорок. Отдел находится в пяти минутах от рынка. Оцепление выставили в десять пятьдесят. Десять минут — это немного для большого рынка. Он либо не успел, либо не захотел уходить сразу.
— Зачем оставаться?
— Затем, что ему здесь что-то нужно.
Варвара обдумала это.
— Встреча?
— Или товар. Например документы. — Бульонов пожал плечом. — Пока не знаю.
— Тогда зачем мы ходим, если не знаем?
— Думаем.
— Думаем или нюхаем?
— Одно другому не мешает. Хотя, не зная его запаха, мне будет сложнее его вычислить.
Игорь поднял руку, как на уроке. Варвара закрыла глаза.
— Полковник, а если он переоделся? Я читал, что опытные преступники держат смену одежды.
— Игорь.
— Да?
— Где вы читали про опытных преступников?
— В вашем деле восемьдесят девятого года! Там был похожий случай — человек на рынке сменил куртку и...
— В том деле, — сказал Бульонов, — человек сменил куртку, но не сменил обувь. Его взяли по следам грязи. Да и я сразу вёл его по запаху.
Игорь сделал быструю пометку в блокноте, а Варвара покосилась на дядю.
— Ты сейчас преступника ловишь или урок ведёшь?
— Я излагаю факты, которые помогут Игорю понять суть происходящего.
— То есть — учишь.
— Если угодно.
— А мне ты ничего не объяснял, когда я только начинала.
— А ты и не спрашивала.
Варвара ошарашенно открыла рот, пытаясь что-то ответить, но дядя уже пошел дальше.
* * *
Они свернули в галантерейный ряд — пуговицы, нитки, отрезы ткани, запах красителей и машинного масла от швейных принадлежностей. Торговки переговаривались вполголоса, поглядывая на троицу с профессиональным интересом. Бульонов остановился.
Что-то было не так.
Он прикрыл глаза. Запах красителей перебивал сильный запах одеколона. Дешёвый, резкий, явно нанесённый недавно и в избытке — на кожу или намеренно разлитый на землю. Так наносят, когда хотят перебить другой запах — пот, запах страха, что-то ещё.
«Интересно. Очень интересно».
— Здесь кто-то пользовался одеколоном, — сказал он. — Недавно. Минут двадцать назад.
— Гайдук?
— Не знаю. Кто-то нервный с дешёвым одеколоном.
— На рынке полно народу с одеколоном.
— Не в таком количестве. Это не утреннее нанесение — это попытка чем-то накрыться.
— Полковник, — сказал Игорь, подойдя к прилавку, — вот тут, смотрите.
Он указал на землю у прилавка. В мокрой грязи — след. Один, неполный, но характерный: широкий рифлёный протектор, левый ботинок, размер сорок четвёртый или сорок пятый.
Варвара присела, рассмотрела.
— Участковый говорил, что арестант плотный, среднего роста. Сорок четвёртый размер подходит.
— Подходит, — согласился Бульонов. — Но это не показатель. С таким размером на рынке треть мужчин.
— Но вдруг он стоял здесь? Прятался за прилавком? Потом ушёл — туда? — Варвара указала в сторону хозяйственного ряда.
— Поскольку других зацепок нет — пойдём туда.
Хозяйственный ряд встретил их резкими запахами скипидара, олифы, хозяйственного мыла и резины, отчего Бульонов поморщился. Здесь было тише — торговцы скобяными товарами оказались людьми флегматичными и оцепление переносили стоически, кто читал газету, кто просто сидел, уставившись в пространство. Один дремал, подложив под голову моток верёвки.
Бульонов прошёл вдоль прилавков, остановился у дальнего — где торговали вёдрами и тазами — и понюхал воздух.
Дешёвый одеколон. Такой же резкий, как в галантерейном ряду.
— Владелец одеколона был здесь, — сказал он. — И совсем недавно.
— Значит, он не ушёл с рынка, — сказала Варвара.
— Или вернулся.
— Зачем возвращаться?
Бульонов не ответил сразу. Он опустился на табуретку у прилавка, облокотился на трость и задумался.
«Вот что не складывается. Одеколон слишком резкий. Слишком намеренный. Человек, который хочет спрятаться, не поливает себя одеколоном — он старается быть незаметным во всём, включая запах. Если только он не знает, что его ищут по запаху. Но откуда ему это знать. Или одеколон — не его».
— Дядя, — сказала Варвара. — О чём думаешь?
— О торговке в галантерейном ряду, — сказал Бульонов и встал. — Пойдём обратно.
— Зачем?
— Спросить кое-что. — Он уже шёл в ту сторону. — Игорь, вы голодны?
— Ну... с утра только кофе выпил...
— Идите купите пирожков. Вон там, у входа. И по дороге — посмотрите на людей. Просто посмотрите. Не ищите Гайдука, не думайте про дело. Просто идите и смотрите. Мне два с мясом.
Игорь переглянулся с Варварой.
— Хорошо, — сказал он неуверенно и пошёл.
Варвара дождалась, пока он отойдёт достаточно далеко.
— Зачем ты его отправил?
— У него не замыленный взгляд. Он не знает, что именно искать — значит, увидит то, что мы уже не замечаем.
— Думаешь этот метод сработает?
— Ну, Игорь парень умный и внимательный, — сказал Бульонов. — Увидит преступника — хорошо, нет, ну хоть запомнит, как выглядят люди в раздражении и волнении.
В прошлой своей статье я разобрал глубоко теоретическую часть, связанную с определением и трактовкой причинения вреда. Страшная тайна появления такого материала: я изначально хотел написать именно про практическое применение соответствующих норм гражданского законодательства, но понял, что без теоретической части раскрыть её не получится. И вот наконец-то настало время раскрыть исходную задумку.
Как мы установили, причинение вреда в понимании статьи 1064 ГК РФ - это действия, совершённые вне рамок соглашений, то есть, если так можно сказать, в рамках жизненных историй. При этом в прошлый раз мы не обратили внимание на важные нюансы закона: само по себе наличие некого вреда не означает, что он в обязательном порядке должен быть возмещён (компенсирован), ведь нам надо ещё установить "причинителя" этого вреда. Являются ли при этом виновные действия определяющим фактором? Лишь отчасти. Закон говорит, что лицо, причинившее вред, освобождается от возмещения, если докажет, что вред причинен не по его вине. Эта норма, как мы можем отметить, является дополнением к базовой и при этом не является безусловным. Однако, в определённых случаях наличие вины не освобождает лицо от обязанности вред возместить, причём это условие может быть связано как непосредственно с причинителем, так и нет.
Сегодня для раскрытия одного из примеров частного случая и наиболее жизненной ситуации мы возьмём "источник повышенной опасности". В бытовом плане это, конечно же, в первую очередь автотранспорт. В случае причинения вреда при управлении автомобилем или мотоциклом, водитель обязан компенсировать вред причинённый жизни и здоровью практически при любом раскладе. Это одна из самых сложных (и несправедливых по мнению многих людей) норм, приводящая к различным неприятным последствиям. Например, не все догадываются, что в случае ДТП возмещение вреда с водителя могут требовать его собственные пассажиры. Представьте, коллега по работе попросил подкинуть его до метро и вы согласились. Однако, не доезжая до пункта высадки, на перекрёстке, грубо нарушив правила дорожного движения, в ваш автомобиль на ржавой шестёрке без ОСАГО влетает какой-нибудь злодей, в результате чего ваш пассажир получает перелом руки. Злодей, конечно, не прав, но он в результате того ДТП отошёл в Вальхаллу, а вот коллега имеет полное право подать на вас иск. Вашей вины нет никакой, однако...
Владельцы транспортных средств (отнесённых к источникам повышенной опасности) обязаны возместить вред, если не докажут, что вред возник вследствие непреодолимой силы или умысла потерпевшего. В других случаях грубая неосторожность самого потерпевшего является основанием для снижения размера возмещения, а отсутствии вины причинителя вреда для отказа в нём вообще... но всё это работает только если речь не идёт о причинении вреда жизни или здоровью гражданина, ибо в этом случае отказ в возмещении вреда не допускается (хотя всё ещё может быть уменьшен). Да, вы правильно поняли: при таком раскладе вина потерпевшего вообще не учитывается, хотя по общим правилам участники всё же должны нести солидарную ответственность. Аналогичное условие действует в случаях возмещении вреда в связи со смертью кормильца, а также возмещении расходов на погребение.
