Сограждане. Сегодня несколько внепланово, по результатам личного обращения @kimpokom -- продолжение. Сегодня в люди вышли следующие граждане Лиспублики (все причастные могут порадоваться, все непричастные - поприветствовать):
Участники действа выделены в тексте подчеркиванием.
Напоминаю -- это просто отрывки, не ищите тут смысла и связи. Смысл и связи будут в полном тексте. Могут поменяться и некоторые детали.
Сегодня отрывок короткий, просто чтоб движ был осязаем.
******************
"...Стукнула кухонная дверь, и на пороге появилась Каталина. Она торопливо и почтительно отступила в сторону и придержала дверь: оттуда, медленно и торжественно выплыл мужчина в белом кителе и колпаке.
— Шеф-повар, — шепнула Мирэ Ане.
Шеф-повар был невысок, коренаст и похож на цыгана: черный, усатый, с серьгой в ухе. В павой руке на высоте глаз он держал блюдо с небольшими тарелочками. Он оглядел зал, остановил взгляд на Каталине и поднял брови. Каталина мотнула подбородком в сторону стола девчонок. Шеф степенно кивнул, развернулся и зашагал к ним.
— Как его зовут? Ты не запомнила? — зашептала Ана.
— Михей или Михай, — пожала плечами Мирэ.
— Михей Кодряну, — раздался сверху приятный густой баритон, — шеф-повар этого заведения, — шеф умудрился поклониться с блюдом в руке и даже шаркнуть ножкой. — Позвольте преподнести вам десерт… — она ловко расставил тарелочки на столе. — Я сожалею, что вам пришлось такое пережить, — шеф скорчил приличествующее случаю выражение на лице и отступил на шаг. — Приятного аппетита. Пусть эти нежные папанаси сгладят вам неприятные воспоминания этого вечера. — И он удалился обратно на кухню. Каталина проводила его взглядом, помедлила и снова пробралась к их столу.
— Ешьте, ешьте, он лично эти пончики готовит, никому не доверяет, — она зыркнула в сторону кухни. — Как будто никто другой не может сделать какие-то пончики… — Каталина не дала себе увязнуть в обиде и вернулась к тому, зачем пришла: — А хотите, я вам в номер принесу чай и булочки?
Ясно, хочет поболтать.
— Конечно, — кивнула Мирэ. — Огромное вам спасибо. Нас это успокоит.
Каталина удовлетворенно кивнула и удалилась на кухню. Мирэ глянула на Ану. Ана вздохнула и глянула на Мариуса. Мариус сосредоточенно ел пончики.
Перед вами солнечная фотосфера — видимая "поверхность" звезды, предстающая в виде плотной мозаики из светлых гранул и темных промежутков между ними. Именно так в сверхвысоком разрешении выглядит поверхность нашего светила, где раскаленная плазма непрерывно поднимается из глубин и переносит энергию наружу.
Светлые гранулы на изображении — это вершины гигантских конвективных ячеек. В центре таких структур находится наиболее горячая поднимающаяся плазма, а по краям — остывающее вещество, плотность которого возрастает, из-за чего оно вновь опускается в глубину. Поэтому границы между гранулами выглядят темнее: там плазма холоднее, плотнее и движется вниз. Все это — прямое проявление бурной солнечной конвекции, которая никогда не прекращается.
Особого внимания заслуживают крошечные яркие точки в темных межгранульных промежутках. Это не артефакты съемки, а области очень сильных локальных магнитных полей. Они выглядят ярче потому, что магнитное давление меняет структуру плазмы, позволяя нам увидеть более глубокие и горячие слои звезды, лежащие ниже фотосферы. Именно поэтому на снимке эти участки выделяются как маленькие сверкающие "искорки" среди более темной сетки.
Белая линия в нижней левой части кадра показывает масштаб: ее длина составляет 5 000 километров. На изображении ниже я добавил Землю в ее реальном размере относительно этого снимка, чтобы вы могли еще нагляднее оценить, насколько крошечные по меркам Солнца элементы на деле имеют колоссальные размеры в масштабах нашей планеты. Отдельные солнечные гранулы сопоставимы по размерам с территориями крупных государств.
Снимок был получен в сентябре 2007 года с помощью Шведского 1-метрового солнечного телескопа (англ. SST — Swedish 1-m Solar Telescope) на испанском острове Ла-Пальма. Этот инструмент, установленный в обсерватории Роке-де-лос-Мучачос, является одним из наиболее эффективных наземных солнечных телескопов в мире. Высочайшая детализация достигается не только благодаря современной адаптивной оптике, но и за счет сложной компьютерной обработки, которая позволяет компенсировать искажения, вызванные земной атмосферой.
Такие наблюдения позволяют ученым буквально видеть физику звезды в действии. Чем точнее наше понимание поведения плазмы и магнитных полей на Солнце, тем лучше мы можем разобраться в природе солнечных вспышек, корональных выбросов массы и других явлений космической погоды. В перспективе это помогает совершенствовать прогнозы событий, способных нарушить работу спутников, навигации, радиосвязи и даже вывести из строя наземную инфраструктуру.
Приветствую ещё живых. Сегодня у нас знакомство с оперой эпохи барокко. И одним из самых известных (или неизвестных) композиторов итальянского барокко Леонардо Винчи (не путать с да Винчи, тот жил несколько раньше, в эпоху кватроченто, и к опере имел очень опосредованное отношение). Автор либретто - также небезызвестный в оперных кругах Пьетро Метастазио. Личный, между прочим, друг, Фаринелли.
Ах, да, в эпоху барокко в опере все партии пели мужчины. Чтоб, значит, не допускать излишнего разврата ни на сцене, ни среди зрителей. Берегли, то есть, целомудрие всех причастных.
Итак, опера «Артаксерс» (Artaserse). Леонардо Винчи первым поставил оперу на это либретто. И это была последняя опера, которую Винчи сочинил перед смертью. Она известна среди любителей оперы в стиле барокко своими витиеватыми вокальными партиями и сложными тесситурами, чтобы это ни значило. Короче, не всякий представитель певческой братии мог осилить этот шедевр.
То, с чем я вам предлагаю познакомиться, это первая современная постановка 2012 года. Да, все роли тоже исполняли мужчины, в память о первой оригинальной постановке, где тоже пели одни мужики. Ну да, вопреки распространенному мнению кастраты тоже были мужиками и даже имели жен. Ну, это так, к слову.
Конечно, в главной роли главного страдальца Арбака — мой любимчик Франко Фаджиоли (или Фагиоли, кому как нравится). Вот этот красавчик:
Теперь к делу.
История, прямо скажем, печальная. Но со счастливым концом, что странно для барочнной оперы. Любовь там, измены – это да. Но хороший конец, где почти все выжили и всех простили – это что-то, для барочной оперы нехарактерное. И даже удивительное.
Так вот. Жил был принц Артаксерс. Принц Персии, если что. И был у него отец – царь. И ещё сестра была. И друг – Арбак (или Арбаче в итальянской транскрипции, как вам угодно). И у этого Арбака тоже была сестра. И, что характерно, тоже был отец.
Да-а-а, такая буквально семейная история.
Все эти братья-сестры повлюблялись и хотели пожениться, но на пути стояло нецарское происхождение половины действующих лиц.
