Дело Мадам Цитаты. Глава одиннадцатая
В которой герой возвращается домой, обнаруживает пленного духа и вспоминает, кто он на самом деле
Мир закрутился, реальность дёрнулась, время сжалось...
И я оказался где-то ещё.
В последнем месте.
Там, где всё началось.
Там, где всё закончится.
Я оказался...
Дома.
* * *
Запах ударил первым.
Старая бумага. Кожаные переплёты. Пыль, которая была не грязью, а свидетельством времени. Воск свечей. Дым от камина. Бергамот.
Библиотека.
Моя библиотека.
Я стоял посреди главного зала, между стеллажами, уходящими к потолку, под витражными окнами, сквозь которые лился разноцветный свет (хотя снаружи было... что? день? ночь? в междумирье время не работало так же).
Уши встали торчком, улавливая тишину — не пустую, а наполненную. Тишину, которая дышала страницами, шептала историями, хранила слова.
Нос дёргался, вдыхая знакомое до боли.
Хвост (всё ещё липкий, разноцветный, жалкий) опустился от облегчения.
— Дома, — прошептал я, и голос эхом прокатился между полок. — Я дома.
Ноги подкосились. Я опустился на колени прямо на паркет (старый, скрипучий, родной), уронил маятник-трость, закрыл глаза.
Я дома.
После Ярмарки Абсурда.
После Мира Безупречной Логики.
После Мира Циклического Времени.
После Мира Лис.
После четырёх миров, четырёх разломов, четырёх невозможностей.
Я вернулся.
Слёзы жгли глаза. Я не сдерживал их.
Просто сидел на полу своей библиотеки и плакал от усталости, облегчения, дома.
* * *
— О, Лисёноу-ок, ты ту-ут? Ты доу-ома!
Голос.
Её голос.
С протяжным совиным «у-у», которое я узнал бы из тысячи.
Я вскинул голову так резко, что монокль чуть не слетел.
Морриган.
Она сидела в кресле у камина — моём кресле, в котором я обычно читал по вечерам — с книгой на коленях.
Сова.
Антропоморфная сова, ростом с обычную женщину, но невероятно присутствующая.
Пёстрое оперение — коричневое, белое, бежевое, сложные узоры, которые переливались в свете камина. Перья на голове были аккуратно уложены, несколько длинных торчали как украшение.
Платье тёмно-зелёное, викторианское, с кружевами на манжетах, идеально сидящее на её фигуре. Крылья сложены за спиной, драпировались как плащ.
Руки — не крылья, отдельные — лежали на книге. Тонкие пальцы с когтями на кончиках.
Но главное — глаза.
Огромные. Совиные. Зелёные.
Не обычный зелёный. Изумрудный, яркий, живой. Глаза, которые видели всё, понимали всё, знали всё.
И сейчас они смотрели на меня с теплотой, смехом, радостью.
Клюв — чёрный, короткий, совиный — изогнулся в улыбке.
Да, улыбке. Несмотря на то, что это был клюв, мимика была живой, человеческой, выразительной. Морриган улыбалась всем лицом — глазами, клювом, наклоном головы.
Сердце ухнуло вниз, потом взлетело к горлу.
— Морриган? — прохрипел я, вскакивая на лапы. — Ты... ты здесь? Как... когда...
— Ну-у, технически я здесь у-уже три дня, — она закрыла книгу, отложила на подлокотник. Голос был человеческим, мелодичным, но каждое «у» тянулось чуть дольше, напоминая совиное уханье. — Или три часа? Время в междумирье такое капризное. Тру-удно сказать.
Я моргнул:
— Три... ты ждала меня три дня?
— Ждала и занималась делами, — она кивнула головой (перья на затылке взъерошились) на что-то за моей спиной. — У-у нас ту-ут гость.
Я медленно обернулся.
И замер.
* * *
У больших напольных часов (викторианских, с маятником, которые стояли в углу зала и всегда показывали полночь, потому что в междумирье полночь (или полдень?) была вечной) сидела... фигура.