Такая конструкция прямо говорит: раз мы не применяем понятия вины, то нет и разницы кто виноват в ДТП, а следовательно в данном случае потерпевший имеет полные основания потребовать возмещения с любого участника события, осуществлявшего использование источника повышенной опасности. Единственное, что в таком случае может являться основанием избежать ответственности - это ранее упомянутые "непреодолимая сила" и "умысел потерпевшего". Что же... доказать умысел в таких ситуациях практически нереально. Единственный правоподобный вариант при ДТП - попытка роскомнадзорнуться путём прыжка на машину и то только если потерпевший остался в итоге жив и честно признался в мотивах своих действий. В случае нашего примера с пассажиром такой вариант не действует в принципе. Что касается непреодолимой силы, то тут нужно отметить следующее: действия неадеквата на ржавой шестёрке судами непреодолимой силой попросту не признаются. Почему? Водитель обязан предвидеть возможность нестандартных, ошибочных или противоправных действий других участников дорожного движения и выбрать такую модель поведения, которая позволит предотвратить вред. Непосредственной нормы закона, отражающей такую формулировку, нет, однако в целом её можно считать условной судебной доктриной. Говоря проще, любые события, связанные с поведением других участников дорожного движения как правила признаются прогнозируемыми, даже если по сути это пример абсолютно неадекватных действий. Я вам даже больше скажу: пожар тоже может не считаться непреодолимой силой, если для данного участка местности пожары являются систематически происходящим событием.
Более того вам скажу: по умолчанию лицом, несущим ответственность, является именно собственник транспортного средства. Это в свою очередь означает, что если вред причинило иное лицо, которому был передан автомобиль, собственнику нужно доказывать ещё и то, что автомобилем он не управлял (не являлся в тот момент "владельцем"). Такая диспозиция актуальна, например, в случае, если реальный участник ДТП скрылся, а не собственника вышли по базе (эта задача актуальна и в рамках административного и уголовного преследования). Другой вариант - угон. Закон регулирует и этот случай, освобождая истинного владельца от ответственности, однако надо понимать, что факт угона фиксириуется в первую очередь своевременным обращением в правоохранительные органы. Слезть с ответственности задним числом не получится. При этом, даже в этом случае владелец может понести ответственность наряду с непосредственным причинителем вреда - если будет установлено, что сам собственник виновен в совершённом противоправном изъятии. Даже не спрашивайте, как такое может получиться. Более правдоподобный вариант: собственник может понести совместную ответственность, если передал транспорт лицу, заведомо не имевшим право управления им.
Единственная отдушина в данном случае - это то, что закон всё же указывает на то, что вред должен быть причинён именно в ходе использования транспортных средств. Если машина в момент причинения вреда, например, стоит припаркованной, то как минимум это именно в указанный момент времени не источник повышенной опасности, а то и вовсе отсутствие корреляции причинения вреда с личностью владельца. При этом, сам владелец права требовать компенсации вреда за причинение вреда уже ему самому не лишается, но на общих основаниях. И, да, в принципе, он не лишается такого права при любом варианте, просто ему, в отличие от своего собственного положения, надо будет доказывать виновные действия второй стороны.
Ещё один интересный момент. Если лицо причиняет вред в момент исполнения своих трудовых обязанностей, возмещение такого вреда должен осуществить его работодатель. Именно тот будет надлежащим ответчиком по иску даже если в этот момент использовал автомобиль в личных целях. Однако, работодатель уже после основного разбирательстве вправе предъявить к такому работнику требования в порядке регресса.
Возвращаясь немного к базовой схеме возмещения вреда, надо также отметить, что несмотря на все указанные несправедливости и наличие в законе указания про "обязанность причинителя доказать, что вред причинён не по его вине", на самом деле эту конструкцию надо рассматривать шире. Дело в том, что гражданское судопроизводство осуществляется на принципах паритета сторон, то есть каждый участник должен доказывать свою позицию. В частности, истец должен обосновать наличие вреда, его размер и связь его возникновения с ответчиком. Состязательность сторон никто не отменял.
На первый взгляд может показаться, что ответ очевиден: жизнь на Земле появилась один раз и после этого начала развиваться. Из первых примитивных организмов постепенно возникли бактерии, археи, растения, животные и в итоге мы сами.
Но на самом деле вопрос, вынесенный в заголовок, гораздо сложнее.
Итак, нет никаких сомнений, что жизнь на Земле существует. И нам известно, что она появилась несколько миллиардов лет назад. Но мы не знаем, сколько раз природа пыталась дать ей начало и сколько раз у нее это выходило.
Все живые организмы устроены удивительно похоже. Бактерии, грибы, деревья, киты и человек используют ДНК и РНК для хранения и передачи информации, белки собираются из аминокислот, а клетки используют АТФ как универсальную энергетическую валюту. Особенно интересно то, что генетический код у всех живых существ тоже почти один и тот же.
И это, разумеется, не совпадение. Все многообразие жизни, которое мы наблюдаем на Земле сегодня, восходит к одному общему корню — последнему универсальному общему предку, которого называют LUCA. Важно отметить, что в строгом научном смысле LUCA не был первым живым организмом на Земле. Это скорее последняя общая точка, от которой разошлись все ветви современной жизни.
А дальше начинается самое интересное.
Тот факт, что вся современная жизнь имеет общего предка, вовсе не доказывает, что жизнь зародилась только один раз. Это говорит лишь о том, что до наших дней дошла одна успешная линия.
На ранней Земле были океаны, вулканическая активность, химически богатая среда, источники энергии, органические молекулы и миллионы лет для экспериментов. В таких условиях могли появляться разные формы протожизни — простые химические системы, способные к росту, обмену веществ и примитивному наследованию. Но в итоге выжить смогла только одна линия.
Представьте не одно древо жизни, которое выросло из единственного семени, а целый лес разных деревьев. Где-то химическая система оказалась нестабильной и распалась. Где-то она не смогла надежно передавать информацию дальше. Где-то одна линия жизни банально не выдержала конкуренции с другой. И вот, спустя сотни миллионов лет, осталась только одна линия, давшая начало полноценной биологической эволюции.
С этого момента у единственной выжившей линии появилось огромное преимущество. Она уже не просто пассивно существовала в среде, а меняла ее под себя. Первые успешные организмы использовали доступные молекулы, занимали удобные экологические ниши и буквально "съедали" химические ресурсы, из которых теоретически могла бы вновь зародиться жизнь.
Поэтому есть вероятность, что на ранней Земле жизнь зарождалась неоднократно, но все эти эксперименты — кроме одного-единственного — оказались провальными. И свидетельства этого могли быть давно уничтожены: молекулы разрушились, породы переработали геологические процессы, океаны и суша изменились, а самая успешная линия жизни заняла всю планету.
Стоит упомянуть одну любопытную гипотезу, согласно которой на Земле может существовать "теневая биосфера" — организмы с другой биохимией, не похожей на нашу. Например, с другим набором молекул или необычным способом обмена веществ. Проще говоря, где-то может скрываться еще одна линия жизни, дошедшая до наших дней. Однако никаких доказательств в пользу этого нет. Все найденные организмы, какими бы странными они ни были, все равно принадлежат к тому же древу жизни, что и мы.
Внимание! Длиннопост, многобукаф и вообще за вами выхухоли.
Всем привет. решил я значит прикрутить к стене турник. дабы стать сильным и могучим,местами красивым ( кого я обманываю...) и вооружившись перфоратором ,начал неистово перфорировать. Бур вгрызался в бетон, перфоратор дрожал в руках, пыль летела во все стороны, попадая в глаза,уши. А в это время на улице лил дождь было холодно, капли воды грохотали по металлу крыши, наполняя пространство дробным шумом. я начал сверлить новое отверстие, техника в руках мелко подрагивала, ветер закидывал капли дождя, разбивавшиеся об инструмент и стекающие по нему, оставляя на пыльном пластике дорожки. я задумался ,что это все мне напоминает...
из размышлений меня вывел мерзкий звук лопнувшего от перепада температуры бетона. мелкие каменные крошки с вкраплением раскаленных капель ,больно хлестнули меня по правой щеке. но не успел я понять в чем дело, как могучий рывок за шиворот, бросил меня на землю,покрытую бетонным обломками.
воздух рвался бесчисленными очередями лазганов, оставлявших в наполненном дождём воздухе линии белеслого пара, мерно ухали миномёты, доносились громкие щелкающие очереди болтеров. дождь лил стеной, смывая грязь с лица и брони.
я перекатился за бетонные плиты и перехватил лазган поудобнее. мой спаситель капрал, скручивал самокрутку, держа оружие на коленях:
- Не зевай, зелень. Попади тот засранец ниже,то ты б уже был в гостях у Императора.