Что дальше? Папаша незнатного Арбака зарезал царя Персии, и свалил вину на своего сына.
Тут, конечно, сложные отношения. То есть папаша хотел для сына самого лучшего, он хотел его сделать царем Персии. Даже не спрашивайте, как он это хотел провернуть таким макаром. Я в дворцовых интригах не особо разбираюсь. Но вот поди ж ты - хотел.
И вот за убийство царя бросают этого несчастного Арбака в темницу. Чтоб потом казнить.
Принц Артаксерс, конечно, становится царем. Там ещё много интриг и обманов, но итог такой: главный герой в темнице.
И вот он сидит и страдает. Ну не знаю, у меня есть подозрение, что он специально не признается, кто убил царя (хотя знал, что убийца – его батюшка), потому что не хочет возвращаться вот к этим бабам: первая его сестра, вторая - невеста. Посмотрите:
Сестра:
1 из 3
Невеста:
1 из 3
А сам он, между прочим, красавчик типично итальянской наружности:
А вот, напоминаю, будущая жена:
1 из 3
Согласитесь, не всякий бестрепетно пойдёт под венец с этой особой. Хотя, конечно, любовь зла…
И вот он страдает. Глубокая драма. Сложная психология. Все как в 18 веке любили…
И вот он страдает и поет песню то ли про секретаря, то ли про бушующее море, то ли про какой-то фрагар... Тут мои знания итальянского всё. Но однозначно, ни о чем хорошем не поет, посмотрите на трагическое выражение лица.
Вот вся ария. Послушайте и посочувствуйте невинно заключённому в темницу вот этому милому парнишке.
Текст арии, к слову, скорее аллегоричен, чем информативен. Сами посудите: человека собираются повесить или обезглавить, а он поет про какую-то ерунду:
Борозжу жестоко море
Без снастей и парусов я;
Шторм ревет, темнеет небо,
Управлять уж я не в силах,
И на волю я фортуны
Ныне отдан целиком.
Я теперь совсем несчастен,
Нынче всеми я отвергнут;
И со мною лишь безвинность,
Что крушенье мне сулит.
Пока он тут предается унынию и не желает сдавать властям батюшку-интригана, за его спиной продолжают кипеть страсти еще целый акт. А вот, кстати, батюшка:
1 из 5
Вот папенька с сыном:
не особо приветливый папенька, да.
И сидит наш герой и ждёт смерти, потому что никто ему не верит и все предали: и друг, и сестра, и невеста, и батюшка-убивец. И просто зовет эту смерть:
1 из 2
Жалко, конечно, парня. Влип по самое не балуйся.
А Артаксеркс, между прочим, оказался хорошим другом, смотрите, вот тут он вместо немодного и неяркого пиджака подогнал другу новомодный лапсердак с искрой.
Вот так он выглядит на дружбане. Зачётно ж?
В общем, новоиспеченный царь Артаксеркс и по совместительству лучший друг несчастного Арбака решает его выпустить. Ну не верит он, что вот эти карие итальянские (ну хорошо, аргентинские) глаза могут лгать.
И они на радостях станцевали и спели:
1 из 2
В общем, потом все помирились и всех простили и спели вместе финальную песню. Пел в том числе и убитый (по причине интриг и излишней торопливости отдельных граждан) родной брат принца.
Такая вот волнительная история, дорогие друзья.
Подписывайтесь, ставьте лайки (или идите на хрен, если не любите ни барочную оперу, ни Франко Фаджиолли).
Говорят, что мыши и коты ─ вечные враги. И в мультфильмах коты за мышами гоняются. А я люблю мышей, и птичек, и жалею их: они же маленькие и беззащитные.
История с нашим домашним Мышонком началась прошлой осенью. Вся семья собралась у телевизора. Мы с Олей сидели на диване и спорили, как лучше проводить время в дождливый вечер.
Оля говорила ─ лучше всего грустить и писать стихи. А я говорил ─ надо свернуться клубочком и спать. Или, в крайнем случае, просто валяться в мягком кресле и мурлыкать.
А еще бы печку...Про печку мне кто-то рассказывал, что она всегда теплая и большая. Она стоит внутри дома. Ее топят дровами. КАК ее «топят» — я не совсем понял.
И вдруг!..
─ Скрип, скрип, ─ раздалось из самого темного угла комнаты.
─ Что это? ─ строго спросила Оля почему-то у меня.
─ Скрип, скрип, ─ ответил угол.
─ Домовой, ─ предположила Оля и сделала испуганное лицо. На самом деле мы вовсе не боялись домовых. Но читали в сказках, что они хулиганы.
─ Пи-пи-пи, ─ возмутились из угла, ─ скрип, скрип.
─ Нет, ─ сказал я, ─ это мышь. Смотри.
Тут и Оля увидела ма-а-аленького мышонка. Он сидел столбиком у книжного шкафа и храбро смотрел на нас.
─ Так, ─ Оля укоризненно посмотрела на меня, ─ откуда в доме мыши?
─ Замерзли и пришли греться.
─ Будешь ловить?
─ Нет. Я добрый и сытый. Зачем мне мышь?
─ Да разве я предлагаю ее есть?! ─ возмутилась хозяйка. ─ Втроем веселее в серый дождливый вечер!
Я согласился и отправился знакомиться. Не тут-то было! Наверное, мышонок никогда не видел добрых котов и бросился спасаться. В книжный шкаф. Я ─ за ним. Да разве успеешь за юрким мышонком! Он скакал с полки на полку, с книги на книгу, пока не оказался на голове фарфорового зайца. Он сидел (опять столбиком!) на самых кончиках заячьих ушей и громко пищал. Я решил послушать: вдруг он так поет? Только я устроился напротив зайца, как мышонок вдруг... шлепнулся у моих лап и замер.
Подскочила Оля, схватила крошечное тельце и стала на него дуть (хотел бы я знать, зачем?) Но мышонок будто умер. Мы опечалились и уложили его на подушку.
─ Что будем делать? ─ девочка Оля грустно вздохнула.
─ Принесем ему сыр ─ любимое лакомство мышей. Или печенье. Вдруг поможет?
Сказано ─ сделано! Мы умчались на кухню, а когда вернулись... никого на подушке не нашли.
─ Где мышь? ─ Оля огорченно присела на краешек дивана и выпустила из рук сыр. ─ Украли?
─ Я думаю, он сам сбежал. Он сделал вид, что потерял сознание, а когда мы из комнаты вышли ─ скрылся. У себя в углу.
Мы с Олей как по команде повернули голову в сторону самого темного угла.
─ Мышка, мышка, мышка, мышка, ─ и Оля пошарила около себя рукой, пытаясь нащупать тот самый кусочек сыра. Но сыра не было! Мы обыскали весь диван, пол около дивана и даже заглянули под подушку. Сыра не было.
─ Где же он? ─ Оля недоуменно оглядывалась вокруг.
─ Сыр или мышонок?
─ И тот, и другой.
─ Оба у тебя перед глазами, ─ и я указал ей на фарфорогого зайца: там мирно сидел мышонок и старательно грыз кусочек того самого сыра.
