Первые самостоятельные литературные пробы были, мягко говоря, неудачные. Провальные, если честно.

Несамостоятельные литературные пробы были ничего так — учителя литературы одобряли. Я говорю о сочинениях на свободную тему. Или «Как я провёл лето». В крайнем случае, удавались отвлечённые темы: «Что такое дружба?» или «Осень — очей очарованье».

Вот как раз одна такая учительница и заявила необдуманно, что у меня есть «литературная жилка». Только что это за жилка и в какую сторону идёт, Елена Алексеевна не сказала. А зря…

Писательский зуд открылся, а третий глаз — нет. И понесло меня в стихотворчество.

Оказалось, сочинять стихи очень трудно. Перво-наперво — о чём? Ну не писать же, в самом деле, о жареной картошке и уроке физкультуры? Что ещё меня тогда, в десять лет волновало? Допустим, дружба. (Я пробовала допустить и другие варианты: много денег, мама, кот, любовь. Но всё это вызвало весьма негативные эмоции. Не всегда, но они были сильнее добрых воспоминаний. Поэтому — нет.) Дружба была пока не опасна. Это потом будут и предательство, и разлуки. А в десять лет всё ровно.

Первая поэма (а как вы думали, жилка же, не хухры-мухры) была посвящена дружбе. И это был её единственный плюс. Смотрите сами, начало:

«Жил таракашка Ромашка,

И жил таракан Кирилл.

Народ обожал Ромашку,

Кирилла народ не любил»

И заметьте, тогда я ещё не читала «Двенадцать стульев» и сплагиатить творения Никифора Ляпис-Трубецкого не могла.

Итак, начало… Хм… Таким же было и продолжение. Какой Ромашка был хороший, а Кирилл плохой. И как они дружили и находили общий язык. И потом Кирилл раскаялся и тоже стал хорошими. Что интересно, Кирилл имя на «Ромашку» не поменял. Меня немного это коробило. Я полагала, что если имя скомпрометировано — надо менять и начинать жизнь с чистого листа. Но «Ромашка и Ромашка — для всех большой пример» — даже тогда звучало странно. Поэтому решила оставить как есть, и итоговый вариант заключительной фразы был таким: «И был Кирилл с Ромашкой для всех большой пример!»

Заключительная фраза даже не «Хм…», а, скорее, «Тьфу…». Эту мысль и донесла до меня Елена Алексеевна, учительница русского языка и литературы. Правда, это «тьфу» читалось на её лице, а мне она сказала: «Стихи не твоё… Начни с прозы. И что-нибудь покороче, «Зарисовки…» какие-нибудь. Ладно?»

Ладно. Зарисовки, так зарисовки.

Порисовала я так словами годик. Но душу бередили стихи.

Поэтому литература была забыта на несколько лет, и возвращение случилось как раз со стихов.

Но это отдельная песня. Много песен…

Почему-то фраза: «Профессор завалил студента на экзамене» — звучит совершенно обыденно, а вот «Студент завалил профессора после экзамена» — вызывает бурную реакцию.

Я писатель неуверенный: пишу несколько лет, но до сих пор не уверена, о чём же я хочу писать? Детективы? Ужасы? Про детей или про взрослых? Про маньяков, инопланетян или домохозяек?

Проблема.

Лучше всего, конечно, должно получаться про домохозяек. Писать надо про то, что знаешь сам. Не тут-то было: домохозяйка из меня так себе (об этом же тоже можно писать? Как-нибудь…).

Писать можно про себя. Про себя получается только сарказм. Тут даже психотерапевт не помог. Отправил «стажироваться» в группу на психологическую передержку. Пока решит, как ко мне подступиться.

В группе я продержалась недолго. То ли группа оказалась слабонервной, то ли психолог неопытным, то ли я слишком депрессивной. Тут, конечно, загадка.

В общем, писали мы рассказ о детстве. Ну как рассказ: попросили написать хоть что-то, хоть отдельные слова, ассоциации с детством. Группа оказалась подкованной и старательной, ассоциации написали правильные. Все же знают, что такое детство? Это мама, это бабушка, это пироги, поход в лес, купание в речке… И всё такое прочее. Психолог старалась из этих ассоциаций измыслить детскую проблему каждого.

Со мной всё пошло не так с самого начала. С самого начала я написала без раздумий и передышки почти роман (страница А4 за пять минут скверным почерком). Читала психолог долго, группа успела заскучать, а развлечений не было: стул до десяток таких же проблемных пациентов. Пациенты стали грустить и пытаться смотать из общего зала хоть куда, ну хотя бы в туалет.

Хорошо, психолог дочитала роман. По глазам было видно — я не Достоевский, но её вштырило: в глазах недоумение (ладно бы — удивление!). И она спросила:

— А ещё какие-нибудь воспоминания есть?

Есть, как не быть. Я начала было рассказывать про мёртвого кота… Не подошло. Потом про то, как мне на голову кусок дёрна положили… Тоже, видимо, не то.

— А хорошие воспоминания есть? — робко спросила психолог.

Я задумалась. Прикинула так и эдак.

— Пока нет, — осторожно ответила я.

Правильно осторожничала: психолог нажаловалась моему лечащему врачу-психотерапевту, и меня изъяли из группы.

Прошло очень много лет. А я так и живу дальше: осторожно. Осторожно пишу, осторожно делаю. Даже думаю не изо всех сил .

Иногда это неплохо. И даже полезно.

Дистрофики играют в прятки. Все попрятались кто где, водила

искал-искал, всех нашел, кроме одного. Целый час убил на поиски,

все равно не может его найти.

— Ладно, сдаюсь!

Тут дистрофик из-за швабры в углу вылезает, лыбится вовсю. Водила к нему подходит и как хрясь! по морде:

— Я же предупреждал, чтоб за большими предметами не прятались.