капрал был опытным солдатом, его перебросили к нам год назад,когда от их подразделения остался он один. хитрые искры фиолетовых глаз выдавали в нем уроженца Кадии. казалось что скручивать самокрутки под огнем врага было его хобби.
- плотно нас прижали ,а? наши уже час их минометами ковыряют, а мы даже площадь не можем перейти. кстати, к нам подмога подошла. - капрал ткнул самокруткой в сторону.
я аккуратно переполз поближе и посмотрел куда он показал. серез перегу дождя я увидел несколько фигур в серых шинелях. дождь стекал ручьями по касками и противогазам, но их это словно не беспокоило. они были как гончие,почуявшие добычу. Корпус Крига, легендарные солдаты.
- когда они пойдут в атаку, я не советую бежать за ними или рядом с ними. сражаются они как демоны, но чувство самосохранения у них атрофируется еще в детстве. - задумчиво сказал капрал и выпустил кольцо дыма. - Ладно, зелень, тут конечно тепло и уютно,но надо двигаться дальше..
слова капрала прервал странный воющий звук. вой от которого по спине пробежали мурашки, а в живот заползла липкая волна страха. я привык к звукам боя, это было нормальным фоном для нас, тишина даже пугала больше. но этот вой..он был непривычным, каким-то неправильным. такое ощущение что рядом мощным рывком разорвали саму ткань реальности.
фиолетовые глаза капрала расширились:
- император защити, неужели они...
во все стороны брызнула каменная крошка, уши больно заложило от дикого свербящего завывания. я глянул сквозь пыль, но не мог понять чем по нам ударили. капрал схватил меня и рывком потащил в сторону подземных коммуникаций,откуда мы и вылезли на позиции.
- дело дрянь, тут шумовые десантники, зелень! быстрее вниз!
с громким плеском ботинки погрузились в затхлую ржавую воду канализации, мы бежали по низкому коридору, освещая путь фонарем. вокс разорвался чередой криков
- Император защити! это Шумовые дес..
- отходим назад!
- тащите болтеры ближе, они на нас зашли с востока!
Вой прерывал переговоры, от чего канал за каналом замолкали,наполнив эфир мерным треском помех от здешнего светила.
капрал остановился так резко, что я влетел в него, удалившись носом в его каску.
- не спи, мясо! - могучая рука отвесила мне пощёчину - слушай сюда, это шумовые десантники, бывший легион детей императора. мрази и садисты, однако воевать умеют. у них оружие,которое поражает звуком, защиться почти невозможно, однако шанс есть. главное не подпускать их близко.
со стороны примыкающего коридора донёсся топот ног и бряцание снаряжения. мы вскинули лазганы,готовясь наполнить коридор огнём.
к нам забежали ещё четверо бойцов с соседнего взвода, они были запорошенны бетонной пылью так, словно вылезли из снегов Вострои. они рухнули дружно на пол, дыша как рабы выброшенные на берег.
- капрал это кошмар! нас вынесли как детей, мы еле успели спуститься вниз!
- Что там творится сейчас?
один из бойцов, стал менять батарею лазгана, попутно рассказывая. по его словам шумовики появились из ниоткуда и ударили сразу по позициям с тяжёлым вооружением. после чего наши стали отступать пока не уперлись в плотную застройку местного завода, где на помощь пришли парни из взвода Эхо с тяжёлыми болтерами на удачных позициях.
- но эти демоны исчезли, так же как и появились. и сейчас часть наших как и мы засела внизу, а другие заняли оборону на верхних этажах завода. один император знает,что делать.
капрал задумчиво скрутил самокрутку и щелкнул старой зажигалкой.
- наверх лезть самоубийство, они нас там ждут, мы им нужны живыми. к заводу по подземке не пройти, значит занимаем оборону здесь, в тесных коридорах шумовикам будет сложнее чем наверху. Минируем все подходы и ждем хотя бы часа два, мониторя связь. За дело!
Любая работа лучше чем бездействие и поэтому мы занялись подготовкой к обороне. Складские стеллажи, ящики, мусор , все это становилось импровизированными укрытиями. Капрал подсказал, что лучше всего снаружи укрытий размещать твёрдые большие плоскости, а под ними мусор, так можно было выдержать хотя б один залп звукового оружия. Мы поставили растяжки, мины, организовали огневой мешок по всем правилам, благо в складское помещение, где мы засели вел только один коридор. Напоследок сержант всех отозвал с коридора и точным выстрелом перебил силовой кабель, который упал в ржавую воду.
- они сдвинуты на острых ощущениях, думаю им понравится наша терапия. - капрал выплюнул сигарету в воду - гасим фонари и ждем. Я сейчас буду эфир мониторить.
Сзади раздался скрип и на пол упала решетка вентиляции, мы развернулись вскинув в оружие и лучи фонарей впились в узкую квадратную шахту вентиляции, из чёрного провала высунулась рука в порванной серой шинели, держащая небольшой огнемет. С булькающим лязгом, бак оружия ударился от бетонный пол , а из вентиляции , громко сопя клапанами вылез и упал на пол Криговец. Шинель его напоминала лохмотья, каска отсутствовала, а на противогазе было выбито одно стекло. Поднявшись на ноги, он оглядел нас, ничуть не смутившись. Мне рассказывали, что на Терре в древние времена водились мелкие всеядные создания, которых называли медоеды. И они отличались тем, что никого не боялись и вступали в драку с любым хищником. Вот бойцы Корпуса Крига были полной аналогией. Количество и качество врагов их не смущало, это была проблема врага. И сейчас этот коротышка в оборванной шинели смотрел , словно застал нас за приёмом пищи, а не в полной боевой готовности.
Капрал усмехнулся:
- ну, уже неплохо. Если что просто бросим его в сторону шумовиков, сами пусть разбираются.
Криговец вскинул за спину огнемет и с хрустом вытащил остатки стекла из противогаза, в тусклом свете фонарей я успел заметить холодный взгляд глаза, цвета шинели. Они там все что-ли такие?
Мы потушили фонари и стали ждать. Изредка капрал надевал наушники вокс связи и слушал, иногда комментируя.
Я прислонился к стене и прикрыл глаза от усталости. Напряжение последнего часа тяжёлым одеялом рухнуло на меня. Было холодного от мокрой одежды, я снял каску , от тяжести которой ныла шея и положил ее на колени. Через плиты перекрытия доносился гул отдалённого боя, изредка сыпалась пыль с потолка. Темнота была густой с как чернила. Пахло затхлым воздухом, ржавчиной, сыростью и почему-то сладкими булками. Как в детстве, когда мама делала флоп с начинкой из корней местного растения. Вкусный такой запах, сладкий. Эх, все бы отдал сейчас чтоб снова вернуться в то время. Но и время не вернуть, да и мира моего нет давно. Чума зомби выкосила его, и планету уничтожили.
Запах выпечки усилился и это удивило. Судя по сопению которое раздавалось то там, то тут, удивился не я один.
- Ребят, кто флоп припрятал и не делится?
- Это не выпечка, - отозвался капрал, снимая наушники. - В ружьё! Шумовиков погнали сверху, сейчас они пойдут на нас. Уши заткните, будет легче. Император защити...
Запах сладостей сменился резким ароматом мускуса, благовоний и чего-то едкого. Раздался грохот металлической банки с камнями, которую мы оставили на входе специально для этого. Значит, сейчас в коридор зайдут гости. Тяжелое эхо плеска воды возвестило, что враг уже в коридоре. Раздался громкий рев искажённых глоток:
- ЕЩЕ!!!
Значит, электрошок пришелся им по душе. Капрал рявкнул, и мы открыли огонь. В темноте свет лазеров выхватил огромные фигуры в фиолетовых силовых доспехах, украшенные странными похотливыми узорами и драгоценными камнями. Алые вспышки лазеров преломлялись в драгоценностях, заполняя темноту коридора разноцветными всполохами. Раздался знакомый вой, и нас отбросило назад. Парням, которые высунулись в коридор за укрытие, не повезло. Ударная волна звука кристаллической стеной пронеслась по коридору, снеся укрытие. Одного гвардейца распылило в алые капли, а другой упал, сочась кровью из ушей, глаз, носа и рта. Его попытались втащить к нам, но загрохотали болтеры, отрывая несчастному руки и ноги. Его крик исчез в жуткой какофонии звуков, которые неслись от шумовых десантников. В отдельных вспышках я разглядел на них странные приспособления, закрепленные на наплечниках. Гротескные демонические морды из металла с разинутыми пастями, закрытыми решёткой динамиков. Эти мерзкие устройства хаоса издавали какофонию звуков, от низкочастотного рыка до визга, который раскалённым сверлом впивался в уши.