─ Какой хитрый! Прямо фокусник, ─ восхищенно прошептала Оля и бросилась на кухню за новой порцией угощенья.
Так у нас появился новый друг. С тех пор каждый дождливый или просто грустный вечер мы ждали мышонка. И он приходил! И радовал нас своими талантами: он прятался в корешки книг, ползал по вертикальной стенке, прыгал с цветка на цветок, спал в пустой вазочке для варенья, пищал с Олей детские песенки, незаметно таскал у нас конфеты, печенье, сыр, висел у меня на усах, катался на хвосте.... Мы дали ему имя ─ Фокусник. Жаль, нельзя показать его взрослым ─ он их не любит, и когда появляется мама, или бабушка, или еще кто ─ прячется под шкаф, только крошечный носик виден из-за ножки. Но взрослые его не замечают. Они вообще нас, маленьких, почти не замечают. А зря. Правда?
6 утра. Суббота. Мирно сплю, никого не трогаю, надеюсь выспаться хоть один раз в неделю.
Просыпается кошечька. Начинается отчетный концерт «Голодные игры». Обязательная программа:
- поорать
- поскрести дверь на кухню (я спросонья иногда подрываюсь, потому что думаю, что пушистую жопу забыл там муж накануне)
- сходить в туалет, демонстративно перерыв весь наполнитель в радиусе 3 километров
- сходить в спальню к ребенку, попрыгать на нем, в надежде, что ребенок встанет и разбудит мать
- сделать вид, что счас будет «буэ» над ухом хозяйки
- разбудить поросенка
-поорать дуэтом со свиньей трек «счас скончаюсь от голода»
- пойти демонстративно попить
- пойти трагично хомячить сухой корм, всем видом и горестными вздохами показывая какая голодная кошечька и как мучительно не видеть влажного корма в мисочке
- скинуть с тумбочки забытые вещи
Так как я знаю концертную программу наизусть, я не реагирую. Обычно я встаю в 6:20 утра и такие концерты случаются только в выходные, но все же я их выучила уже. Я только глубже зарылась в подушки, пытаясь честно выспаться. Я знаю, что нельзя вестись на провокации кошечьки- стоит один раз поддаться, как она решит, что это нужная кнопка и надо ей пользоваться, чтоб получить порцию влажного корма.
Только я заснула крепко-крепко, как над ухом раздался мерзкий бабский голос «МЫ ВЕРНЫЕ СЛУГИ ЦАРЯ ЗЕМЛИ!!!!». Вот тут я подскочила, пытаясь понять - какого черта будильник разговаривает голосом и что происходит, почему мой сладкий сон был столь грубо прерван, и что это за баба визгливая в моей спальне, и смогу ли я ее отлупить спросонья, есть ли под рукой что-то тяжелое?
Несколько дней назад у нас отрубилась электричество и у дочки сдох телек, пока ждём новый тв, дочь приходит в мою комнату смотреть мультики, а так как у меня в комнате нет приставки она смотрит их с ноутбука. И вчера оставила серию мультсериала про Аватара на паузе, а ноут просто заснул.
А шерстяная жопа уже несколько раз прыгала по ноуту, и я всегда приходила ее убрать. Вот она и нашла нужное действие, как поднять меня. Я села в кровати, смотрю, а кошь сидит жопой на клавиатуре и невинно смотрит с интересом: «О ты проснулась? Какая радость! Пойдем завтракать?» 6:27 утра. Суббота. Единственный день в неделю выспаться.
Вот все удивляются, откуда у меня такие странные идеи и вообще ─ мысли. А может этому есть вполне правильное объяснение. Может, я вообще жертва. И поэтому такое со мной случается, в плане мыслей. Такое же может быть?
Я считаю, дело вот в чем.
Занималась я как-то давно своим физическим развитием. Занималась в спортзале, всё как положено. Из тренажёров ─ цельночугунные гантели и пара гирь. И мешок такой специальный, чтоб боксеры могли по нему бить, а мирных граждан не трогать. Ну и мат. Обычный, четырехугольный, чтоб если кто из боксеров вдруг промахнулся мимо мешка и попал по мирному гражданину — чтоб гражданин падал на мат, а не на твердый пол. Забота, то есть, о посетителях была, и техника безопасности — не собака чихнула.
Вот в таком зале развивала я свои физические показатели. Месяц развиваю, два. Всё идёт хорошо, никто не пострадал, все живы.
И приходит в зал один такой боксер. И показалось ему, что я не очень эффективно использую имеющиеся возможности, которые предоставляет спортивный зал на бесплатной основе. То есть этот мешок для боксеров меня не интересует.
И начал он меня учить бить по мешку. Выдал специальные перчатки, чтоб, значит, ценный мешок не повредить. Или чтоб я не повредила руки о мешок — тут я, конечно, не совсем хорошо помню, давно это было.
Месяц учусь, два. Всё хорошо, всё получается, никто из мирных граждан снова не пострадал. И боксер меня хвалит: очень, говорит, реакция достойная, и скорость вполне для дилетанта подходящая. И вообще — свинг, говорит, и кросс у тебя убойные. Одобряю.
Ну одобрил бы и ладно. Но нет! Решает он продолжить обучение на натуре, так сказать. Чтоб как по-настоящему. Давай, говорит, устроим спарринг: будем друг друга бить и защищаться.
Про бить, конечно, я поняла. А про защищаться — не очень. Мешок как-то и не нападал особо. Так, пару раз. И навыка защиты у меня не было.
Хорошо. Встали в красивую позу, приготовились бить. Боксер успел первым. И тут мне понадобится мат. Потому что я сперва отлетела к мешку. Мешок несколько замедлил моё передвижение, и на мат я улеглась спокойно и без суеты. Полежала, конечно, немного. Прежде чем понять, что мне говорит боксер.
А он как раз и говорил, какой он дурак и вообще — невнимательный. И не учёл, что обычные граждане не приучены ставить блоки и вообще уворачиваться. Это, говорит, серьёзное упущение в моей подготовке. И как только я буду в состоянии ходить и поднимать руки ─ он меня научит. А чтоб я быстрее поправилась, он в качестве компенсации физических повреждений обещал принести бутылку красного вина. Чтоб кровь быстрее восстановилась.
Не принёс, конечно. Блоки ставить потом научил, а бутылку зажал.
А у меня, между прочим, была сотрясение мозга. Мозги то есть сдвинулись немного в сторону. И появились всякие неконструктивные идеи, которые удивляют окружающих. Например, если Турция ─ мусульманское государство, откуда у них столько свиней, чтоб шить куртки на всю Европу? Так-то…
Поэтому советую проверять, когда вам делают интересные предложения. Мало ли, тоже сдвиг мозга может произойти. Внепланово.
Не потому, что Стефани торопилась — она не торопилась, это было принципиально. С чугуном нельзя торопиться, это она усвоила ещё в одиннадцать лет над сковородкой. Просто работа шла правильно, и металл, который она с самого начала решила не заставлять, а уговаривать, в итоге согласился.
Воскресное утро она начала не с горна.
Горн — это жар, это активная работа, это требование от металла. Сначала она просто сидела рядом с катком с чашкой отвара и смотрела на трещину. Долго. Минут двадцать, наверное, просто смотрела — как смотрят на задачу, которую ещё не решили, но уже чувствуют, где у неё слабое место.
