Глава тринадцатая. Стефани дома

Дом пах так, как она помнила.

Не просто «знакомо» — именно так, с точностью до слоёв. Первый слой — лаванда, потому что мама раскладывала засушенные пучки в каждом шкафу и за каждым занавесом, и за два месяца отсутствия Стефани успела забыть, насколько это был сильный запах. Второй слой — металл, тонкий, почти неуловимый, но постоянный, тот фоновый запах, который пропитывал всё в доме Фламберг-Лютенбергов за годы и никуда не уходил даже когда мама капитально мыла все. Для мага воды это не было проблемой. Третий слой — что-то из кухни, тёплое и сложное, что могло быть тушёным мясом с кореньями или пирогом с яблоками, или тем и другим сразу, потому что мама с кухаркой готовили именно так — сразу много, сразу хорошо, с тем пониманием, что большой стол — это не расточительство, а правильный порядок вещей, когда в доме есть кузнец.

Стефани стояла в прихожей и дышала.

— Ты стоишь и нюхаешь, — констатировал папа из-за её плеча, снимая плащ.

— Да, — сказала Стефани.

— Это нормально, — сказал он. — Я сам так делаю, когда возвращаюсь с рынка.

— Леон, — сказала мама из кухни, — ты уходишь на два часа.

— Два часа — это тоже время.

Стефани улыбнулась.

Гостиная была, как всегда, контрастная — левая половина тяжёлая, тёплая, с каменными подоконниками и балками потолка, и тем особым освещением, которое бывает, когда большой очаг горит в дальнем углу и свет идёт оттуда. Правая половина светлее, прохладнее, с чуть влажными стенами — аура мамы, которая оседала на камне и никуда не уходила. Посередине — стол, большой, дубовый, с тем количеством царапин и отметин, которое накапливается за двадцать лет хорошей жизни.

На столе уже стояла еда.

Много еды.

— Мама, — сказала Стефани, заходя в кухню.

— Садись, — сказала Леонора Лютенберг, не оборачиваясь от плиты. — Ты с дороги.

— Я не голодная.

— Ты с дороги, — повторила мама тоном, который не обсуждался.

Стефани села.

Ужин был долгим и тихим, и очень вкусным — тушёное мясо с кореньями и травами, именно так, как она и думала, с тем густым тёмным соусом, который получается только если томить несколько часов и добавлять вино в правильный момент. Хлеб свежий — она слышала запах ещё у двери, но только сейчас поняла, что это был именно хлеб, тот, с семенами, который мама пекла по воскресеньям и по особым случаям. Яблочный пирог ждал на краю стола — она видела его краем глаза, но делала вид, что не видит, потому что если смотреть прямо, то сразу хочется, а надо сначала нормально поесть.

Папа рассказывал про дела в городе. Он как сын маркграфа отвечал именно за этот город, не смотря на то, что в городе был свой мэр.

Мама слушала и иногда добавляла что-то — точно, коротко, тем способом, которым говорят люди, прожившие вместе достаточно долго, чтобы не тратить слова там, где хватает одного.

Стефани слушала их обоих и ела, думая, что вот это — именно то, чего не хватало во флигеле академии. Не кузница, не горн, не инструменты — всё это было во флигеле, и было хорошим. Но вот этого — двух людей за большим столом, лаванды и металла в воздухе, хлеба с семенами и тушёного мяса — этого не было. Семьи. Как же она соскучилась.

— Ты молчишь, — заметил папа.

— Слушаю, — сказала Стефани.

— Это новость, — сказал папа. — Обычно ты думаешь вслух.

— Я отвыкла думать вслух, — сказала Стефани. — В академии всегда кто-то рядом. Когда размышляешь вслух, обязательно начинают переспрашивать, отвлекая от мысли.

— Это плохо?

— Не думать вслух? — Она подумала. — Нет, но я стала чаще записывать мысли.

Мама смотрела на неё с тем выражением, которое Стефани видела редко — внимательным, тихим, как будто мама читала что-то между словами и была довольна тем, что нашла.

— Расскажи про друзей, — сказала мама.

И Стефани рассказала — про Дару и шляпу, про Томаса и три книги одновременно, про Эрика и записную книжку. Про стрекозу с паровым котлом, которой забыли посчитать вес котла. Про Мирну Олдт и зверобой в металлургии. Про то, как Дара лопнула учебный котёл на уроке физики, потому что хотела понять принцип давления изнутри.

Папа засмеялся на стрекозе.

Мама засмеялась на котле.