Все смешалось в круговерть вспышек, грохота и криков. Ствол моего лазгана начал тускло светиться алым от перегрева. Вой звуковой пушки становился громче, мы едва успевали прятаться. Наконец капрал нажал кнопку детонатора. Мешок закрылся. Пламя нескольких взрывов слилось в огненную стену, которая неслась по коридору. Я упал в бетонную траншею, где были трубы, больно ударившись грудью и головой.
Когда темнота рассеялась передо мной, я понял, что меня засыпало мусором и обломками. Ошалело включив фонарь, я огляделся. Мда, с минированием мы перестарались. Коридор обрушился полностью, трещины пересекали плиты перекрытия нашего помещения, пол был усеян обломками, среди которых пробивались языки пламени. Капрал тяжело сидел у стены, держась за бок, рядом с ним была упавшая плита, из-под которой было видно ноги одного из наших и растекающуюся темную лужу. Пыль висела в воздухе, не позволяя увидеть всю картину.
- Жив, зелень?
Я кивнул, чувствуя, как кровь сочится из уха, в котором до сих пор стоял звон. Волосы слиплись в массу из бетонной пыли и крови, шлем куда-то задевался, как и лазган. Я кряхтя встал, сбрасывая с себя мусор и пыль. Капрал одобрительно кивнул и поморщился. Его рука держала металлический обломок, пронзивший броню сбоку. Я потянулся к нему, но он остановил меня жестом:
- Потянешь сейчас, изойду кровью. Лучше поищи вокс.
Я осмотрелся и понял, что стало светлее. Рухнувшая с потолка плита открыла доступ к верхнему этажу, откуда пробивался тусклый свет. Пыль начала оседать, и стало ясно, что можно попробовать выбраться наверх через провал. Я быстро собрал металлическую кошку и привязал к ней веревку, болтавшуюся на моем поясе.
В момент размаха обломки в коридоре разлетелись в стороны, и в пыли поднялся во весь рост выживший шумовик. Он хрипел, шипел динамиком, петли кишок болтались, вылезая через разорванный живот. Силовой доспех искрил, он был покрыт трещинами, одной руки не было, но это не делало его менее смертельным.
Могучая рука схватила меня за шиворот и подняла в воздух. Я увидел бледное лицо шумовика и замер от ужаса. На меня смотрели абсолютно чёрные глаза с отрезанными веками, все лицо перестали шрамы, образующие мерзкие узоры, на лбу до кости был вырезан символ Слаанеш. Вместо рта была сидела решётка динамика, пришитого к плоти широкими стежками стальной проволоки. Завершали образ странные украшения и пирсинг, опутывавшие лицо сеткой из камней и металла. Резкий запах благовоний заставил меня зазись в кашле.
- Сейчас мы поиграем, малыш. Споем со мной песню во славу Слаанеш! - раздалось из динамика нечеловеческое искажённое рычание, сопровождаемое вылетающими кровавыми брызгами.
Но Император услышал мои молитвы. С сочным чавканьем саперная лопатка впилась гиганту сзади колена, рассекая связки, отчего шумовик припал на одну ногу и уронил меня. Коротышка-криговец! Мелкий серый дьяволёнок, пыхтя через обрывок шланга, самозабвенно лупил десантника знаменитой саперной лопатой, перемотаной колючей проволокой. Шанцевый инструмент впивался в незащищённые участки тела шумовика, находя щели и трещины в доспехе. Но силы были неравны.
Визжа как циркулярная пила, шумовик схватил криговца и насадил его на торчащую арматуру, как жука. Тот взвыл тонко от боли, но смог напоследок заехать по мерзкой морде хаосита, разрубив тому динамик и нижнюю челюсть. От такого коварства десантник отшатнулся и рухнул на спину, так как нога с порезанными связками не слушала его.
Я глянул на криновца, висящего на арматуре, и понял, что тому повезло. Прут прошел через плечо, не задев органы и крупные сосуды.
- Зелень, беги!
Капрал рухнул на шумовика сверху и нанес удар баллоном с прометием прямо ему в лицо. Еще удар! Еще! Баллон с влажным хрустом опускался вновь и вновь, разбрызгивая кровь в стороны. Но просто так космодесантника нельзя было убить. Из сломанного динамика донесся булькающий смех, и могучая рука хаосита перехватила баллон. Резким рывком шумовик поднялся, но капрал не отпустил баллон. Он вытащил острый прут из своего бока и всадил его в помятый бак с прометием. Вязкая, резко пахнущая жидкость брызнула из баллона, окатив шумовика и капрала густой волной. Прометий залил хаосита сверху донизу, отчего тот выпустил баллон из руки. Капрал со стоном упал на усеянный обломками пол, черное копыто шумовика с хрустом раздавило ему плечо и часть груди. В тусклом свете я увидел лихорадочный безумный огонь фиолетовых глаз капрала. Он вытащил зажигалку и улыбнулся мне:
- Кадия стоит! - сорвался сиплый шёпот с его губ.
Щёлк!
Пламя окутало обоих алым чадящим саваном. Сын Кадии, верный солдат Империума и отродье хаоса, предавшее человечество, слились в единое целое в беспощадном огне. Я подбежал к криговцу и, схватив за бедра, чуть поднял его и сдернул с арматуры. Противогаз упал на пол, и в желтом сиянии огня я увидел худое девичье лицо с огромными серыми глазами, короткие неряшливо подстриженные белые волосы торчали во все стороны. Однако, криговцы умеют удивить... Если у них так сражаются женщины...
Я перевязал ей рану, и мы устало сели на пол.
- Прекрасная смерть, достойная верного слуги Императора, - сказала девушка неожиданно низким для нее голосом.
- Да. Смерть истинного воина.
На фоне огня сидели двое солдат Империума. Разного происхождения и воспитания, но сегодня кузня войны сковала их в единое целое орудие против врагов Человечества.
Коварный ветер бросил мне в лицо капли дождя, и видение пропало. С раскалённого жала перфоратора поднимался пар, а небо продолжало все заливать водой. Мда, привидится же такое.
И перфоратор снова начал вгрызаться в бетон, из давая дробный шум.
Не просто «знакомо» — именно так, с точностью до слоёв. Первый слой — лаванда, потому что мама раскладывала засушенные пучки в каждом шкафу и за каждым занавесом, и за два месяца отсутствия Стефани успела забыть, насколько это был сильный запах. Второй слой — металл, тонкий, почти неуловимый, но постоянный, тот фоновый запах, который пропитывал всё в доме Фламберг-Лютенбергов за годы и никуда не уходил даже когда мама капитально мыла все. Для мага воды это не было проблемой. Третий слой — что-то из кухни, тёплое и сложное, что могло быть тушёным мясом с кореньями или пирогом с яблоками, или тем и другим сразу, потому что мама с кухаркой готовили именно так — сразу много, сразу хорошо, с тем пониманием, что большой стол — это не расточительство, а правильный порядок вещей, когда в доме есть кузнец.
Стефани стояла в прихожей и дышала.
— Ты стоишь и нюхаешь, — констатировал папа из-за её плеча, снимая плащ.
— Да, — сказала Стефани.
— Это нормально, — сказал он. — Я сам так делаю, когда возвращаюсь с рынка.
— Леон, — сказала мама из кухни, — ты уходишь на два часа.
— Два часа — это тоже время.
Стефани улыбнулась.
Гостиная была, как всегда, контрастная — левая половина тяжёлая, тёплая, с каменными подоконниками и балками потолка, и тем особым освещением, которое бывает, когда большой очаг горит в дальнем углу и свет идёт оттуда. Правая половина светлее, прохладнее, с чуть влажными стенами — аура мамы, которая оседала на камне и никуда не уходила. Посередине — стол, большой, дубовый, с тем количеством царапин и отметин, которое накапливается за двадцать лет хорошей жизни.
На столе уже стояла еда.
Много еды.
— Мама, — сказала Стефани, заходя в кухню.
— Садись, — сказала Леонора Лютенберг, не оборачиваясь от плиты. — Ты с дороги.
— Я не голодная.
— Ты с дороги, — повторила мама тоном, который не обсуждался.
Стефани села.