Трещина шла под углом двадцать два градуса — она ещё тогда, в первый вечер, определила угол на глаз, а сегодня проверила угольником. Двадцать два. Она угадала точно, и это было маленькое, почти незаметное удовольствие из тех, что складываются в профессию.
Чугун нагревала долго и осторожно.
Не до рабочей температуры сразу — сначала просто прогрела равномерно, дала металлу привыкнуть к теплу. Потом немного добавила. Потом ещё. Потом ждала, пока прогрев стал ровным по всей толщине — это видно по тому, как цвет распределяется без пятен и переходов.
Грюнвальд называл это «познакомить металл с огнём».
Стефани всегда думала, что это красивые слова.
Сейчас она думала, что это точные слова.
Шов заполнялся медленно — небольшими порциями никелистого сплава, каждый раз давая предыдущему слою схватиться правильно, не торопя. Это была скучная работа в том смысле, что не требовала сложных решений — просто делай правильно и жди. Стефани любила такую работу. В ней было что-то медитативное: ты знаешь, что делать, ты делаешь, металл отвечает.
Потом — охлаждение.
Медленное. Принудительно медленное — она накрыла каток золой, чтобы тепло уходило постепенно, а не рывком. Чугун, остывший слишком быстро, трескается снова. Это не злобность материала — просто физика, просто внутренние напряжения, которые нужно отпустить правильно.
Она сидела рядом и ждала.
В кузнице было тихо — хорошая тишина, рабочая. За окном светило осеннее солнце, бледное, почти белое, но настоящее. В академии было воскресенье, и это ощущалось даже через толстые стены флигеля — другой ритм, другой темп, как будто само здание дышало медленнее.
В половине второго она сняла золу и проверила шов.
Держит.
Она постучала по катку — осторожно, пробно, прислушиваясь к звуку. Звук был правильным. Цельным. Металл говорил на одном языке по всей длине, без той едва слышной разницы, которая бывает в месте старой трещины.
— Вот и договорились, — сказала она.
Каток не ответил. Но Стефани почувствовала, что ответ был.
* * *
Дара пришла в три часа — с тем выражением человека, у которого есть план и который намерен его осуществить вне зависимости от обстоятельств.
— Музей, — сказала она в дверях. — Весь первый курс идёт в музей академии. Всем курсом. Сейчас.
Стефани посмотрела на отремонтированный каток, который она решила засыпать золой, что бы дать ему остыл окончательно.
Потом на верстак, где уже лежали наброски следующей идеи. Она хотела отлить себе тренировочный клинок потяжелее.
Потом на Дару.
— Музей, — сказала она.
— Музей истории магии, — подтвердила Дара. — Томас сказал, что там есть интересные артефакты. Эрик сказал, что там есть документация по атмосферным явлениям в доисторический период. Я сказала, что нам всем нужно выйти из своих корпусов и пойти куда-нибудь просто потому, что воскресенье.
— Последний аргумент весомее остальных, — улыбнулась Стефани.
— Я знаю, — ответила улыбкой на улыбку Дара. — Поэтому я его и оставила напоследок.
Стефани сняла фартук.
* * *
Музей академии располагался в отдельном крыле, пристроенном к основному зданию так давно, что камни пристройки уже стали неотличимы от камней оригинала — только если знать, где смотреть, можно было заметить лёгкую разницу в кладке.
Внутри пахло старым деревом и тем особым запахом, который бывает в местах, где хранят много вещей с историей. Не плесенью — нет, здесь явно следили — просто запахом времени, которое оседает на предметах и никуда не уходит.
Первый курс собрался у входа — все двести с чем-то человек, в разной степени заинтересованные, в разной степени выспавшиеся. Воскресная экскурсия была, судя по всему, традицией: несколько старшекурсников, проходя мимо, смотрели с выражением «мы помним, это было неплохо».
Экскурсию вёл архивариус — тот самый, которого звали на совещание по поводу флигеля Стефани, тот самый, который знал прецеденты. Звали его Вальтер Кейн, и он был человеком, для которого история была не прошлым, а непрерывно происходящим настоящим — он рассказывал о событиях тысячелетней давности с той интонацией, с которой рассказывают о том, что произошло вчера.
— Магия, — сказал Кейн, останавливаясь у первого зала, — пришла в мир не сразу.
Он сказал это так, что все невольно замолчали.
— Больше пятидесяти тысяч лет назад, — продолжал он, — в мир пришли эльфы. Вместе с ними — магия. — Пауза. — Это изменило всё. Абсолютно всё. Не быстро — такие изменения никогда не бывают быстрыми. Но необратимо.
Стефани шла с блокнотом, делала пометки.
Зал был посвящён доисторическому периоду — до магии. На витринах лежали предметы из камня и кости, инструменты и украшения, вещи простые и при этом точные — сделанные людьми, которые не имели никаких сверхъестественных способностей и при этом делали.
Она остановилась у одной витрины дольше остальных.
Каменное зубило. Небольшое. Рабочая кромка была скошена под конкретным углом — не случайным, намеренным. Кто-то думал об этом угле. Кто-то понимал, что угол важен. Без магии, без теории — просто руками и опытом.
«У нас было интересно до магии», — подумала она.
— Что написано? — шепнула Дара рядом.
— «Инструмент для обработки кости», — прочитала Стефани табличку. — «Возраст — около восьмидесяти тысяч лет». — Пауза. — Это до магии.
— До магии люди делали инструменты, — сказал Томас тихо с другой стороны. — Люди всегда делали инструменты. Даже когда пришла магия.
— Да, — согласилась Стефани.
Она не объяснила, что именно это её задело. Просто — да.
Во втором зале Кейн рассказывал про первые тысячелетия магии.
— Когда магия появилась, — говорил он, — люди её приняли. Это было бы странно, если бы они не приняли — магия меняла мир и быт очень наглядно. Вылечить любую болезнь. Вырастить урожай в засуху. Защитить деревню от зверей. — Он остановился у большой карты. — Но магия имела цену, которую не сразу поняли. Когда есть простой ответ — зачем искать сложный?
— Науки встали, — сказал Эрик тихо, как человек, уже читавший об этом.
— Науки встали, — подтвердил Кейн, как будто услышал. — Почти на пятьдесят тысяч лет. Зачем изучать, как лечат травы, если есть целительная магия? Зачем строить машины для подъёма воды, если есть маги воды? Зачем понимать, почему горит огонь, если огонь можно просто вызвать?
Стефани записывала.
«Простой ответ убивает прогресс», — написала она.
Потом подчеркнула.
— Только в последние несколько тысячелетий, — продолжал Кейн, — люди снова начали задавать вопросы. Медленно. — Он почти улыбнулся. — Химия и физика — самые молодые науки в этом мире. Им несколько сотен лет. Всего несколько сотен лет настоящего развития.
«Вот почему Мирр говорит, что физика молодая», — подумала Стефани. — «Вот почему Вейс говорит про «заполнить пробелы в теории». Теория молодая. Практика старая. Они ещё не догнали друг друга».
Это что-то поставило на место. Как деталь механизма, которая щёлкает встав в правильное гнездо.
В третьем зале были артефакты.