Ребёнок.
Маленький мальчик, не больше десяти лет на вид. Белокурые волосы. Бледная кожа. Одет в викторианский костюм — жилет, брюки, рубашка с жабо.
Руки связаны за спиной чем-то светящимся — верёвки из чистого света, мерцающие, живые.
Ноги тоже.
А во рту...
Помадка.
Огромный кусок розовой помадки, засунутый как кляп.
Ребёнок сидел, связанный путами безвременья, с кляпом из сладкого, и смотрел на меня.
Глазами.
Глазами старца.
Древними. Усталыми. Печальными. Полными боли, которой не должно быть в детских глазах.
Я узнал его мгновенно.
Не лицо. Не тело.
Присутствие.
Голод, который я чувствовал в каждом мире.
Пустоту, которая пожирала слова.
Отчаяние, которое разрушало реальность.
— Пожиратель Слов, — прошептал я.
Морриган поправила, перья на голове встали торчком от важности момента:
— Ду-ух Прошлого Рождества. Но да, он же.
Я стоял, уставившись на связанного ребёнка-старца, и мир плыл.
— Как... — начал я. — Ты... поймала его?
Морриган пожала плечами (крылья за спиной шелохнулись), как будто это была самая обычная вещь на свете. Клюв изогнулся в довольной улыбке:
— У-угостила помадкой. Он не смог у-устоять — дети слабы к сладкому-у, это классика. Пока он ел, я связала его пу-утами безвременья. — Она кивнула на светящиеся верёвки. — А помадка оказалась идеальным кляпом. Липкая, вку-усная, не даёт говорить. Практично.
Я открыл рот.
Закрыл.
Открыл снова.
— Ты... победила Пожирателя Слов... помадкой.
— И пу-утами безвременья, — уточнила Морриган, большие зелёные глаза моргнули медленно, по-совиному. — Помадка — это просто инстру-умент. Главное — знать слабости противника.
Я опустился в ближайшее кресло (не своё, гостевое), потому что ноги отказывались держать.
— Я спасал четыре мира, — сказал я тихо, глядя на Морриган. — Латал разломы. Чинил часы. Рисовал реальность из ничего. Отдал день своей смерти. Испачкал хвост. — Голос сорвался. — А ты... за три дня... поймала финального босса... помадкой?
Морриган слетела с кресла — именно слетела, крылья раскрылись на мгновение, помогая спрыгнуть — и подошла ближе. Села на подлокотник моего кресла, одно крыло мягко легло мне на плечи.
Она улыбнулась мягко, клюв и глаза излучали тепло:
— Лисёноу-ок, я не победила его. Я просто... обезвредила. Временно-о. — Она посмотрела на Духа с чем-то похожим на жалость, перья на голове опустились. — Победить — значит у-уничтожить. А его нельзя уничтожить. Можно только... исцелить.
Дух Прошлого дёрнулся, глаза вспыхнули.
Морриган встала, подошла к нему, присела на корточки рядом. Крылья сложились за спиной как мантия.
— Ты голоден, да? — спросила она тихо, протяжное "у" стало почти убаюкивающим. — Не физически. Ду-ушевно. Ты пожираешь слова, потому-у что не можешь вынести боль. Пытаешься стереть прошлое, чтобы изменить то, что произошло. Но это не работает. Правда?
Дух не ответил, пытаясь прожевать кляп, но глаза... глаза сказали всё.
Да.
Не работает.
Никогда не работало.
Морриган вздохнула, перья на груди взъерошились:
— Бедный мальчик. Бедный старик. — Она поднялась, посмотрела на меня. Зелёные глаза блеснули. — Ему-у ну-ужно дать запить помадку. Дать говорить. Но я боялась делать это одна. Он очень силён. Если сорвётся...
Она не закончила.
Не нужно было.
Если Дух Прошлого сорвётся — начнёт пожирать слова снова. Здесь. В библиотеке. В междумирье.
Разрушит всё.
