Крошка сын к отцу пришёл и спросила кроха.

Знаешь ли ты, что снегири не гири?

Блядь, конечно знаю. Это же ебучий провал в в черноц дыре мироздания, замаскированный под орнитологию.

Вот смотри. Все в природе логично. Поползень — ползает. Глухарь — глухой. Сорока — стрекочет, рак — свистит. А снегирь? Что он делает? Он, нахуй, снегирит? Нет. Он просто сидит на ветке и красногрудо пялится на всю хуйню, как будто он только что прилетел из дурдома и ему тут всё охуенно.

Гиря — она тяжелая. Она железная. Её можно бросить об пол, ею можно разбить хуй и сделать бульк в речке. А снегирь — он пушистый. Он весит как два пера и три поцелуя. Если его бросить, он улетит, блять, и еще обосрётся тебе на шляпу от испуга. Какая нахуй гиря?

Это не гиря. Это обман. Это такой тонкий постмодернистский трюк, который русский язык выкинул, пока все спали. Мы взяли слово «снег», намекающее на что-то белое, холодное и сезонное, и прилепили к нему суффикс «-ырь», который звучит как нечто основательное, весовое, гиревое. А получился шарик из ваты с угольком на носу. Это хуита уровня мокрого ежа (вы видели мокрых ежей?), просто все привыкли и не палятся.

Снегирь — это не инструмент для снега. Это состояние души. Это маленький красный монах, который прилетает зимой, когда всё белое и унылое, и своим видом как бы говорит: «Расслабься, бюстгалтер. Посмотри на меня. Я тут самый цветастый мудила в лесу, и мне похуй. И тебе советую пофигизировать».

Так что да. Снегири — это не гири. Это анти-гири. Это протест против потепления, свистящих раков и мокрых ежей. Это напоминание, что в этом мире можно быть легким, ярким, жрать замороженое сало и быть абсолютно бесполезным — и в этом твоя главная, блять, сила.