Здесь Эрик пришёл в своё обычное состояние исследователя — записная книжка была открыта на новой странице, и он перемещался от витрины к витрине с систематичностью человека, работающего по плану. Дара охала у каждого второго экспоната с искренним восхищением. Томас читал таблички методично, как читает книгу — последовательно, ничего не пропуская.
Стефани шла медленнее.
Она остановилась у витрины в середине зала.
Не у самого большого экспоната, не у самого красивого — у небольшой вещи в деревянном корпусе, которая стояла на подставке с табличкой «Музыкальный автомат, возраст, предположительно, четыреста лет, происхождение неизвестно».
Это была шкатулка.
Небольшая — умещалась бы на одной ладони. Деревянный корпус, старый, потемневший, с мелкой резьбой по краям — резьба была неплохой, но не это привлекло внимание Стефани. Крышка была открыта и зафиксирована, и внутри, за стеклом витрины, было видно механизм.
Шестерёнки.
Маленькие — некоторые не больше ногтя мизинца. Разные: одни с прямыми зубьями, другие со скошенными, третьи с такими, которые Стефани не видела раньше и которые явно делали что-то особенное с передачей движения. Пружина — спиральная, тонкая, намотанная с точностью, которая была сама по себе произведением искусства. Несколько рычагов. Крошечный барабан с штырьками, расставленными в точном порядке.
Всё это было соединено.
Всё это работало вместе — она видела это сразу, видела, как при движении одного двигается другое, как сила передаётся через шестерёнки, как пружина хранит энергию и отдаёт её в нужный момент.
Это была музыкальная шкатулка.
Просто — музыкальная шкатулка из шестерёнок и пружинок.
Никакой магии. Ни одной руны. Ни одного зачарованного элемента.
Просто — понимание того, как вещи движутся вместе.
Стефани стояла перед ней и не двигалась.
«Это сделали руками», — думала она. — «Это сделали руками, это придумали руками и головой, без магии. Четыреста лет назад кто-то сидел и думал: вот шестерёнка, вот пружина, вот как они могут работать вместе. И сделал это. Просто, потому что мог».
Она достала блокнот.
Начала чертить.
Не копию — просто набросок, просто первый отклик руки на то, что видели глаза. Вот эта шестерёнка — что, если зубья сделать под другим углом? Вот эта пружина — что если её намотать плотнее у основания и свободнее у конца, тогда усилие будет нарастать плавнее? Вот этот рычаг — зачем он здесь, что он делает, можно ли сделать это другим способом?
— Стефани, — сказала Дара где-то рядом.
Стефани не ответила.
— Стефани.
— Секунду.
— Экскурсия уходит.
— Секунду.
Дара помолчала. Потом встала рядом и посмотрела на блокнот. Потом на шкатулку. Потом снова на блокнот.
— Это твой вариант? — спросила она тихо.
— Набросок, — сказала Стефани. — Я не понимаю ещё, как передаточное число влияет на скорость барабана. Нужно посчитать.
— Экскурсия, — напомнила Дара мягко.
Стефани нехотя оторвалась от блокнота.
Посмотрела на шкатулку последний раз — на маленькие шестерёнки за стеклом, на пружину, на барабан с штырьками.
«Я вернусь», — подумала она.
И пошла за экскурсией.
* * *
После музея они вышли во двор — все четверо, остальной первый курс постепенно рассыпался по своим делам.
Дара что-то говорила про третий зал и артефакт светового зеркала, который использовали маги света три тысячи лет назад. Томас слушал и время от времени добавлял что-то из книг, которые читал. Эрик смотрел на небо — осеннее, с облаками, которые шли низко и быстро — и писал в записную книжку.
Стефани шла рядом и думала о шестерёнках.
— Ты всё ещё там, — заметила Дара.
— Я здесь, — сказала Стефани.
— Ты здесь телом, — поправила Дара. — А голова — у той шкатулки.
— Это не шкатулка, — сказала Стефани. — То есть — она шкатулка, но это не главное. Главное — принцип. Как движение передаётся через шестерёнки. Как пружина хранит усилие и отдаёт его дозированно. — Она остановилась. — Если сделать это больше. Если сделать из хорошего металла. Если добавить ещё одну ось передачи...
— Что получится? — спросил Томас.
Стефани посмотрела на него.
— Я не знаю ещё, — сказала она честно. — Что-то, что движется само. Что-то, что делает работу без человека. — Пауза. — Или с человеком, но лучше, чем магия без механизма.
— Механизм, — повторил Эрик. Он впервые оторвался от неба и смотрел на неё. — Ты думаешь о механизмах.
— Да.
— Это интересная граница, — сказал он.
На этот раз Дара не стала возражать.
* * *
Флигель встретил её тишиной.
Хорошей тишиной — той, в которой слышно, как тикает остывший металл. Горн не горел — в нем остывал каток в золе.
Стефани открыла блокнот на странице с наброском.
Смотрела.
Потом взяла карандаш.
Потом положила карандаш и пошла к стеллажу с материалом.
У неё был запас металла — небольшой, на первое время. Несколько прутков разного сечения, пара листов, обрезки. Для серьёзной работы маловато, для учебной — достаточно.
Но шестерёнки — это не прутки и не листы.
Шестерёнки — это точность. Это малые размеры. Это металл без единого включения, без единого пузырька, иначе зуб сломается при нагрузке. Для шестерёнок нужен хороший металл. Чистый. Однородный.
Она взяла один из обрезков — небольшой, размером с ладонь — и повертела в руках.
Обычная сталь. Не плохая, но не та, что нужна для точного механизма. Слишком мягкая для мелких деталей — под нагрузкой зубья будут деформироваться.
Или — она посмотрела на свои руки — или можно попробовать изменить.
Крас сказала: никакой магической практики до следующего занятия.
Стефани подержала обрезок.
Потом положила его обратно на стеллаж.
Потом взяла снова.
«Просто посмотреть», — сказала она себе. — «Просто понять, могу ли».
Она положила обрезок на верстак. Положила руку сверху.
Вспомнила вчерашнее занятие у Крас. Тепло в ладонях. Ощущение «рабочего разогрева». Как она позволила — не направляя, просто не мешая.
Попробовала.
Тишина.
Не та тишина, которая бывает перед тем, как что-то начнётся. Просто — тишина. Пустота под рукой — ровная, гладкая, как дно пересохшего колодца.
Она надавила сильнее. Мысленно — не руками.
Ничего.
Она попробовала иначе — вспомнила ощущение у шара на церемонии, золотые нити, тепло, которое узнала сразу. Попыталась найти это внутри сейчас.
Там было пусто.
Не «слабо». Не «устало». Именно пусто — как ищешь в кармане монету, которую точно помнишь, и обнаруживаешь, что карман дырявый и монеты там давно нет.
Она убрала руку.
Взяла карандаш — просто, потому что он лежал рядом. Попробовала на нём.
Долго. Сосредоточенно. Со всем вниманием, которое она умела собирать.
Грифель под её пальцами стал чуть тверже. Едва заметно. На самом краю ощутимого — может, стал, а может, ей показалось.
Это было всё.
Стефани положила карандаш.
Посмотрела на него.
Долго.
Потом поняла.