Я встал, подошёл ближе.
Посмотрел на ребёнка с глазами старца.
На Духа, который разрушал миры от горя.
— Что мне делать? — спросил я у Морриган.
Она протянула мне стакан с водой (откуда взяла? не заметил):
— Дай ему-у запить. Слу-ушай. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — И вспоминай, кто ты.
Я нахмурился:
— Что?
Морриган посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым она всегда смотрела, когда знала что-то, чего я не знал. Перья вокруг глаз слегка взъерошились:
— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Маг. Строитель междумирья. — Голос стал мягче, протяжные «у» превратились в мелодию. — Ты забыл, Лисёноу-ок. Но пора вспомнить.
Сердце пропустило удар.
— Я... что?
Но Морриган только улыбнулась (клюв изогнулся, глаза прищурились по-совиному) и кивнула на Духа:
— Сначала он. Потом ты. Идёт?
Я стоял, держа стакан воды, чувствуя, как мир качается под лапами.
Маг?
Строитель междумирья?
Забыл?
Но вопросы подождут.
Сейчас — Дух.
Я присел перед ребёнком-старцем, протянул стакан:
— Сейчас я помогу пожевать кляп. Дам запить. Ты не будешь пожирать слова. Договорились?
Дух смотрел на меня древними глазами.
Медленно кивнул.
Я аккуратно вытащил помадку изо рта (липкую, розовую, наполовину съеденную).
Дух сглотнул, облизнул губы.
Я поднёс стакан, дал глоток.
Он пил жадно, благодарно.
Опустошил стакан.
Я отставил его, сел на пол напротив.
— Говори, — сказал я тихо.
Дух Прошлого Рождества открыл рот.
И заговорил голосом, который был одновременно детским и старческим:
— Он убил моего брата.
Тишина.
— Эбенезер Скрудж. В полночь Рождества. Сломал часы. Остановил время. Убил Духа Настоящего Рождества. Моего брата. — Голос дрожал. — Мы были едины. Прошлое, Настоящее, Будущее. Три ипостаси Рождества. Три лика Времени. Без Настоящего... всё рухнуло. Баланс нарушился. Я пытался... я пытался исправить. Стереть прошлое. Переписать. Сделать так, чтобы этого не случилось. Но... — Он закрыл глаза, слёзы потекли по щекам. — Но прошлое нельзя стереть. Можно только... пожрать. Слово за словом. Память за памятью. Реальность за реальностью. И я пожирал. Миры. Истории. Всё. Пытаясь найти момент, когда можно было изменить. Но его нет. Никогда не было. Прошлое... неизменно.
Он открыл глаза, посмотрел на меня:
— Я не злодей. Я просто... не могу остановиться. Боль не уходит. Брат мёртв. И я... я...
Голос сорвался в рыдание.
Ребёнок плакал.
Старик плакал.
Дух Прошлого Рождества плакал от горя, которое не могло исцелиться.
Я сидел, глядя на него, и чувствовал, как что-то сжимается в груди.
Он не злодей.
Он просто сломлен.
И тут я услышал звук.
Тик-так.
Тик-так.
Тиканье.
Откуда?
Я нахмурился, лапа машинально полезла в карман.
Нащупала что-то твёрдое, круглое, металлическое.
Вытащила.
Часы.
Карманные часы.
Золотые, потёртые, с гравировкой на крышке. Я открыл её.
Внутри — циферблат. Римские цифры. Две стрелки. Маленький маятник, качающийся туда-сюда.
Тик-так.
Тик-так.
Я не помнил, откуда они.
Не помнил, когда взял.
Но они были здесь. В моём кармане. Тикали.
Тик-так.
Тик-так.
И вдруг...
* * *
Память.
Не постепенно.
Лавиной.
* * *
Я вижу себя молодым. Лет пятьдесят назад? Сто? Двести?
Я иду между мирами. Шагаю сквозь порталы. Собираю книги.
Не ворую. Спасаю.