Ужин был долгим и тихим, и очень вкусным — тушёное мясо с кореньями и травами, именно так, как она и думала, с тем густым тёмным соусом, который получается только если томить несколько часов и добавлять вино в правильный момент. Хлеб свежий — она слышала запах ещё у двери, но только сейчас поняла, что это был именно хлеб, тот, с семенами, который мама пекла по воскресеньям и по особым случаям. Яблочный пирог ждал на краю стола — она видела его краем глаза, но делала вид, что не видит, потому что если смотреть прямо, то сразу хочется, а надо сначала нормально поесть.
Папа рассказывал про дела в городе. Он как сын маркграфа отвечал именно за этот город, не смотря на то, что в городе был свой мэр.
Мама слушала и иногда добавляла что-то — точно, коротко, тем способом, которым говорят люди, прожившие вместе достаточно долго, чтобы не тратить слова там, где хватает одного.
Стефани слушала их обоих и ела, думая, что вот это — именно то, чего не хватало во флигеле академии. Не кузница, не горн, не инструменты — всё это было во флигеле, и было хорошим. Но вот этого — двух людей за большим столом, лаванды и металла в воздухе, хлеба с семенами и тушёного мяса — этого не было. Семьи. Как же она соскучилась.
— Ты молчишь, — заметил папа.
— Слушаю, — сказала Стефани.
— Это новость, — сказал папа. — Обычно ты думаешь вслух.
— Я отвыкла думать вслух, — сказала Стефани. — В академии всегда кто-то рядом. Когда размышляешь вслух, обязательно начинают переспрашивать, отвлекая от мысли.
— Это плохо?
— Не думать вслух? — Она подумала. — Нет, но я стала чаще записывать мысли.
Мама смотрела на неё с тем выражением, которое Стефани видела редко — внимательным, тихим, как будто мама читала что-то между словами и была довольна тем, что нашла.
— Расскажи про друзей, — сказала мама.
И Стефани рассказала — про Дару и шляпу, про Томаса и три книги одновременно, про Эрика и записную книжку. Про стрекозу с паровым котлом, которой забыли посчитать вес котла. Про Мирну Олдт и зверобой в металлургии. Про то, как Дара лопнула учебный котёл на уроке физики, потому что хотела понять принцип давления изнутри.
Папа засмеялся на стрекозе.
Мама засмеялась на котле.
Яблочный пирог оказался именно таким, как она и ожидала — с корицей и мёдом, с той хрустящей корочкой сверху, которая получается только в маминой духовке по маминому рецепту, который она не записывала никогда, потому что «руки помнят».
Стефани съела два куска. Хотела три, но поняла, что не влезет.
* * *
Комната была такой же.
Это было первое, что она заметила, войдя, — что всё на своих местах. Не просто «не тронуто», а именно — на своих местах, как она оставила, как всегда и было. Мама не переставляла вещи в её отсутствие, это было давним правилом, принятым без слов.
Кровать у окна — то самое окно, которое смотрело на восток и летом давало первый утренний свет прямо в лицо, что было неудобно и при этом почему-то ощущалось, что так правильно. Стол у стены с полкой над ним — блокноты старые, школьные, ещё с детства, стопкой, и рядом несколько технических книг по кузнечному делу, зачитанных до мягкости обложек. Шкаф в углу — там висели вещи, которые она не взяла в академию, которые были «для дома».
И мишки.
Их было много.
Стефани остановилась у полки над кроватью и смотрела на них.
Полка шла вдоль всей стены — широкая, со специальными небольшими бортиками, которые папа прибил именно для этой цели, когда коллекция начала разрастаться. Мишки стояли в несколько рядов — разные, совершенно разные, объединённые только общим силуэтом.
Первый — тряпичный, старый, потёртый до состояния, когда ткань уже не ткань, а что-то мягкое и безымянное. Это был самый первый, подаренный ещё до того, как она научилась ходить, и он занимал место в дальнем углу полки не потому, что красивый, а потому что первый.
Рядом — деревянный, вырезанный кем-то из местных мастеров, с грубоватыми чертами и той основательностью, которая бывает у вещей, сделанных из твёрдого дерева людьми, которые уважают материал.
Потом — стеклянный, прозрачный, с пузырьком воздуха внутри, который двигался если наклонить. Это был подарок от мамы на десятилетие.
Еще десяток плюшевых мишек, подарки или просто купленные на её детское «Хочу!». Особенно когда она попросила мишку в тринадцать лет, уже будучи увлеченной кузнечным делом.
Потом шли её работы.
Первая литая форма — небольшой медвежонок из олова, кривоватый, с одним ухом чуть длиннее другого. Ей было двенадцать лет, и Грюнвальд показывал, как работать с литьём. Она три раза переплавляла, прежде чем получилось достаточно хорошо, чтобы оставить. Этот медвежонок был четвёртым — с кривым ухом, которое она уже не стала исправлять, потому что решила, что так даже лучше.
Рядом — из бронзы, лучше. Ей было тринадцать. Именно после того, как она отлила этого мишку, она попросила плюшевого.
Потом — из меди, ещё лучше, с проработанной шерстью, которую она набивала тонким зубилом. На работу она потратила целых два месяца. Четырнадцать лет.
Потом — железный, маленький, плотный, тяжёлый для своего размера. Это был первый, который она сделала полностью самостоятельно, без Грюнвальда рядом, тайком, когда мастер уехал в соседний город. Пятнадцать лет.
И последний — кованый, не литой. Стефани подняла его — тяжёлый, с поверхностью, имитирующую шерсть, с теми мелкими следами ковки на гладких участках, которые остаются, если не шлифовать до зеркала, а оставить немного живыми. Это был прошлый год. Семнадцать. Лучший из всех. Она сдавала Грюнвальду экзамен по ювелирной ковке, и он дал ей официальное звание мастера.
Она поставила его обратно.
— Ты их проверяешь? — сказал голос.
Папа стоял в дверях.
— Просто смотрела, — сказала Стефани.
— Мама их протирала каждую неделю, — сказал он. — Каждую. Все ряды.
Стефани посмотрела на него.
— Не говори ей, что я сказал, — добавил папа. — Она скажет, что просто пыль стирала.
Стефани кивнула.
Он ушёл.
Она ещё немного постояла у полки.
Потом достала шапку с медвежьими ушками из сумки и повесила на гвоздь у кровати — рядом с теми, которые были ей уже малы.
* * *
Утром она пошла к Грюнвальду.
Не сразу — сначала завтрак, долгий и тёплый, с кашей на молоке и мёдом и горячим чаем, который мама заваривала правильно, с точностью до градуса, и который поэтому был другим, чем в академии. Потом — недолгая прогулка через город, потому что Айнбрук готовился к Оврину и это было видно: у домов стояли пучки последней соломы, кое-где уже начинали плести Хранителя, на центральной площади готовили прилавки для ярмарки.
Кузница Грюнвальда пахла правильно.
Не как её флигель — там был новый горн, новые инструменты, новый кирпич. Здесь было старое, выдержанное, то, что накапливается десятилетиями работы — запах угля, который впитался в стены, запах металла, который не уходит никогда, и что-то ещё, совсем тонкое, что Стефани не могла назвать, но всегда знала как «запах правильной кузницы».
Грюнвальд стоял у наковальни — проверял молот и остальные инструменты, как всегда, проверял с утра, с той профессиональной придирчивостью, которая отличает мастера от хорошего кузнеца.
Увидел её.
Смотрел долго.
— Явилась, — сказал он.
— Явилась, — согласилась Стефани.
— Не выгнали?
— Пока нет.
Грюнвальд хмыкнул — тем звуком, который у него означал одобрение.
— Садись, — сказал он. — Расскажи.
Она рассказала.
Не всё сразу — Грюнвальд не любил, когда рассказывали всё сразу, он предпочитал методично, с деталями. Сначала — академия в общем, флигель, горн. Потом — каток с трещиной, как чинила, как нагревала чугун медленно.
— Правильно? — спросил Грюнвальд.
— Правильно, — сказала Стефани. — Шов держит.
— Опиши.
Она описала — угол трещины, температуру нагрева, форму из огнеупорной глины с песком, заливку. Грюнвальд слушал с закрытыми глазами — это у него означало «слушаю внимательно, не мешай».
— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — И как?
— Хорошо. — Она улыбнулась. — Совсем другое дело, чем молот. Ровнее. Быстрее.
— Я говорил тебе, что катки — это другое.
— Говорил. Я не понимала, пока не попробовала.
— Это со всем так, — сказал Грюнвальд без осуждения. — Про перила рассказывай.
Она рассказала про перила — про старую секцию, про то, как снимала образец для сверки, про литейную сварку на высоте. Грюнвальд открыл глаза на «литейная сварка на высоте».