Не сразу — медленно, как доходит что-то, что не хочет доходить. Как металл, который сопротивляется форме не потому, что плохой металл, а просто потому, что ещё не готов.
Она превратила деревянный стул в сплав стали и мифрила.
Это была не просто ее сила.
Это были восемнадцать лет бездействия. Семь лет у горна, семь лет рук, формирующих металл, восемнадцать лет интуитивной работы с материей. Сила, которая копилась в ней, потому что дар не раскрылся вовремя и некуда было идти. Всё это накапливалось — не в голове, не в понимании, а именно там, в руках, в каналах, которые она не знала, что у неё есть, и которые забивались всё плотнее.
Крас открыла клапан.
И всё вышло разом.
Весь запас. Всё, что копилось с детства. До последней капли — вот почему стул стал мифрилом, вот почему шар на церемонии горел так активно, вот почему удары отправляли людей на два метра. Не потому, что она сильный маг. Потому что в ней был огромный нерастраченный резерв, который некуда было девать.
И теперь его нет.
Она убрала каток и разожгла горн — машинально, рефлекс. Кузница должна гореть.
Потом поняла, что разожгла просто так. Нет заготовки. Нет задания.
Горн горел.
Она не работала.
Просто сидела на табурете и смотрела на огонь, и думала о том, что если бы её дар раскрылся вовремя — в десять лет, в двенадцать, когда раскрываются у нормальных людей — то сейчас у неё было бы восемь или шесть лет правильного развития за плечами. Восемь лет тренировки каналов. Восемь лет постепенного роста. Восемь лет того, что превращает «огромный нерастраченный резерв» в «мастерство».
Вместо этого у неё была — пустота.
Она начинает с нуля. С самого нуля — как ребёнок, который делает первый шаг. Только ей восемнадцать, и она уже видит шестерёнки, уже знает, что хочет делать, уже знает, каким должен быть металл — и не может. Не сейчас. Не завтра. Не через месяц, наверное, даже не через год.
Долго не сможет.
Она посмотрела на карандаш.
На грифель, который стал немного тверже.
Это был её уровень сейчас. Грифель карандаша. Немного тверже.
А нужна была сталь. Хорошая сталь для маленьких точных шестерёнок.
Горн остыл бы к ночи, если не поддерживать. Но она не поддерживала. Просто смотрела, как огонь горит и уменьшается, горит и уменьшается.
Она не заметила, когда начала плакать.
Не громко — слезы текли тихо, как вода через трещину, которую не видно снаружи. Она сидела ровно, руки лежали на коленях, и по щекам шло что-то тёплое, и она смотрела на угасающий горн, и думала о шестерёнках, которые видела так ясно.
И о том, сколько лет прошло.
И о том, сколько ещё придётся ждать.
В дверях послышался стук — негромкий, осторожный.
— Стефани? — голос Дары.
Стефани не ответила. Не успела решить, что сказать.
Дверь открылась.
Дара вошла первой — увидела её и остановилась. За ней — Томас. Потом Эрик.
Они смотрели на неё.
На угасающий горн. На верстак — на блокнот с наброском, на карандаш, на обрезок стали. На её руки на коленях.
Дара не сказала ничего.
Просто вошла и села рядом — на пол, прямо на каменный пол кузницы — и взяла Стефанию за руку.
Томас сел с другой стороны — молча, с той своей аккуратностью, с которой делал всё.
Эрик остановился у горна. Посмотрел на угли. Потом, без слов, подбросил несколько кусков угля — по чуть-чуть, ровно столько, чтобы огонь не угасал. Не вспыхивал ярче. Просто держался.
— Я не смогла, — сказала Стефани.
Голос был ровным.
— Я поняла, — сказала Дара.
— Это не усталость, — сказала Стефани. — Крас говорила про упадок сил, я думала — просто устала. Но это не так. — Пауза. — Я выплеснула всё разом. Всё, что копилось восемнадцать лет. Весь запас — за один стул.
Тишина.
— Если бы дар раскрылся раньше, — продолжала она, — я бы развивала его постепенно. Восемь лет, десять. Маленькими шагами — канал за каналом, как учатся ходить. — Она посмотрела на карандаш. — Вместо этого я сделала стул из мифрила и теперь могу сделать грифель немного тверже. Немного. — Пауза. — Может, мне показалось.
— Не показалось, — сказал Томас.
— Это неважно. — Стефани смотрела на горн. — Я начинаю с нуля. Как ребёнок. Только ребёнку не нужно знать, куда он идёт. А я уже вижу, куда. И знаю, как это далеко.
Никто не сказал ничего ободрительного.
Томас не сказал «зато ты знаешь, куда идти». Дара не сказала «всё получится». Эрик не сказал ничего про границы.
Они просто сидели рядом.
Горн горел — ровно, не ярко, не слабо. Просто горел, как должен.
Они все молчали.
Потом Дара тихо спросила:
— Расскажи про шестерёнки. Какими они должны быть.
Стефани посмотрела на неё.
Дара смотрела в ответ — просто смотрела. Не из жалости. Не чтобы отвлечь. Просто: расскажи. Просто: я хочу слышать.
Стефани открыла блокнот.
Посмотрела на набросок.
На маленькие шестерёнки, нарисованные по памяти, с передаточным числом, которое она ещё не посчитала, со скошенными зубьями, которые делали что-то особенное с передачей движения.
— Вот эта, — сказала она и показала пальцем. — Ведущая шестерня. Если сделать зубья под таким углом — движение передаётся плавнее. Меньше рывков. Меньше износа.
Самое главное — чтоб никто не видел, где они спрятаны.
Мальчишки очень любили разорять эти секретики. Или открыть чужой секретик, выбросить цветочек и положить вместо него жабу.
Секретик обычно делали в песочнице. Обычно в углу в песке выкапывали глубокую ямку. Потом следовало прихлопать руками песок, чтобы он не засыпал украшения. Украшения были у каждого свои. У кого были фантики — делали из них цветные фигурки. Можно было положить сорванный цветочек. Или бантик из тоненькой ленточки. Самые «дорогие» секретики были с бусинами и красивыми пуговицами.
— А у меня дорогой секретик, — хвастался кто-нибудь на лавочке, — А где — не скажу.
И мальчишки от нетерпения начинали ерзать: им хотелось откопать этот «дорогой» секретик, украсть бусину и потом дразнить хозяйку. А потом выменять бусину на конфету.
Но надо было ждать, пока все разойдутся: девчонки всегда защищали свои богатства. А некоторые могли и побить нахального разорителя секретов. Вот, например, Маринка из первой квартиры могла побить.
Песочниц в округе было шесть или семь. Обойти их все незаметно было трудно. К тому же самые-самые дорогие секретики закапывали снаружи песочницы, и не обязательно в углу. И искать их было очень трудно. И опасно: секретик прикрывался кусочком стекла, чтобы песок или земля не засыпали сокровища. Сколько пальцев было порезано об эти стёкла — не сосчитать.
Оля не любила делать секретики. Потому что ей было жалко, что их разоряли и воровали «богатства». Поэтому она вовсе не прятала никаких богатств.
Но зато Оля любила помогать делать секретики: копать ямку, искать и отмывать стёклышко. Закапывать секретик и маскировать его так, чтобы посторонний взгляд не мог его сразу найти.