Книги, которые горят в войнах. Книги, которые запрещают тираны. Книги, которые забывают народы. Книги, которые исчезают.
Я собираю их. Храню. Ношу с собой.
Мешок за спиной. Потом — сундук. Потом — телега. Потом — целый караван книг.
И однажды понимаю: нужно место.
Место, где книги будут в безопасности.
Место между мирами.
Где время не течёт. Где войны не достают. Где тираны не правят.
Междумирье.
Я строю портал. Не маленький. Огромный. Разлом в ткани реальности.
Использую всю свою магию. Всю силу. Всю волю.
Создаю пространство.
Библиотеку.
Зал за залом. Этаж за этажом. Стеллаж за стеллажом.
Место, которое существует нигде и везде одновременно.
Между всеми мирами.
Доступное из любого.
Нейтральная территория.
Вечное хранилище.
Моя библиотека.
Я заполняю её. Книга за книгой. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.
Путешествую. Собираю. Спасаю.
Маг междумирья.
Хранитель забытого.
Строитель убежищ.
И устаю.
Боже, как я устаю.
От войн. От хаоса. От разрушения. От миров, пожирающих друг друга. От бесконечного бега. От невозможности спасти всё.
И однажды...
Останавливаюсь.
Закрываю двери.
Остаюсь внутри.
Здесь тихо.
Здесь безопасно.
Здесь можно читать.
Магия больше не нужна. Портал построен. Библиотека заполнена.
Можно просто... быть.
Библиотекарем.
Читателем.
Жителем междумирья.
Магия засыпает. Постепенно. Незаметно.
Я не пользуюсь ей. Не нуждаюсь в ней.
Она уходит в глубину. Дремлет. Ждёт.
А я живу.
Двести лет.
В тишине. В покое. В книгах.
Забывая.
Кем я был.
Что я мог.
Зачем построил это место.
Становясь просто...
Библиотекарем.
* * *
Тик-так.
Часы тикали в моей лапе.
Я сидел на полу библиотеки, глядя на них, и помнил.
Всё.
Слёзы текли по морде.
— Я забыл, — прошептал я. — Боже. Я... я забыл, кто я.
Морриган присела рядом, крыло мягко легло на плечо:
— Не забыл. Спрятал. Глу-убоко. Потому что у-устал. — Голос был мягким, протяжные «у» звучали как колыбельная. — Но магия никуда не делась, Лисёноу-ок. Она просто ждала. Пока ты не бу-удешь готов.
Я посмотрел на неё сквозь слёзы. Огромные зелёные глаза смотрели с пониманием, теплом, любовью:
— Ты знала?
— Всегда, — она улыбнулась клювом. — Почему ду-умаешь, я отправила письмо тебе? Не слу-учайному библиотекарю. Тебе. Магу-у между-умирья. Строителю порталов. Хранителю миров. — Пауза. — Тебе просто ну-ужно было... вспомнить.
Я закрыл глаза, сжимая часы в лапе.
Тик-так. Тик-так.
Магия.
Я чувствовал её.
Не снаружи. Внутри.
Спящую. Но просыпающуюся.
Медленно. Постепенно.
С каждым ударом часов.
С каждым воспоминанием.
Она возвращалась.
Я возвращался.
Не библиотекарь, который случайно спас четыре мира.
Маг, который всегда мог это сделать.
Просто забыл.
Я открыл глаза.
Посмотрел на Духа Прошлого, который смотрел на меня древними детскими глазами.
И понял.
Мы одинаковые.
Он бежал от боли, пожирая миры.
Я бежал от усталости, пряча магию.
Оба пытались забыть.
Оба не могли.
Прошлое не исчезает.
Его можно только... принять.
Я встал, держа часы.
Подошёл к Духу.
Присел перед ним.
— Твоего брата нельзя вернуть, — сказал я тихо. — Прошлое нельзя изменить. Ты знаешь это. Всегда знал.
Дух кивнул, слёзы текли.