Яблочный пирог оказался именно таким, как она и ожидала — с корицей и мёдом, с той хрустящей корочкой сверху, которая получается только в маминой духовке по маминому рецепту, который она не записывала никогда, потому что «руки помнят».

Стефани съела два куска. Хотела три, но поняла, что не влезет.

* * *

Комната была такой же.

Это было первое, что она заметила, войдя, — что всё на своих местах. Не просто «не тронуто», а именно — на своих местах, как она оставила, как всегда и было. Мама не переставляла вещи в её отсутствие, это было давним правилом, принятым без слов.

Кровать у окна — то самое окно, которое смотрело на восток и летом давало первый утренний свет прямо в лицо, что было неудобно и при этом почему-то ощущалось, что так правильно. Стол у стены с полкой над ним — блокноты старые, школьные, ещё с детства, стопкой, и рядом несколько технических книг по кузнечному делу, зачитанных до мягкости обложек. Шкаф в углу — там висели вещи, которые она не взяла в академию, которые были «для дома».

И мишки.

Их было много.

Стефани остановилась у полки над кроватью и смотрела на них.

Полка шла вдоль всей стены — широкая, со специальными небольшими бортиками, которые папа прибил именно для этой цели, когда коллекция начала разрастаться. Мишки стояли в несколько рядов — разные, совершенно разные, объединённые только общим силуэтом.

Первый — тряпичный, старый, потёртый до состояния, когда ткань уже не ткань, а что-то мягкое и безымянное. Это был самый первый, подаренный ещё до того, как она научилась ходить, и он занимал место в дальнем углу полки не потому, что красивый, а потому что первый.

Рядом — деревянный, вырезанный кем-то из местных мастеров, с грубоватыми чертами и той основательностью, которая бывает у вещей, сделанных из твёрдого дерева людьми, которые уважают материал.

Потом — стеклянный, прозрачный, с пузырьком воздуха внутри, который двигался если наклонить. Это был подарок от мамы на десятилетие.

Еще десяток плюшевых мишек, подарки или просто купленные на её детское «Хочу!». Особенно когда она попросила мишку в тринадцать лет, уже будучи увлеченной кузнечным делом.

Потом шли её работы.

Первая литая форма — небольшой медвежонок из олова, кривоватый, с одним ухом чуть длиннее другого. Ей было двенадцать лет, и Грюнвальд показывал, как работать с литьём. Она три раза переплавляла, прежде чем получилось достаточно хорошо, чтобы оставить. Этот медвежонок был четвёртым — с кривым ухом, которое она уже не стала исправлять, потому что решила, что так даже лучше.

Рядом — из бронзы, лучше. Ей было тринадцать. Именно после того, как она отлила этого мишку, она попросила плюшевого.

Потом — из меди, ещё лучше, с проработанной шерстью, которую она набивала тонким зубилом. На работу она потратила целых два месяца. Четырнадцать лет.

Потом — железный, маленький, плотный, тяжёлый для своего размера. Это был первый, который она сделала полностью самостоятельно, без Грюнвальда рядом, тайком, когда мастер уехал в соседний город. Пятнадцать лет.

И последний — кованый, не литой. Стефани подняла его — тяжёлый, с поверхностью, имитирующую шерсть, с теми мелкими следами ковки на гладких участках, которые остаются, если не шлифовать до зеркала, а оставить немного живыми. Это был прошлый год. Семнадцать. Лучший из всех. Она сдавала Грюнвальду экзамен по ювелирной ковке, и он дал ей официальное звание мастера.

Она поставила его обратно.

— Ты их проверяешь? — сказал голос.

Папа стоял в дверях.

— Просто смотрела, — сказала Стефани.

— Мама их протирала каждую неделю, — сказал он. — Каждую. Все ряды.

Стефани посмотрела на него.

— Не говори ей, что я сказал, — добавил папа. — Она скажет, что просто пыль стирала.

Стефани кивнула.

Он ушёл.

Она ещё немного постояла у полки.

Потом достала шапку с медвежьими ушками из сумки и повесила на гвоздь у кровати — рядом с теми, которые были ей уже малы.

* * *

Утром она пошла к Грюнвальду.

Не сразу — сначала завтрак, долгий и тёплый, с кашей на молоке и мёдом и горячим чаем, который мама заваривала правильно, с точностью до градуса, и который поэтому был другим, чем в академии. Потом — недолгая прогулка через город, потому что Айнбрук готовился к Оврину и это было видно: у домов стояли пучки последней соломы, кое-где уже начинали плести Хранителя, на центральной площади готовили прилавки для ярмарки.

Кузница Грюнвальда пахла правильно.