— На площадке шпиля? — спросил он.
— Да, все секции установили и проверили, — сказала Стефани. — Кестер настоял на страховочных верёвках.
— Правильно настоял.
— Да.
Грюнвальд смотрел на неё.
— Ты упала? — спросил он.
Пауза.
— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. — Маг воздуха успел подстраховать снизу.
Грюнвальд смотрел на неё ещё секунду — с тем выражением человека, который слышит не всё, что ему говорят, но решает не переспрашивать.
— Страховочные верёвки, — повторил он.
— Страховочные верёвки, — согласилась Стефани.
Потом она достала блокнот.
— Вот, — сказала она, раскрыв на нужной странице. — Я хочу показать тебе кое-что.
Схема была простой — она умела рисовать красиво, но точно, накладывая навык чертежа на все, даже когда рисовала цветы. Ведущая шестерня, ведомая, передаточное число, ось. Пружина — спиральная, с указанием плотности намотки. Рычажная система передачи движения. Несколько вариантов зубьев с разными углами наклона.
Грюнвальд взял блокнот.
Смотрел долго.
Перевернул страницу — там были расчёты, которые она делала в академии и пересчитывала в дилижансе. Передаточные числа. Соотношение скоростей. Вопросы со звёздочками — то, что она ещё не решила.
— Это что? — спросил он.
— Механизм, — сказала Стефани. — Я видела в музее академии музыкальную шкатулку, которой четыреста лет. Никакой магии — только шестерёнки и пружина. — Пауза. — Я хочу увидеть, как это работает. И что можно сделать, если масштабировать.
Грюнвальд смотрел на схему.
— Вот здесь, — сказала Стефани, — угол зубьев двадцать градусов. Я думала двадцать пять, но при двадцати пяти при высоком передаточном числе будет больше трения. — Она показала пальцем. — А вот здесь — я не знаю, как правильно крепить ось при такой нагрузке. Если ось тонкая, она будет вибрировать. Если толстая — потеряем в точности.
— Материал? — спросил Грюнвальд.
— Не знаю ещё. Нужна хорошая сталь — однородная, без включений. Для шестерёнок мелкого размера включения критичны.
Грюнвальд положил блокнот. Посмотрел на Стефани.
— Ты рассчитала передаточное число правильно, — сказал он.
— Спасибо.
— Угол зубьев двадцать два, не двадцать, — добавил он. — При двадцати слишком острые, при нагрузке выкрашиваются быстро.
Стефани взяла карандаш и исправила.
— Ось, — продолжал Грюнвальд. — Не тонкая и не толстая. Правильный размер — вот. — Он взял карандаш у неё и написал число. — Это для шестерни такого диаметра. — Он указал на схему. — При такой нагрузке.
— Откуда ты знаешь?
— Мельничные шестерни, — сказал Грюнвальд. — Я делал три раза для мельника на западной дороге. Те же проблемы, другой масштаб. — Он вернул карандаш. — Про материал — есть у Веерта на складе инструментальная сталь. Старая, хорошая. Он продаёт небольшими кусками. Но надо проверять, даже в ней бывают дефекты.
— Видение поможет, — сказала Стефани, встав в предвкушении.
Грюнвальд посмотрел на неё.
— Какое видение?
Она остановилась.
Она не рассказывала ему. В письме — родителям, и то кратко. Грюнвальду — нет, не написала отдельно.
— Сядь, — сказал Грюнвальд.
Она села.
И рассказала — про артефактный шар на церемонии, про золотые нити и рунические вязи, про зачарование материи третьего уровня. Про каналы, которые были забиты восемнадцать лет и разрушились при первом выбросе. Про стул из мифрила. Про то, что сейчас каналы строятся заново, почти с нуля, и активное зачарование недоступно.
Грюнвальд слушал с закрытыми глазами.
— Но видение работает, — сказала Стефани. — Я вижу структуру материала. Зерно, включения, дефекты. Без рук — просто смотрю и вижу. — Пауза. — Ты помнишь, ты всегда говорил, что я замечаю дефекты лучше, чем должна для своего опыта?
— Помню, — сказал Грюнвальд, не открывая глаз.
— Это было оно. Я не знала. Думала — просто смотрю внимательно.
— А сейчас лучше?
— Намного. — Стефани смотрела на наковальню. — Я вижу сквозь поверхность. Как на разрезе — вот зерно, вот граница, вот включение точно в таком-то месте.
Грюнвальд открыл глаза.
Посмотрел на неё внимательно.
— В академии была бракованная бронза, — сказала Стефани. — Образец в ящике. Лишний свинец, намного больше нормы. Я взяла в руку и сразу увидела — вот здесь и здесь неоднородность, вот здесь состав не тот. — Она помолчала. — Я даже не думала специально. Просто увидела.
— Только металл?
— Нет. — Она немного помолчала. — Кости тоже. Перелом вижу. Инородное тело вижу. — Ещё пауза. — На уроке была пациентка с глубокой занозой — сломанной иглой. Я увидела точно, где лежит и как сориентирована.
Грюнвальд молчал.
— Мастер, — сказала Стефани.
— Молчи, — сказал он. — Я думаю.
Она замолчала.
Горн тихо гудел — она разожгла его, когда пришла, привычка, заведённая Грюнвальдом. Он проверяет инструменты, она готовит горн. Металл наковальни ждал. За маленьким окошком кузницы было слышно, как Айнбрук живёт своим предпраздничным днём — телеги, голоса, где-то дальше — смех детей.
Грюнвальд встал.
Прошёл к полке с материалом — там стояли разные образцы, которые он хранил для демонстрации. Взял один — небольшой кусок, Стефани видела его и раньше, старый образец из какого-то сплава, природы которого она никогда не знала точно.
Положил перед ней на верстак.
— Что это? — спросил он.
Стефани посмотрела.
Структура открылась сразу — не медленно, не с усилием, просто вот она. Литая структура грубая. Такое зерно плохо переносит удар. Для зубила металл должен быть более однородным, с мелким зерном — после хорошей проковки и правильной термообработки.
— Сплав, — сказала она. — Железо с... с чем-то ещё. — Она смотрела. — Углерода больше обычного. Это высокоуглеродистая сталь. — Пауза. — Но зерно крупное — перегрели при отливке. — Она провела пальцем, не касаясь. — Вот здесь газовый пузырь. Мелкий, но есть.
Грюнвальд смотрел на неё.
— Это образец из Маркенбурга, — сказал он. — Купил двадцать лет назад у торговца. Он сказал, что это особый сплав для инструментов. — Пауза. — Я сделал из него три зубила. Все сломались через год. Я никогда не знал, почему.
— Литая структура грубая, — сказала Стефани. — Такое зерно плохо переносит удар. Для зубила металл должен быть более однородным, с мелким зерном — после хорошей проковки и правильной термообработки. — Она посмотрела на него. — Газовые пузыри тоже не помогают прочности, хотя обычно уходят при ковке.
Грюнвальд смотрел на образец.
Потом на Стефани. Потом снова на образец.
— Такой дар, — сказал он медленно, — это мечта любого мастера.
Стефани посмотрела на него.
— Ты понимаешь, что это значит? — продолжал он. — Видеть металл до того, как начал с ним работать. Знать, где дефект, до первого удара. — Он взял образец и положил обратно на полку. — Я работаю сорок лет. Я чувствую металл руками, слышу его по звуку. Иногда угадываю, где слабое место. — Пауза. — Иногда.
— Ты учил меня смотреть правильно, — сказала Стефани.
— Я учил тебя тому, что умею, — сказал Грюнвальд. — То, что ты делаешь сейчас — я так не умею. — Он смотрел на неё с тем выражением, которое Стефани за семь лет видела редко: не «учитель смотрит на ученика», а что-то другое. — Это редкость. Большая редкость.
— Каналы пустые, — сказала Стефани. — Зачарование я смогу творить еще не скоро. Только видение.
— Пока, — сказал Грюнвальд.
— Пока, — согласилась она.
Они помолчали.
Потом Грюнвальд взял блокнот со схемой снова.
— Вот здесь, — сказал он, — ось крепить вот так. — Нарисовал он. — Два опорных подшипника, не один. При одном будет люфт, если не сразу, то потом. — Он перевернул страницу. — Материал для шестерёнок — у Веерта спроси сталь с маркировкой «инструментальная северная». Она дороже, но почти всегда без дефектов. Ну и твоё видение подтвердит или опровергнет до того, как заплатишь.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Когда делать будешь?
— После каникул. В академии есть катки — теперь работают, попробую сделать нужную толщину. — Она помолчала. — Может, и здесь попробую. Если времени хватит.