— Но, — продолжил я, — смерть — не конец. Не для Духов Рождества. — Я сжал часы. — Настоящее можно... возродить. Не то же. Новое. Через искупление. Через жертву. Через того, кто убил.
Дух нахмурился:
— Что ты...
И в этот момент в библиотеке пробила полночь.
* * *
Большие напольные часы за спиной Духа ожили.
Маятник качнулся.
Механизм заскрежетал.
И часы начали бить.
БОМ.
БОМ.
БОМ.
Двенадцать ударов.
Полночь.
Но полночь в междумирье была вечной. Часы никогда не били.
Почему они бьют сейчас?
Дух Прошлого вскинул голову.
Морриган отступила на шаг, крылья слегка раскрылись. Перья на голове встали торчком. Большие зелёные глаза расширились.
Я поднялся, развернулся к часам.
И из них вышла фигура.
Нет, не вышла.
Выкатилась.
Часы.
Живые Часы.
Механизм высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в прозрачной груди-корпусе. Стрелки двигались по окружности головы-циферблата. Маятник качался в центре торса, золотой грузик сверкал при каждом взмахе.
Тик-так. Тик-так.
Эбенезер Скрудж.
Ставший Часами в Мире Циклического Времени.
Он остановился посреди библиотеки, огромный, механический, живой.
Глаза-циферблаты смотрели на нас. Узнавали.
Рот-механизм открылся:
— ТИК, я, ТАК, пришёл, ТИК...
И застыл.
Потому что увидел Духа Прошлого.
Ребёнка со старческими глазами, сидящего у часов.
Брата того, кого он убил.
Часы-Скрудж задрожали. Шестерёнки заскрежетали. Маятник забился быстрее.
ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!!!
И начал меняться.
* * *
Шестерёнки засветились.
Не золотым.
Зелёным.
Ярким, праздничным, рождественским зелёным светом, который разливался из самого сердца механизма.
Металл задрожал, смягчился, потёк как воск.
Бронза стала плотью.
Медь — кожей, тёплой и живой.
Сталь — костями, крепкими и настоящими.
Стрелки-руки округлились, обросли мышцами, пальцы проявились — длинные, сильные. Руки, которые могли обнять. Которые могли дарить.
Ноги-опоры выросли, стали человеческими — мощными, устойчивыми.
Грудь закрылась. Шестерёнки растворились в плоти — широкой, мускулистой, непокрытой. Но маятник остался. Не металлический. Живой. Бьющееся в центре груди сердце.
Тум-тум. Тум-тум.
Голова изменилась последней.
Римские цифры-корона растаяла, превратилась в волосы — тёмно-коричневые кудри, длинные, падающие на плечи.
Циферблаты-глаза моргнули. Стрелки исчезли. Появились зрачки — карие, тёплые, живые.
Черты лица проявились.
И я ахнул.
Потому что это было не лицо старого Скруджа.
Не изможденного узника.
Не скряги с морщинами жадности.
Молодое.
Лицо мужчины лет тридцати пяти. Может, сорока. Не больше.
Сильное. Открытое. С глазами, полными надежды, которую ещё не убили годы.
Скрудж, каким он был до.
До жадности. До одиночества. До разбитого сердца. До того, как потерял Белль. До того, как выбрал деньги вместо любви.
Лицо человека, который ещё мог любить.
Который помнил радость. Тепло. Рождество.
Лицо, которое Дух Прошлого показывал ему в видениях — и которое Скрудж потерял.
Но теперь вернулось.
Тело выросло. Стало огромным — три метра ростом, великан с широкими плечами и мощной грудью.
На плечи легла мантия — зелёная, простая, из грубой ткани, с белой меховой оторочкой по краям.
На голову опустился венок — из остролиста, ягод рябины, еловых веток. Он горел. Светился изнутри тёплым золотым светом, как рождественский светильник.
В правой руке материализовался рог изобилия — огромный, переполненный. Яблоки, апельсины, мандарины, орехи, конфеты, пряники — всё, что означало щедрость, изобилие, праздник.