Не как её флигель — там был новый горн, новые инструменты, новый кирпич. Здесь было старое, выдержанное, то, что накапливается десятилетиями работы — запах угля, который впитался в стены, запах металла, который не уходит никогда, и что-то ещё, совсем тонкое, что Стефани не могла назвать, но всегда знала как «запах правильной кузницы».

Грюнвальд стоял у наковальни — проверял молот и остальные инструменты, как всегда, проверял с утра, с той профессиональной придирчивостью, которая отличает мастера от хорошего кузнеца.

Увидел её.

Смотрел долго.

— Явилась, — сказал он.

— Явилась, — согласилась Стефани.

— Не выгнали?

— Пока нет.

Грюнвальд хмыкнул — тем звуком, который у него означал одобрение.

— Садись, — сказал он. — Расскажи.

Она рассказала.

Не всё сразу — Грюнвальд не любил, когда рассказывали всё сразу, он предпочитал методично, с деталями. Сначала — академия в общем, флигель, горн. Потом — каток с трещиной, как чинила, как нагревала чугун медленно.

— Правильно? — спросил Грюнвальд.

— Правильно, — сказала Стефани. — Шов держит.

— Опиши.

Она описала — угол трещины, температуру нагрева, форму из огнеупорной глины с песком, заливку. Грюнвальд слушал с закрытыми глазами — это у него означало «слушаю внимательно, не мешай».

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — И как?

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Совсем другое дело, чем молот. Ровнее. Быстрее.

— Я говорил тебе, что катки — это другое.

— Говорил. Я не понимала, пока не попробовала.

— Это со всем так, — сказал Грюнвальд без осуждения. — Про перила рассказывай.

Она рассказала про перила — про старую секцию, про то, как снимала образец для сверки, про литейную сварку на высоте. Грюнвальд открыл глаза на «литейная сварка на высоте».

— На площадке шпиля? — спросил он.

— Да, все секции установили и проверили, — сказала Стефани. — Кестер настоял на страховочных верёвках.

— Правильно настоял.

— Да.

Грюнвальд смотрел на неё.

— Ты упала? — спросил он.

Пауза.

— Потеряла равновесие, — сказала Стефани. — Маг воздуха успел подстраховать снизу.

Грюнвальд смотрел на неё ещё секунду — с тем выражением человека, который слышит не всё, что ему говорят, но решает не переспрашивать.

— Страховочные верёвки, — повторил он.

— Страховочные верёвки, — согласилась Стефани.

Потом она достала блокнот.

— Вот, — сказала она, раскрыв на нужной странице. — Я хочу показать тебе кое-что.

Схема была простой — она умела рисовать красиво, но точно, накладывая навык чертежа на все, даже когда рисовала цветы. Ведущая шестерня, ведомая, передаточное число, ось. Пружина — спиральная, с указанием плотности намотки. Рычажная система передачи движения. Несколько вариантов зубьев с разными углами наклона.

Грюнвальд взял блокнот.

Смотрел долго.

Перевернул страницу — там были расчёты, которые она делала в академии и пересчитывала в дилижансе. Передаточные числа. Соотношение скоростей. Вопросы со звёздочками — то, что она ещё не решила.

— Это что? — спросил он.

— Механизм, — сказала Стефани. — Я видела в музее академии музыкальную шкатулку, которой четыреста лет. Никакой магии — только шестерёнки и пружина. — Пауза. — Я хочу увидеть, как это работает. И что можно сделать, если масштабировать.

Грюнвальд смотрел на схему.

— Вот здесь, — сказала Стефани, — угол зубьев двадцать градусов. Я думала двадцать пять, но при двадцати пяти при высоком передаточном числе будет больше трения. — Она показала пальцем. — А вот здесь — я не знаю, как правильно крепить ось при такой нагрузке. Если ось тонкая, она будет вибрировать. Если толстая — потеряем в точности.

— Материал? — спросил Грюнвальд.

— Не знаю ещё. Нужна хорошая сталь — однородная, без включений. Для шестерёнок мелкого размера включения критичны.

Грюнвальд положил блокнот. Посмотрел на Стефани.

— Ты рассчитала передаточное число правильно, — сказал он.

— Спасибо.

— Угол зубьев двадцать два, не двадцать, — добавил он. — При двадцати слишком острые, при нагрузке выкрашиваются быстро.

Стефани взяла карандаш и исправила.

— Ось, — продолжал Грюнвальд. — Не тонкая и не толстая. Правильный размер — вот. — Он взял карандаш у неё и написал число. — Это для шестерни такого диаметра. — Он указал на схему. — При такой нагрузке.

— Откуда ты знаешь?