В этот раз она помогала Свете.
Света разложила на краю песочницы свои драгоценности: кусочек кружева, большую перламутровую пуговицу, цветок цикория и два цветочка ромашки.
— Такое богатство надо прятать вот тут, — показала Оля. — Тут всё прикрыто лопухом. Тут никто искать не будет.
Они раскопали пальцами твердую землю. Иногда попадались камешки, их откладывали в сторону. Потом выложили из них бортик вокруг секретика.
— Вот так вокруг мы уложим кружево, — Света аккуратно разложила полоску кружева. — А тут — пуговицу.
Они всё уложили, добавили и цветочки, потом аккуратно накрыли стеклом. Стекло положили на бортик из камешков, чтобы оно не задевало веточки и кружева. Сверху присыпали землёй и травой. Встали, посмотрели: не заметно.
— Пойдем руки мыть, — сказала Света, — а то я платье испачкаю, мама ругаться будет. Я обещала не пачкаться.
Собрались идти по домам, и у самого подъезда встретили Алёшу.
— Вы где были? — спросил он.
— Секрет, — ответила Света и убежала домой.
— Понятно, — грустно сказал Алёша. — А я тоже хотел секретик сделать, вот у меня что есть, — он раскрыл ладонь.
На ладони лежала большая металлическая пуговица со звездой и несколько мелких патронов.
— Это настоящие? — спросила Оля.
— Это строительные. Мы нашли вон там, у гаражей. Там много было. Штук десять. Мне папа сказал, что этими строители стреляют.
Оля не знала, зачем строителям стрелять. Алёша тоже не знал.
— Мне так папа сказал.
Это было настоящее и редкое сокровище: патроны и пуговица со звездой. Это не какие-то там обыкновенные пуговицы и бусинки, которые есть у каждой девчонки. И прятать надо было тоже так, чтоб никто никогда не нашёл.
— Где ты будешь делать секретик? — поинтересовалась Оля.
— А ты никому не скажешь?
— Не хочешь, не говори, — обиделась Оля и повернулась, чтоб идти домой.
— Ну не обижайся, давай вместе прятать?
— Давай, — смилостивилась Оля. — А где?
Алёша пожал плечами. Они прошли по двору и осмотрели все подходящие места.
— Тут нельзя, тут много прятали, тут и будут искать в первую очередь, — рассудила Оля.
— Может, там? — Алёша показал в сторону забора.
За забором был дом.
— Там собака, — Оля оглядела забор. — Она всё время лает, если подойти к забору.
— Это хорошо. Там никто не найдет.
Они нашли стекло, их много валялось в куче с мусором у соседнего дома. Там делали ремонт и разбили окно. Всё стекло свалили в кучу с другим мусором. Дети с соседних дворов таскали оттуда стёкла для секретиков.
Как только они подошли к забору, с лаем прибежала большая чёрная собака с белой мордой. Она прыгала на забор и лаяла без перерыва. Забор даже слегка шатался от её прыжков.
— Надо скорее делать, а то хозяева придут.
— Ну и что? Мы же не к ним в огород залезли, — успокоил Алёша.
Но постарались всё сделать быстро. Земля была мягкая, не сыпалась, как песок, поэтому ямку сделали легко. Собака то истошно лаяла, то убегала, как будто хотела позвать хозяина. Но обошлось — и забор выдержал, и хозяин не пришёл.
Они отошли в сторону и посмотрели — место секретика ничем не выделялось.
— Здорово, совсем незаметно, — сказала Оля.
— Как думаешь, будут смеяться? — спросил Алёша.
— А никто и не узнает, это же секретик.
Алёша кивнул. Было приятно думать, что его секрет — самый-самый. И если никто не будет знать, что он есть — никто и не найдет! Потому что и место у него тоже — секретное!
Бактерии перестраивают собственную «иммунную систему» таким образом, чтобы разрывать свою оболочку и обмениваться ДНК, — и тем самым подпитывают распространение устойчивости к антибиотикам.
Аннотация: Учёные выявили неожиданную особенность механизма, с помощью которого бактерии обмениваются генами, — в том числе теми, которые обеспечивают устойчивость к антибиотикам. Мельчайшие вирусоподобные частицы, называемые агентами переноса генов (англ. gene transfer agents, GTA), которые когда-то были древними вирусными захватчиками, со временем были приспособлены бактериями и превращены в системы доставки, переносящие ДНК от одной клетки к другой. В ходе исследования был обнаружен ключевой управляющий узел из трёх генов, получивший обозначение LypABC, который запускает процесс разрыва бактериальных клеток и высвобождения этих «курьеров», нагруженных ДНК.
Слева: флуоресцентная микроскопия, на которой видны бактериальные клетки C. crescentus, производящие частицы GTA (клетки были генетически модифицированы таким образом, чтобы светиться зелёным при выработке GTA). Справа: томограмма, полученная методом криоэлектронной микроскопии, показывающая «срез» единичной клетки C. crescentus, вырабатывающей частицы GTA (обозначены пурпурным и жёлтым цветом). Слои бактериальной оболочки показаны синим, голубым и зелёным. Гранула запаса питательных веществ обозначена серым. Рибосомы — клеточные «фабрики» по производству белков — показаны оранжевым. Автор изображения: д-р Эмма Бэнкс.
Учёные раскрыли новые подробности того, каким образом бактерии обмениваются генами, — в том числе генами, ответственными за устойчивость к противомикробным препаратам (антимикробную резистентность, АМР), которая представляет собой нарастающую угрозу для мирового здравоохранения. Эти результаты были получены исследователями из Центра Джона Иннеса, изучавшими необычные частицы, известные как агенты переноса генов (GTA).
Агенты переноса генов внешне напоминают бактериофаги — вирусы, поражающие бактерии, — однако давно перестали быть вредоносными захватчиками. По своему происхождению они восходят к древним вирусам, которые бактерии в процессе эволюции приспособили и поставили под собственный контроль.
Вирусоподобные частицы доставляют ДНК от клетки к клетке
Эти частицы работают как миниатюрные транспортные средства. Они подхватывают фрагменты ДНК из одной бактериальной клетки и переносят их к соседним клеткам. Этот процесс, называемый горизонтальным переносом генов, позволяет бактериям быстро обмениваться полезными признаками, в том числе генами, которые помогают им выживать при лечении антибиотиками.
Ключевым этапом этого процесса является лизис клетки-хозяина — разрушение бактериальной клетки, в результате которого частицы GTA высвобождаются наружу. До сих пор учёные не до конца понимали, каким именно образом эти частицы покидают клетку-хозяина.
Ключевой генный кластер управляет лизисом клетки
В исследовании, опубликованном в журнале Nature Microbiology, научная группа применила метод скрининга на основе глубокого секвенирования для точного определения генов, участвующих в работе GTA в модельном организме — бактерии Caulobacter crescentus.
Был выявлен трёхгенный комплекс под названием LypABC, кодирующий бактериальные белки. Когда гены lypABC были удалены, клетки утрачивали способность разрушаться и высвобождать частицы GTA. Когда же этот комплекс был принудительно активирован сверх нормы, значительная часть клеток подвергалась лизису. Эти результаты показывают, что LypABC выполняет роль центрального управляющего узла данного процесса.