В левой — факел. Длинный, с пламенем, которое пахло корицей, гвоздикой, ёлкой.
У ног появились тени. Двое детей — мальчик и девочка, худые, оборванные, жалкие.
Нужда и Невежество.
Как у Духа Настоящего в книге Диккенса.
Фигура выпрямилась во весь рост — огромная, сияющая, живая.
Вздохнула глубоко, грудью, в которой бился маятник-сердце.
Тум-тум. Тум-тум.
Открыла глаза — карие, молодые, весёлые.
Посмотрела на нас.
И засмеялась.
Громко. Радостно. Раскатисто. Как смеются в Рождество, когда вся семья за столом, когда камин горит, когда подарки под ёлкой, когда на душе тепло и светло.
«ХО-ХО-ХО!!!»
Смех прокатился по библиотеке, отразился от стеллажей, заставил книги зашелестеть страницами.
Дух Настоящего Рождества.
Не Скрудж.
Но и Скрудж.
Новый. Возрождённый. Искупивший.
Ставший тем, кого убил.
Вернувшийся к себе — к тому себе, которого потерял пятьдесят лет назад.
Молодой. Любящий. Щедрый.
Живой.
* * *
Он опустил взгляд.
Увидел Духа Прошлого у его ног.
Ребёнка со старческими глазами.
Брата.
Смех оборвался.
Лицо Духа Настоящего (лицо молодого Скруджа) исказилось болью, виной, горем.
Он опустился на колени — огромный великан, ставший маленьким перед ребёнком.
Рог изобилия и факел опустились на пол.
Руки — большие, сильные, тёплые — потянулись к Духу Прошлого.
— Брат, — прохрипел Дух Настоящего, и голос был глубоким, но дрожащим. — Мой брат.. Я...
Дух Прошлого смотрел на него.
Детские глаза, полные древней боли.
Старческие глаза, полные детского горя.
Слёзы текли по щекам.
— Настоящее? — прошептал он. — Ты... ты вернулся?
— Не я, — Дух Настоящего покачал головой. — Я умер. Скрудж убил меня. Но он... — Голос сорвался. — Он стал мной. Искупил. Стал Часами. Отсчитывал Настоящее. Держал время. Пожертвовал собой. И... воскресил. Не меня. Себя. Того себя, которого ты помнишь. Молодого. Доброго. Любящего.
Он протянул руки:
— Позволь мне освободить тебя, брат. Пожалуйста.
Дух Прошлого смотрел на него долго.
Потом медленно кивнул.
Дух Настоящего коснулся пут безвременья.
Они рассыпались. Просто растаяли под его прикосновением — светом, теплом, прощением.
Ребёнок со старческими глазами поднялся на ноги.
Маленький. Хрупкий.
Перед огромным великаном в зелёной мантии.
Они смотрели друг на друга.
Прошлое и Настоящее.
Брат и брат.
Убитый и убийца, ставший воскресителем.
И Дух Прошлого сделал шаг вперёд.
Обнял Духа Настоящего.
Маленькими детскими руками обхватил огромную шею.
И заплакал.
Не от горя.
От облегчения.
Дух Настоящего обнял его в ответ — осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое и драгоценное.
И тоже заплакал.
Два Духа Рождества.
Воссоединённые.
Исцелённые.
Вернувшиеся домой.
Я стоял, глядя на них, и слёзы жгли глаза.
Морриган подошла, крыло обвило мои плечи, тёплое, мягкое.
Она тихо прошептала, протяжное «у» превратилось в мелодию:
— Ты сделал это, Лисёноу-ок. Ты спас их.
Я покачал головой:
— Не я. Скрудж. Он... он спас сам себя. И брата. Через жертву.
— Но ты дал ему-у шанс, — Морриган коснулась клювом моего уха (я вздрогнул от неожиданности, ухо дёрнулось). — Ты починил часы. Ты закрыл разломы. Ты привёл его сюда. — Пауза. Большие зелёные глаза посмотрели прямо в душу. — Ты вспомнил, кто ты. И это позволило им исцелиться.