— Мельничные шестерни, — сказал Грюнвальд. — Я делал три раза для мельника на западной дороге. Те же проблемы, другой масштаб. — Он вернул карандаш. — Про материал — есть у Веерта на складе инструментальная сталь. Старая, хорошая. Он продаёт небольшими кусками. Но надо проверять, даже в ней бывают дефекты.

— Видение поможет, — сказала Стефани, встав в предвкушении.

Грюнвальд посмотрел на неё.

— Какое видение?

Она остановилась.

Она не рассказывала ему. В письме — родителям, и то кратко. Грюнвальду — нет, не написала отдельно.

— Сядь, — сказал Грюнвальд.

Она села.

И рассказала — про артефактный шар на церемонии, про золотые нити и рунические вязи, про зачарование материи третьего уровня. Про каналы, которые были забиты восемнадцать лет и разрушились при первом выбросе. Про стул из мифрила. Про то, что сейчас каналы строятся заново, почти с нуля, и активное зачарование недоступно.

Грюнвальд слушал с закрытыми глазами.

— Но видение работает, — сказала Стефани. — Я вижу структуру материала. Зерно, включения, дефекты. Без рук — просто смотрю и вижу. — Пауза. — Ты помнишь, ты всегда говорил, что я замечаю дефекты лучше, чем должна для своего опыта?

— Помню, — сказал Грюнвальд, не открывая глаз.

— Это было оно. Я не знала. Думала — просто смотрю внимательно.

— А сейчас лучше?

— Намного. — Стефани смотрела на наковальню. — Я вижу сквозь поверхность. Как на разрезе — вот зерно, вот граница, вот включение точно в таком-то месте.

Грюнвальд открыл глаза.

Посмотрел на неё внимательно.

— В академии была бракованная бронза, — сказала Стефани. — Образец в ящике. Лишний свинец, намного больше нормы. Я взяла в руку и сразу увидела — вот здесь и здесь неоднородность, вот здесь состав не тот. — Она помолчала. — Я даже не думала специально. Просто увидела.

— Только металл?

— Нет. — Она немного помолчала. — Кости тоже. Перелом вижу. Инородное тело вижу. — Ещё пауза. — На уроке была пациентка с глубокой занозой — сломанной иглой. Я увидела точно, где лежит и как сориентирована.

Грюнвальд молчал.

— Мастер, — сказала Стефани.

— Молчи, — сказал он. — Я думаю.

Она замолчала.

Горн тихо гудел — она разожгла его, когда пришла, привычка, заведённая Грюнвальдом. Он проверяет инструменты, она готовит горн. Металл наковальни ждал. За маленьким окошком кузницы было слышно, как Айнбрук живёт своим предпраздничным днём — телеги, голоса, где-то дальше — смех детей.

Грюнвальд встал.

Прошёл к полке с материалом — там стояли разные образцы, которые он хранил для демонстрации. Взял один — небольшой кусок, Стефани видела его и раньше, старый образец из какого-то сплава, природы которого она никогда не знала точно.

Положил перед ней на верстак.

— Что это? — спросил он.

Стефани посмотрела.

Структура открылась сразу — не медленно, не с усилием, просто вот она. Литая структура грубая. Такое зерно плохо переносит удар. Для зубила металл должен быть более однородным, с мелким зерном — после хорошей проковки и правильной термообработки.

— Сплав, — сказала она. — Железо с... с чем-то ещё. — Она смотрела. — Углерода больше обычного. Это высокоуглеродистая сталь. — Пауза. — Но зерно крупное — перегрели при отливке. — Она провела пальцем, не касаясь. — Вот здесь газовый пузырь. Мелкий, но есть.

Грюнвальд смотрел на неё.

— Это образец из Маркенбурга, — сказал он. — Купил двадцать лет назад у торговца. Он сказал, что это особый сплав для инструментов. — Пауза. — Я сделал из него три зубила. Все сломались через год. Я никогда не знал, почему.

— Литая структура грубая, — сказала Стефани. — Такое зерно плохо переносит удар. Для зубила металл должен быть более однородным, с мелким зерном — после хорошей проковки и правильной термообработки. — Она посмотрела на него. — Газовые пузыри тоже не помогают прочности, хотя обычно уходят при ковке.

Грюнвальд смотрел на образец.

Потом на Стефани. Потом снова на образец.

— Такой дар, — сказал он медленно, — это мечта любого мастера.

Стефани посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что это значит? — продолжал он. — Видеть металл до того, как начал с ним работать. Знать, где дефект, до первого удара. — Он взял образец и положил обратно на полку. — Я работаю сорок лет. Я чувствую металл руками, слышу его по звуку. Иногда угадываю, где слабое место. — Пауза. — Иногда.