— Времени хватит, — сказал Грюнвальд. — Оврин я праздную только сегодня. Послезавтра кузница открыта.
Стефани посмотрела на него.
— Ты не отдыхаешь на праздник?
— На праздник я отдыхаю, — сказал Грюнвальд. — Сегодня и утром. Потом — кузница. Праздник праздником, а работа работой. — Он убрал блокнот. — Иди домой. Мама ждёт.
Стефани встала.
— Мастер, — сказала она.
— Что?
— Медальоны. Ты повесил их в кузнице?
Грюнвальд смотрел на неё с тем выражением, которое у него означало «не понимаю, о чём ты».
— Папа сказал, — добавила Стефани.
— Твой папа много говорит, — сказал Грюнвальд. — Иди домой.
Стефани ушла.
И улыбнулась — уже за дверью, когда он не видел.
* * *
Айнбрук к полудню уже не просто готовился к Оврину — он им жил.
Стефани шла домой через центральную площадь и видела, как город менялся прямо при ней. Прилавки ярмарки стояли рядами — не торопливо, лишь бы поставить, как обычно, а с той особой плотностью, которая бывает раз в году, когда каждый считает важным быть именно здесь. Запах шёл со всех сторон сразу: горячие пироги с капустой и мясом, жареные каштаны, чей-то глинтвейн из большого котла, яблочный уксус от бочек с мочёными яблоками и что-то сладкое, карамельное, что она не могла идентифицировать, но хотела найти.
Соломенный Хранитель стоял в центре площади.
Она остановилась и смотрела на него.
Он был большим — метра три в высоту, сплетённый из последних снопов, с руками-ветками, раскинутыми в стороны. Кто-то украсил его венком из сухих цветов и ягод боярышника — красные точки на золотой соломе. Лицо было обозначено углём — две точки глаз и широкая кривая улыбка, та детская улыбка, которую рисуют не потому, что умеют, а потому что так должно быть.
Он стоял и ждал вечера.
Стефани смотрела на него и думала о том, что Дара говорила в дилижансе — что земля отпускает всё лишнее, и оно уходит в небо. Соломенный Хранитель нёс это всё в себе — весь год, все беды и ненастья, весь груз, который накопился за сезон. Вечером он сгорит, и вместе с ним уйдёт всё, что не нужно нести дальше.
Хорошая традиция.
— Стефани!
Она обернулась.
К ней, через площадь, бежала Анна, ее школьная подруга — не быстро, не так, как бегают девчонки в детстве, а иначе, с той осторожностью, которая появляется, когда живот уже заметен под тёплым плащом.
Стефани шагнула навстречу.
— Анна.
Они обнялись — осторожно с её стороны, крепко с Анниной. Анна пахла корицей и чем-то домашним, тёплым.
— Ты приехала! — сказала Анна, отступая и смотря на неё. — Я думала, академия задержит.
— Каникулы, — сказала Стефани. — Оврин.
— Смотри на тебя. — Анна смотрела с тем выражением, которое бывает у людей, видящих знакомого после долгого перерыва — не просто «ты изменилась», а что-то более конкретное. — Ты выглядишь по-другому.
— По-другому как?
— Не знаю. — Анна думала. — Как человек, который знает, что делает. — Пауза. — Ты и раньше такая была, но сейчас — больше.
Стефани смотрела на неё.
Анна была такой же — то же круглое лицо, те же светлые волосы убранные аккуратно, те же смеющиеся глаза. Но и другой — с той тихой уверенностью, которая бывает у людей, нашедших своё место. Плащ хороший, не богатый, но добротный. Кольцо на пальце — простое, без украшений.
— Поздравляю, — сказала Стефани, кивнув на кольцо.
— Спасибо. — Анна улыбнулась — искренне, без тени сожаления. — Клаус Зоммер-Вейст хороший. Маг воздуха, лейтенант. Он сейчас на службе, но к Оврину успеет.
— Ты счастлива?
— Да, — сказала Анна просто. — Очень. — Она посмотрела на Стефани. — Ты не скучала в академии по Айнбруку?
— Скучала, — сказала Стефани. — По кузнице. По маме с папой. — Пауза. — Но академия — это другое. Там хорошо. Там интересно
— Я рада, — сказала Анна. — Правда рада. — Она взяла Стефани под руку. — Пойдём. Там Марта и её брат и ещё несколько наших — я их видела у пирожков с капустой.
Они пошли через площадь — мимо прилавков, мимо Хранителя, мимо котла с глинтвейном, от которого шёл такой запах, что Стефани решила обязательно вернуться.
* * *
Дара нашла её сама.
Точнее, Дара нашла пирожки с капустой, а Стефани оказалась рядом — это было логично, потому что пирожки пахли на весь квартал и оба этих факта были закономерными следствиями.
— Стефани! — Дара уже держала два пирожка и явно думала, как взять третий. — Ты здесь! Я знала, что ты будешь здесь! Анна, привет!
Анна засмеялась.
— Дара Солнечная, — сказала она Стефани тихо. — Я её знаю, она живет через улицу от нас.
— Я знаю, — сказала Стефани.
— Ты её знала до академии?
— Нет. Познакомились в дилижансе.
Анна посмотрела на Дару — на два пирожка, на шляпу, которая сидела набекрень, на то выражение человека, для которого Оврин это лучший день года. Потом на Стефани.
— Вы в чем-то похожи, — сказала Анна.
Томас появился у прилавка с книгами — был, оказывается, один торговец с книгами, старыми и не очень, и Томас стоял там с видом человека, нашедшего что-то важное.
— Томас, — позвала Стефани.
Он поднял голову. Увидел её. Кивнул — потом увидел книгу снова.
— Секунду, — сказал он.
— Это надолго, — сказала Дара Анне. — Он всегда так.
Эрик пришёл с отцом — высоким человеком с той же записной книжкой в кармане, с которым они уже явно что-то обсуждали. Увидел Стефани и Дару, кивнул, потом снова повернулся к отцу.
— Они похожи, — сказала Анна.
— Как две капли воды, — согласилась Стефани.
Они взяли глинтвейн — горячий, пряный, с мёдом и корицей и ещё чем-то, что Стефани не могла назвать, но что делало его правильным именно для этого дня. Кружки были керамические, тёплые в ладонях, и Стефани держала свою двумя руками, как всегда, держала кружки, и думала, что вот это — вот это именно то ощущение Оврина. Не фонарики и не костёр — а горячая кружка в руках и запах глинтвейна и голоса со всех сторон и Анна рядом, которая что-то рассказывала про Клауса и его службу.
На ярмарке Стефани купила мешочек кованых гвоздей у местного кузнеца — не потому, что нужны, просто потому что хорошая работа, и ей хотелось это отметить. Кузнец посмотрел на её руки и сразу понял, кто перед ним.
— Мастера Грюнвальда ученица? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани.
— Хороший мастер, — сказал он и дал гвоздей на треть больше.
Потом они нашли Томаса — с книгой, купленной, разумеется — и все вместе пошли к площади, где уже начинали собираться для вечерней части.
* * *
Хранителя зажигали в сумерках.
Площадь была полна — весь Айнбрук, казалось, пришёл сюда. Люди стояли кругом, оставив в центре пространство для Хранителя и для тех, кто будет его жечь. Маги огня и света — несколько человек из города — стояли наготове.
Стефани стояла рядом с родителями.
Папа стоял прямо, заложив руки за спину — та самая поза. Мама держала его под руку и смотрела на Хранителя с тем тихим выражением, которое у неё появлялось, когда она видела что-то красивое.
Мэр подошёл к папе — невысокий, плотный, с той деловитой важностью, которая бывает у людей, хорошо знающих своё место.
— Леон, — сказал он, пожимая руку. — Рад видеть.
— Петер, — сказал папа. — Как дела с северными поставками?
— Плохо, — сказал мэр тихо. — Перевал закрыт раньше срока. Нужно думать про морской путь, но это дороже.
— Я слышал, — сказал папа. — Завтра зайди, обсудим.
Мэр кивнул. Потом посмотрел на Стефани.
— Это ваша дочь? — спросил он. — Та, что в академию поступила?
— Она, — сказал папа.
— Слышал про перила второго шпиля, — сказал мэр. — Говорят, сама сделала. Ровно под старые.
— Сама, — сказал папа. Голос у него был ровным, но Стефани знала этот тон — тот, который означал гордость, которую он не показывал.
— Хорошая работа, — сказал мэр Стефани. — Город гордится тобой.