Я посмотрел на неё — на пёстрые перья, сияющие в свете камина, на чёрный клюв, изогнутый в улыбке, на огромные зелёные глаза, полные тепла:
— А что теперь?
Морриган кивнула на Духов:
— Теперь... баланс восстанавливается.
И в этот момент в библиотеке появилась третья фигура.
* * *
Она не материализовалась.
Не вышла из портала.
Просто... была.
Словно всегда стояла в углу, в тени, и мы только сейчас её заметили.
Высокая. Худая. Закутанная в чёрный саван с капюшоном.
Лица не видно.
Только тьма под капюшоном.
И рука.
Костлявая. Бледная. Указывающая.
Дух Будущего Рождества.
Безмолвный Призрак.
Третий брат.
Он стоял неподвижно, указывая на Духов Прошлого и Настоящего, обнимающих друг друга.
И медленно кивнул.
Да.
Баланс восстановлен.
Три ипостаси Рождества воссоединены.
Дух Прошлого поднял голову, увидел Духа Будущего.
Улыбнулся сквозь слёзы:
— Брат. Ты тоже здесь.
Дух Будущего не ответил (он никогда не говорил).
Но протянул руку.
Дух Настоящего отпустил Прошлое, встал, подошёл к Будущему.
Взял его костлявую руку.
Сжал.
— Спасибо, — сказал он тихо. — За проклятие. За Скруджа. За... возможность.
Дух Будущего кивнул снова.
И три Духа Рождества встали рядом.
Прошлое — ребёнок со старческими глазами.
Настоящее — великан в зелёной мантии с лицом молодого Скруджа.
Будущее — безмолвный Призрак в чёрном саване.
Они стояли в моей библиотеке, в междумирье, где время не течёт.
И мир вокруг них начал светиться.
* * *
Не ярко. Мягко.
Золотым светом, исходящим из самих Духов.
Прошлое светилось серебром — цветом памяти, ностальгии, того, что было.
Настоящее — золотом — цветом радости, жизни, того, что есть.
Будущее — тьмой, но не пугающей. Тьмой возможности, потенциала, того, что может быть.
Три света смешались.
Переплелись.
Стали одним.
Рождество.
И я понял.
Разломы закрыты.
Не потому, что я залатал их.
А потому, что Духи Рождества воссоединились.
Баланс восстановлен.
Прошлое, Настоящее, Будущее — снова едины.
Время исцелено.
Дух Настоящего повернулся ко мне.
Улыбнулся — молодой, тёплой улыбкой Скруджа, который ещё помнил любовь:
— Спасибо, библиотекарь. Маг. Хранитель миров. — Он поклонился. — Мы в долгу.
Я моргнул:
— Я... не...
— В долгу, — повторил Дух Прошлого, подходя. — Ты дал нам шанс. Вспомнил себя. Привёл брата домой.
Дух Будущего просто кивнул.
И протянул мне что-то.
Маленькое. Светящееся.
Я взял.
Это была... песчинка? Звезда? Искра?
Нет.
Момент.
Замороженный момент времени.
Я посмотрел на Духа Будущего вопросительно.
Он указал на моё сердце.
Понял.
Подарок.
Момент времени, который я могу использовать. Когда захочу. Как захочу.
— Спасибо, — прошептал я.
Дух Будущего кивнул в последний раз.
И три Духа Рождества начали растворяться.
Не исчезать. Возвращаться.
Туда, где их место.
К Рождеству.
К балансу.
К вечности.
Последним ушёл Дух Настоящего.
Он посмотрел на меня молодыми глазами Скруджа и подмигнул:
— Счастливого Рождества, Реджинальд Фоксворт Третий.
И исчез, засмеявшись.
Библиотека опустела.
Тишина.
Только дыхание меня и Морриган.
Я стоял посреди зала, держа искру времени в лапе, и чувствовал, как мироздание выдыхает.
Закончилось?
Из новостей про Питер)