— Ты учил меня смотреть правильно, — сказала Стефани.

— Я учил тебя тому, что умею, — сказал Грюнвальд. — То, что ты делаешь сейчас — я так не умею. — Он смотрел на неё с тем выражением, которое Стефани за семь лет видела редко: не «учитель смотрит на ученика», а что-то другое. — Это редкость. Большая редкость.

— Каналы пустые, — сказала Стефани. — Зачарование я смогу творить еще не скоро. Только видение.

— Пока, — сказал Грюнвальд.

— Пока, — согласилась она.

Они помолчали.

Потом Грюнвальд взял блокнот со схемой снова.

— Вот здесь, — сказал он, — ось крепить вот так. — Нарисовал он. — Два опорных подшипника, не один. При одном будет люфт, если не сразу, то потом. — Он перевернул страницу. — Материал для шестерёнок — у Веерта спроси сталь с маркировкой «инструментальная северная». Она дороже, но почти всегда без дефектов. Ну и твоё видение подтвердит или опровергнет до того, как заплатишь.

— Хорошо, — сказала Стефани.

— Когда делать будешь?

— После каникул. В академии есть катки — теперь работают, попробую сделать нужную толщину. — Она помолчала. — Может, и здесь попробую. Если времени хватит.

— Времени хватит, — сказал Грюнвальд. — Оврин я праздную только сегодня. Послезавтра кузница открыта.

Стефани посмотрела на него.

— Ты не отдыхаешь на праздник?

— На праздник я отдыхаю, — сказал Грюнвальд. — Сегодня и утром. Потом — кузница. Праздник праздником, а работа работой. — Он убрал блокнот. — Иди домой. Мама ждёт.

Стефани встала.

— Мастер, — сказала она.

— Что?

— Медальоны. Ты повесил их в кузнице?

Грюнвальд смотрел на неё с тем выражением, которое у него означало «не понимаю, о чём ты».

— Папа сказал, — добавила Стефани.

— Твой папа много говорит, — сказал Грюнвальд. — Иди домой.

Стефани ушла.

И улыбнулась — уже за дверью, когда он не видел.

* * *

Айнбрук к полудню уже не просто готовился к Оврину — он им жил.

Стефани шла домой через центральную площадь и видела, как город менялся прямо при ней. Прилавки ярмарки стояли рядами — не торопливо, лишь бы поставить, как обычно, а с той особой плотностью, которая бывает раз в году, когда каждый считает важным быть именно здесь. Запах шёл со всех сторон сразу: горячие пироги с капустой и мясом, жареные каштаны, чей-то глинтвейн из большого котла, яблочный уксус от бочек с мочёными яблоками и что-то сладкое, карамельное, что она не могла идентифицировать, но хотела найти.

Соломенный Хранитель стоял в центре площади.

Она остановилась и смотрела на него.

Он был большим — метра три в высоту, сплетённый из последних снопов, с руками-ветками, раскинутыми в стороны. Кто-то украсил его венком из сухих цветов и ягод боярышника — красные точки на золотой соломе. Лицо было обозначено углём — две точки глаз и широкая кривая улыбка, та детская улыбка, которую рисуют не потому, что умеют, а потому что так должно быть.

Он стоял и ждал вечера.

Стефани смотрела на него и думала о том, что Дара говорила в дилижансе — что земля отпускает всё лишнее, и оно уходит в небо. Соломенный Хранитель нёс это всё в себе — весь год, все беды и ненастья, весь груз, который накопился за сезон. Вечером он сгорит, и вместе с ним уйдёт всё, что не нужно нести дальше.

Хорошая традиция.

— Стефани!

Она обернулась.

К ней, через площадь, бежала Анна, ее школьная подруга — не быстро, не так, как бегают девчонки в детстве, а иначе, с той осторожностью, которая появляется, когда живот уже заметен под тёплым плащом.

Стефани шагнула навстречу.

— Анна.

Они обнялись — осторожно с её стороны, крепко с Анниной. Анна пахла корицей и чем-то домашним, тёплым.

— Ты приехала! — сказала Анна, отступая и смотря на неё. — Я думала, академия задержит.

— Каникулы, — сказала Стефани. — Оврин.

— Смотри на тебя. — Анна смотрела с тем выражением, которое бывает у людей, видящих знакомого после долгого перерыва — не просто «ты изменилась», а что-то более конкретное. — Ты выглядишь по-другому.

— По-другому как?

— Не знаю. — Анна думала. — Как человек, который знает, что делает. — Пауза. — Ты и раньше такая была, но сейчас — больше.