Стефани открыла рот, но не знала, что ответить.
— Спасибо, — сказала она, смутившись.
Мэр ушёл — к другим людям, к другим разговорам, которых у него в этот вечер было много.
Папа стоял рядом и смотрел вперёд.
— Папа, — сказала Стефани тихо.
— Что?
— Ты сказал «сама».
— Это правда, — сказал он.
— Ты специально не добавил «моя дочь».
Пауза.
— Ты мастер, — сказал папа. — Не «моя дочь-мастер». Просто мастер. — Он смотрел вперёд. — Хорошая работа не нуждается в родстве.
Стефани смотрела на него.
Потом отвернулась.
На глаза почему-то давило — не от дыма от Хранителя, который еще не горел, просто так.
Маги огня подошли к Хранителю.
Первый огонек вспыхнул снизу — солома старая, сухая, но её много, и огонь должен был пройти правильно, снизу вверх. Маги воздуха помогли — едва заметно, чуть направив поток. Огонь пошёл вверх по соломенным ногам Хранителя, потом по туловищу, потом — к венку из боярышника, и красные ягоды вспыхнули последними, ярко и быстро.
Площадь молчала.
Это было не то молчание, которое бывает от скуки или от растерянности. Это было молчание людей, которые смотрят на что-то важное и понимают, что оно важное.
Хранитель горел.
Он нёс в себе весь год — всё, что было тяжёлым, всё, что не нужно дальше. И он горел честно, полностью, без остатка.
Потом взлетели фонарики.
Их принесли уже наготове — бумажные, на деревянных каркасах и тонких прутиков, с маленькими свечами внутри. Маги огня поджигали по одному. Маги воздуха — Эрик среди них, Стефани видела, запустив свой фонарик, как он встал чуть в стороне с тем особым выражением человека, делающего что-то привычное, — помогали подняться, что бы ни один не упал где-нибудь в городе.
Фонарики летели вверх.
Один. Два. Десять. Потом — много, сразу, целый поток огоньков над площадью Айнбрука, над Хранителем, который уже почти догорел, над крышами домов, над городом.
Они летели вверх и уходили в тёмное октябрьское небо.
Мама держала папу под руку и смотрела вверх.
Стефани тоже смотрела.
Рядом появилась Дара — встала плечом к плечу, без слов, просто встала рядом и тоже смотрела вверх.
— Красиво? — спросила она тихо.
— Да, — сказала Стефани. — Очень.
— Земля отпускает всё лишнее, — сказала Дара. — И оно уходит в небо.
— Может быть.
Они стояли и смотрели, как фонарики уходят в небо — маленькие огни, один за другим, пока их не стало видно среди звёзд.
* * *
Домой вернулись поздно.
Стол мама накрыла ещё днём — праздничный, с тем изобилием, которое бывает раз в год. Холодное мясо с горчицей. Квашеная капуста с клюквой — кислая, хрустящая, именно такая, как любила Стефани. Запечённая репа с мёдом. Хлеб — тот самый, с семенами, и ещё один, белый, сдобный, которой мама пекла только на Оврин. Сыр — твёрдый, выдержанный, с той ореховой горечью, которую Стефани любила с детства.
И яблочный пирог — второй, потому что первый они съели вчера вечером.
Сегодня Стефани съела три куска.
Папа рассказывал про разговор с мэром — про перевал, про поставки, про то, что нужно договариваться с морским путём до весны. Мама слушала и иногда уточняла что-то про цены, потому что маги воды традиционно держали связи с торговыми домами, и мама знала про морские пути больше, чем показывала.
Чай был со зверобоем, мёдом и с ломтиком яблока.
Стефани держала кружку и думала о фонариках. О том, как они уходили в небо над Хранителем. О Грюнвальде и двадцати двух градусах угла зубьев. О дедушке, которого она не видела никогда.
— Стефани, — сказала мама.
— Да?
— Нам нужно сказать тебе кое-что.
Голос у мамы был ровным. Слишком ровным.
Стефани посмотрела на неё. Потом на папу.
Папа смотрел в свою кружку с тем выражением, которое у него появлялось, когда ему нужно было сказать что-то, с чем он не был согласен, но говорить всё равно надо.
— После Оврина, — сказала мама, — мы едем к дедушке.
— К дедушке? — повторила Стефани.
— К Альрику, — сказала мама. — В герцогство Айнвальд.
Стефани держала кружку и смотрела на маму.
— Он написал мне, — сказала мама. — Сразу после того, как написал тебе. — Пауза. — Тебе уже восемнадцать. По обычаю — в четырнадцать или в восемнадцать лет детей представляют старшему рода. Лютенберги — старший род по отношению к тебе по материнской линии. — Она смотрела на Стефани спокойно, с той прямотой, которая бывала у неё, когда говорила о вещах, от которых нельзя уйти. — Тебя нужно представить герцогскому дому.
Стефани молчала.
— Это обычай, — сказал папа в кружку.
— Леон, — сказала мама.
— Что? Это правда, это обычай. Мне обычай не нравится, но это обычай.
— Почему не нравится? — спросила Стефани.
Папа поднял взгляд.
— Потому что я знаю, что за этим стоит, — сказал он. — «Представление» — красивое слово. На деле — тебя смотрят. Оценивают. Прикидывают, что из тебя может выйти и как это использовать. — Голос у него был ровным, но в ровности этой была давняя, хорошо знакомая неприязнь. — Герцогские дома так делали всегда. И мне не нравится, что так же сделают с моей дочерью.
— Когда вы поженились, — спросила Стефани медленно, — это дедушка одобрил?
Мама и папа переглянулись.
— Одобрил, — сказала мама. — Я сама попросила руки твоего отца. — Она говорила ровно, без смущения — это была просто правда, которую она не скрывала, а папа смущенно уткнулся в тарелку с мясом, ковыряя его ножом. — Отец одобрил брак. В том числе, потому что семья Фламберг богата и имеет награды от Императора.
— В том числе? — спросила Стефани.
— Я думаю, он видел, что я счастлива, — сказала мама. — Но соображения рода тоже были. Они всегда есть. — Пауза. — Это честно.
Папа смотрел в кружку.
— Они одобрили, потому что мой род имеет деньги, — сказал он без злости — просто как факт. — Наша семья богаче Лютенбергов. Наград от Императора больше. Дар Фламбергов полезен роду. — Он поднял взгляд. — Я это знал. Мама это знала. Мы бы всё равно поженились, потому что любим друг друга. — Пауза. — Но я помню, чего это одобрение стоило.
— Папа, — сказала Стефани.
— Что?
— Дедушка написал мне первым. Просто беспокоясь обо мне.
Пауза.
Папа посмотрел на маму. Мама кивнула — она знала.
— Он написал мне, потому что я его интересую, — сказала Стефани. — Может быть как политическая фигура. Может быть как внучка. Может быть и то и другое. — Она держала кружку. — Но он написал сам. И предупредил про Касселей — раньше, чем я успела спросить подробности у вас. — Она смотрела на маму. — Это другое.
— Да, — сказала мама тихо.
— Я хочу поехать, — сказала Стефани.
Папа смотрел на неё.
— Хочешь?
— Мне нужно знать, кто эти люди, — сказала она. — Не из писем — в лицо. — Пауза. — Я буду осторожна. Дедушка сам сказал быть осторожной.
Папа молчал секунду.
Потом взял кружку.
— Ладно, — сказал он. — Поедем. — Долгая пауза. — Но я буду рядом.
— Я знаю, — сказала Стефани.
— И, если кто-то скажет тебе «малышка» — это уже их проблема.
Стефани посмотрела на него.
Засмеялась — коротко, искренне, тем смехом, который бывает от облегчения.
— Папа.
— Что?
— Спасибо.
Он отвернулся — с тем видом человека, которому сказали что-то важное и который не знает, как ответить иначе, чем смотреть в другую сторону.
Мама налила всем ещё чаю.
За окном Айнбрук засыпал — тихо, после праздника, с тем особым послепраздничным покоем, когда город немного пуст и немного полон одновременно. Хранитель догорел на площади. Фонарики давно ушли в небо.
А впереди была дорога к дедушке.
К герцогскому дому Лютенберг.
Стефани держала кружку с остывающим чаем и думала о том, что октябрь был месяцем без окончательных решений. Ноябрь будет другим.
Хм.... это ведь получается и пердечко можно выложить скоро будет.
Мохнатая лапа ))
Да, целый отдельный магазин с нуля.
Ну, может это потому что в провинции, тут у них другая стратегия. Правда, товары там всё равно по большей части шлак:)