Стефани смотрела на неё.

Анна была такой же — то же круглое лицо, те же светлые волосы убранные аккуратно, те же смеющиеся глаза. Но и другой — с той тихой уверенностью, которая бывает у людей, нашедших своё место. Плащ хороший, не богатый, но добротный. Кольцо на пальце — простое, без украшений.

— Поздравляю, — сказала Стефани, кивнув на кольцо.

— Спасибо. — Анна улыбнулась — искренне, без тени сожаления. — Клаус Зоммер-Вейст хороший. Маг воздуха, лейтенант. Он сейчас на службе, но к Оврину успеет.

— Ты счастлива?

— Да, — сказала Анна просто. — Очень. — Она посмотрела на Стефани. — Ты не скучала в академии по Айнбруку?

— Скучала, — сказала Стефани. — По кузнице. По маме с папой. — Пауза. — Но академия — это другое. Там хорошо. Там интересно

— Я рада, — сказала Анна. — Правда рада. — Она взяла Стефани под руку. — Пойдём. Там Марта и её брат и ещё несколько наших — я их видела у пирожков с капустой.

Они пошли через площадь — мимо прилавков, мимо Хранителя, мимо котла с глинтвейном, от которого шёл такой запах, что Стефани решила обязательно вернуться.

* * *

Дара нашла её сама.

Точнее, Дара нашла пирожки с капустой, а Стефани оказалась рядом — это было логично, потому что пирожки пахли на весь квартал и оба этих факта были закономерными следствиями.

— Стефани! — Дара уже держала два пирожка и явно думала, как взять третий. — Ты здесь! Я знала, что ты будешь здесь! Анна, привет!

Анна засмеялась.

— Дара Солнечная, — сказала она Стефани тихо. — Я её знаю, она живет через улицу от нас.

— Я знаю, — сказала Стефани.

— Ты её знала до академии?

— Нет. Познакомились в дилижансе.

Анна посмотрела на Дару — на два пирожка, на шляпу, которая сидела набекрень, на то выражение человека, для которого Оврин это лучший день года. Потом на Стефани.

— Вы в чем-то похожи, — сказала Анна.

Томас появился у прилавка с книгами — был, оказывается, один торговец с книгами, старыми и не очень, и Томас стоял там с видом человека, нашедшего что-то важное.

— Томас, — позвала Стефани.

Он поднял голову. Увидел её. Кивнул — потом увидел книгу снова.

— Секунду, — сказал он.

— Это надолго, — сказала Дара Анне. — Он всегда так.

Эрик пришёл с отцом — высоким человеком с той же записной книжкой в кармане, с которым они уже явно что-то обсуждали. Увидел Стефани и Дару, кивнул, потом снова повернулся к отцу.

— Они похожи, — сказала Анна.

— Как две капли воды, — согласилась Стефани.

Они взяли глинтвейн — горячий, пряный, с мёдом и корицей и ещё чем-то, что Стефани не могла назвать, но что делало его правильным именно для этого дня. Кружки были керамические, тёплые в ладонях, и Стефани держала свою двумя руками, как всегда, держала кружки, и думала, что вот это — вот это именно то ощущение Оврина. Не фонарики и не костёр — а горячая кружка в руках и запах глинтвейна и голоса со всех сторон и Анна рядом, которая что-то рассказывала про Клауса и его службу.

На ярмарке Стефани купила мешочек кованых гвоздей у местного кузнеца — не потому, что нужны, просто потому что хорошая работа, и ей хотелось это отметить. Кузнец посмотрел на её руки и сразу понял, кто перед ним.

— Мастера Грюнвальда ученица? — спросил он.

— Да, — сказала Стефани.

— Хороший мастер, — сказал он и дал гвоздей на треть больше.

Потом они нашли Томаса — с книгой, купленной, разумеется — и все вместе пошли к площади, где уже начинали собираться для вечерней части.

* * *

Хранителя зажигали в сумерках.

Площадь была полна — весь Айнбрук, казалось, пришёл сюда. Люди стояли кругом, оставив в центре пространство для Хранителя и для тех, кто будет его жечь. Маги огня и света — несколько человек из города — стояли наготове.

Стефани стояла рядом с родителями.

Папа стоял прямо, заложив руки за спину — та самая поза. Мама держала его под руку и смотрела на Хранителя с тем тихим выражением, которое у неё появлялось, когда она видела что-то красивое.

Мэр подошёл к папе — невысокий, плотный, с той деловитой важностью, которая бывает у людей, хорошо знающих своё место.

— Леон, — сказал он, пожимая руку. — Рад видеть.

— Петер, — сказал папа. — Как дела с северными поставками?

— Плохо, — сказал мэр тихо. — Перевал закрыт раньше срока. Нужно думать про морской путь, но это дороже.

— Я слышал, — сказал папа. — Завтра зайди, обсудим.

Мэр кивнул. Потом посмотрел на Стефани.

— Это ваша дочь? — спросил он. — Та, что в академию поступила?

— Она, — сказал папа.

— Слышал про перила второго шпиля, — сказал мэр. — Говорят, сама сделала. Ровно под старые.

— Сама, — сказал папа. Голос у него был ровным, но Стефани знала этот тон — тот, который означал гордость, которую он не показывал.

— Хорошая работа, — сказал мэр Стефани. — Город гордится тобой.

Стефани открыла рот, но не знала, что ответить.

— Спасибо, — сказала она, смутившись.

Мэр ушёл — к другим людям, к другим разговорам, которых у него в этот вечер было много.

Папа стоял рядом и смотрел вперёд.

— Папа, — сказала Стефани тихо.

— Что?

— Ты сказал «сама».

— Это правда, — сказал он.

— Ты специально не добавил «моя дочь».

Пауза.

— Ты мастер, — сказал папа. — Не «моя дочь-мастер». Просто мастер. — Он смотрел вперёд. — Хорошая работа не нуждается в родстве.

Стефани смотрела на него.

Потом отвернулась.

На глаза почему-то давило — не от дыма от Хранителя, который еще не горел, просто так.

Маги огня подошли к Хранителю.

Первый огонек вспыхнул снизу — солома старая, сухая, но её много, и огонь должен был пройти правильно, снизу вверх. Маги воздуха помогли — едва заметно, чуть направив поток. Огонь пошёл вверх по соломенным ногам Хранителя, потом по туловищу, потом — к венку из боярышника, и красные ягоды вспыхнули последними, ярко и быстро.

Площадь молчала.

Это было не то молчание, которое бывает от скуки или от растерянности. Это было молчание людей, которые смотрят на что-то важное и понимают, что оно важное.

Хранитель горел.

Он нёс в себе весь год — всё, что было тяжёлым, всё, что не нужно дальше. И он горел честно, полностью, без остатка.

Потом взлетели фонарики.

Их принесли уже наготове — бумажные, на деревянных каркасах и тонких прутиков, с маленькими свечами внутри. Маги огня поджигали по одному. Маги воздуха — Эрик среди них, Стефани видела, запустив свой фонарик, как он встал чуть в стороне с тем особым выражением человека, делающего что-то привычное, — помогали подняться, что бы ни один не упал где-нибудь в городе.

Фонарики летели вверх.

Один. Два. Десять. Потом — много, сразу, целый поток огоньков над площадью Айнбрука, над Хранителем, который уже почти догорел, над крышами домов, над городом.

Они летели вверх и уходили в тёмное октябрьское небо.

Мама держала папу под руку и смотрела вверх.

Стефани тоже смотрела.

Рядом появилась Дара — встала плечом к плечу, без слов, просто встала рядом и тоже смотрела вверх.

— Красиво? — спросила она тихо.

— Да, — сказала Стефани. — Очень.

— Земля отпускает всё лишнее, — сказала Дара. — И оно уходит в небо.

— Может быть.

Они стояли и смотрели, как фонарики уходят в небо — маленькие огни, один за другим, пока их не стало видно среди звёзд.

* * *

Домой вернулись поздно.

Стол мама накрыла ещё днём — праздничный, с тем изобилием, которое бывает раз в год. Холодное мясо с горчицей. Квашеная капуста с клюквой — кислая, хрустящая, именно такая, как любила Стефани. Запечённая репа с мёдом. Хлеб — тот самый, с семенами, и ещё один, белый, сдобный, которой мама пекла только на Оврин. Сыр — твёрдый, выдержанный, с той ореховой горечью, которую Стефани любила с детства.

И яблочный пирог — второй, потому что первый они съели вчера вечером.

Сегодня Стефани съела три куска.

Папа рассказывал про разговор с мэром — про перевал, про поставки, про то, что нужно договариваться с морским путём до весны. Мама слушала и иногда уточняла что-то про цены, потому что маги воды традиционно держали связи с торговыми домами, и мама знала про морские пути больше, чем показывала.

Чай был со зверобоем, мёдом и с ломтиком яблока.

Стефани держала кружку и думала о фонариках. О том, как они уходили в небо над Хранителем. О Грюнвальде и двадцати двух градусах угла зубьев. О дедушке, которого она не видела никогда.

— Стефани, — сказала мама.

— Да?

— Нам нужно сказать тебе кое-что.

Голос у мамы был ровным. Слишком ровным.

Стефани посмотрела на неё. Потом на папу.

Папа смотрел в свою кружку с тем выражением, которое у него появлялось, когда ему нужно было сказать что-то, с чем он не был согласен, но говорить всё равно надо.

— После Оврина, — сказала мама, — мы едем к дедушке.

— К дедушке? — повторила Стефани.

— К Альрику, — сказала мама. — В герцогство Айнвальд.

Стефани держала кружку и смотрела на маму.

— Он написал мне, — сказала мама. — Сразу после того, как написал тебе. — Пауза. — Тебе уже восемнадцать. По обычаю — в четырнадцать или в восемнадцать лет детей представляют старшему рода. Лютенберги — старший род по отношению к тебе по материнской линии. — Она смотрела на Стефани спокойно, с той прямотой, которая бывала у неё, когда говорила о вещах, от которых нельзя уйти. — Тебя нужно представить герцогскому дому.

Стефани молчала.

— Это обычай, — сказал папа в кружку.

— Леон, — сказала мама.

— Что? Это правда, это обычай. Мне обычай не нравится, но это обычай.

— Почему не нравится? — спросила Стефани.

Папа поднял взгляд.

— Потому что я знаю, что за этим стоит, — сказал он. — «Представление» — красивое слово. На деле — тебя смотрят. Оценивают. Прикидывают, что из тебя может выйти и как это использовать. — Голос у него был ровным, но в ровности этой была давняя, хорошо знакомая неприязнь. — Герцогские дома так делали всегда. И мне не нравится, что так же сделают с моей дочерью.

— Когда вы поженились, — спросила Стефани медленно, — это дедушка одобрил?

Мама и папа переглянулись.

— Одобрил, — сказала мама. — Я сама попросила руки твоего отца. — Она говорила ровно, без смущения — это была просто правда, которую она не скрывала, а папа смущенно уткнулся в тарелку с мясом, ковыряя его ножом. — Отец одобрил брак. В том числе, потому что семья Фламберг богата и имеет награды от Императора.

— В том числе? — спросила Стефани.

— Я думаю, он видел, что я счастлива, — сказала мама. — Но соображения рода тоже были. Они всегда есть. — Пауза. — Это честно.

Папа смотрел в кружку.

— Они одобрили, потому что мой род имеет деньги, — сказал он без злости — просто как факт. — Наша семья богаче Лютенбергов. Наград от Императора больше. Дар Фламбергов полезен роду. — Он поднял взгляд. — Я это знал. Мама это знала. Мы бы всё равно поженились, потому что любим друг друга. — Пауза. — Но я помню, чего это одобрение стоило.

— Папа, — сказала Стефани.

— Что?

— Дедушка написал мне первым. Просто беспокоясь обо мне.

Пауза.

Папа посмотрел на маму. Мама кивнула — она знала.

— Он написал мне, потому что я его интересую, — сказала Стефани. — Может быть как политическая фигура. Может быть как внучка. Может быть и то и другое. — Она держала кружку. — Но он написал сам. И предупредил про Касселей — раньше, чем я успела спросить подробности у вас. — Она смотрела на маму. — Это другое.

— Да, — сказала мама тихо.

— Я хочу поехать, — сказала Стефани.

Папа смотрел на неё.

— Хочешь?

— Мне нужно знать, кто эти люди, — сказала она. — Не из писем — в лицо. — Пауза. — Я буду осторожна. Дедушка сам сказал быть осторожной.

Папа молчал секунду.

Потом взял кружку.

— Ладно, — сказал он. — Поедем. — Долгая пауза. — Но я буду рядом.

— Я знаю, — сказала Стефани.

— И, если кто-то скажет тебе «малышка» — это уже их проблема.

Стефани посмотрела на него.

Засмеялась — коротко, искренне, тем смехом, который бывает от облегчения.

— Папа.

— Что?

— Спасибо.

Он отвернулся — с тем видом человека, которому сказали что-то важное и который не знает, как ответить иначе, чем смотреть в другую сторону.

Мама налила всем ещё чаю.

За окном Айнбрук засыпал — тихо, после праздника, с тем особым послепраздничным покоем, когда город немного пуст и немного полон одновременно. Хранитель догорел на площади. Фонарики давно ушли в небо.

А впереди была дорога к дедушке.

К герцогскому дому Лютенберг.

Стефани держала кружку с остывающим чаем и думала о том, что октябрь был месяцем без окончательных решений. Ноябрь будет другим.