Иммунная система, перестроенная для переноса генов
Одним из самых неожиданных открытий стало то, что система LypABC обнаруживает близкое сходство с бактериальной антифаговой иммунной системой. В её составе присутствуют белковые компоненты, которые обычно связаны с защитой от вирусов. Однако в данном случае эта система, по всей видимости, была эволюционно перестроена таким образом, чтобы способствовать высвобождению частиц GTA и содействовать переносу генов.
Данная работа, выполненная совместно с Йоркским университетом и Роулендовским институтом при Гарварде, наглядно демонстрирует, что бактерии способны использовать уже имеющиеся биологические системы совершенно неожиданным образом.
Строгая регуляция необходима для выживания
Кроме того, исследователи обнаружили регуляторный белок, обеспечивающий строгий контроль над активностью GTA. Такая регуляция критически важна, поскольку неконтролируемая активация LypABC может оказаться крайне токсичной для самих бактериальных клеток.
Показав, насколько пластичными могут быть бактериальные системы, данное исследование углубляет наше понимание того, как гены перемещаются от клетки к клетке. Этот процесс играет ключевую роль в распространении устойчивости к антибиотикам.
Новые ключи к пониманию в борьбе с устойчивостью к антибиотикам
Первый автор исследования, д-р Эмма Бэнкс, стипендиат-исследователь Королевской комиссии Всемирной выставки 1851 года, отметила: «Особенно интересно то, что LypABC по своей структуре напоминает иммунную систему, и тем не менее бактерии используют её для высвобождения частиц GTA. Это наводит на мысль о том, что иммунные системы могут быть эволюционно перенастроены таким образом, чтобы помогать бактериям обмениваться ДНК друг с другом, — а это процесс, способствующий распространению устойчивости к антибиотикам».
Следующим шагом станет выяснение того, каким образом система LypABC активируется и как именно она управляет разрывом бактериальных клеток для высвобождения частиц GTA.
Новое исследование пролило важный свет на бывших врагов, ставших союзниками, — на механизм, позволяющий бактериям обмениваться генами, в том числе теми, которые связаны с устойчивостью к противомикробным препаратам (АМР).
Эти открытия, расширяющие наше понимание АМР как одной из главных глобальных угроз здоровью, были сделаны исследователями из Центра Джона Иннеса в ходе изучения любопытного феномена — агентов переноса генов (GTA).
Эти частицы-носители генов внешне похожи на бактериофаги — вирусы, поражающие бактерии, — однако они были «одомашнены» из древних вирусов и поставлены на службу бактериальной клетке-хозяину.
Выступая в роли курьеров, они забирают «посылки» с ДНК клетки-хозяина и доставляют их соседним бактериям. Такой «бескорыстный» обмен, известный как горизонтальный перенос генов, способен стремительно распространять полезные признаки, включая гены, обеспечивающие устойчивость к антибиотикам, применяемым для лечения инфекций.
Важнейшим этапом жизненного цикла GTA является лизис клетки-хозяина — её разрушение с целью высвобождения частиц GTA, нагруженных ДНК. Ранее оставалось неясным, каким образом частицы GTA покидают бактериальную клетку-хозяина.
В данном исследовании, опубликованном в журнале Nature Microbiology, научная группа использовала метод скрининга на основе глубокого секвенирования для выявления генов, критически важных для функционирования GTA в модельной бактерии Caulobacter crescentus.
В результате был обнаружен трёхгенный управляющий узел LypABC, кодирующий бактериальные белки. При удалении генов lypABC бактерии утрачивали способность к лизису и, соответственно, не могли высвобождать частицы GTA. Напротив, при искусственной сверхэкспрессии узла lypABC наблюдалась очень высокая доля клеток, подвергающихся лизису. В совокупности эти эксперименты позволили установить, что LypABC представляет собой механизм управления лизисом клеток, опосредованным GTA.
Неожиданным оказалось то, что LypABC обнаруживает сходство с бактериальной антифаговой иммунной системой, поскольку содержит белковые домены, обычно задействованные в защите от вирусов. Однако результаты этой совместной работы Центра Джона Иннеса, Йоркского университета и Роулендовского института при Гарварде указывают на то, что данная система была эволюционно перенастроена для высвобождения частиц GTA в целях переноса генов.
Кроме того, исследователи выявили регуляторный белок, необходимый для строгого контроля как активации GTA, так и опосредованного ими лизиса. Этот контроль чрезвычайно важен, поскольку нарушение регуляции LypABC оказывается высокотоксичным для бактериальных клеток.
Подчёркивая пластичность бактериальных белковых доменов, данное исследование расширяет фундаментальные знания о механизмах переноса генов между бактериальными клетками и даёт важную подсказку для понимания того, как возникает антимикробная резистентность.
Первый автор исследования, д-р Эмма Бэнкс, стипендиат-исследователь Королевской комиссии Всемирной выставки 1851 года, отметила: «Особенно интересно то, что LypABC по своей структуре напоминает иммунную систему, и тем не менее бактерии используют её для высвобождения частиц GTA. Это наводит на мысль о том, что иммунные системы могут быть эволюционно перенастроены таким образом, чтобы помогать бактериям обмениваться ДНК друг с другом, — а это процесс, способствующий распространению устойчивости к антибиотикам».
Следующим шагом в исследовании станет выяснение того, как именно активируется управляющий узел LypABC и каким образом он обеспечивает разрыв бактериальных клеток и высвобождение частиц GTA.
Стефания проснулась в половине десятого и решила, что это правильно.
Не «проснулась и решила полежать ещё немного» — именно проснулась и решила, что половина десятого это совершенно нормальное время для пробуждения в выходной день, и что совесть, которая начинала было что-то говорить про горн и каток, может подождать.
Мастер Грюнвальд учил многому.
Он учил, как правильно держать молот — не зажимая, с живым запястьем. Как смотреть на металл — не на поверхность, а как бы сквозь. Как слышать шов по звуку, а не только видеть по виду. Как определять температуру по цвету, потому что металл не врёт.
И он учил отдыхать.
«Кузнец, который не умеет отдыхать», — говорил Грюнвальд, устраиваясь в кресле у горна с кружкой пива после долгого дня, — «это кузнец, который скоро перестанет быть кузнецом. Усталые руки делают ошибки. Усталая голова не видит дефектов. Отдых — это тоже работа. Просто другая».
Стефания всегда принимала этот принцип умом.
Сегодня она принимала его телом — с удовольствием, горизонтально, под тёплым одеялом, в шапке с медвежьими ушками, которая съехала набок за ночь.
Вчера был хороший день.
Она думала об этом спокойно, не торопясь — так, как думают в то особое утреннее время, когда голова ещё не включила рабочий режим и мысли текут сами, без направления. Амулет для Мирны Олдт получился живым — стебли зверобоя под несуществующим ветром. Чай в кабинете, где пахло травами и воском. Четыре страницы про ольховую кору и полынь. Сломанный клинок Касселя, который упал точно на носок ботинка. Крайт с его «наблюдательность важнее техники». Горн вечером, и трое друзей у стены, и Дара, которая спросила «металлу больно?».
Хороший день.
За окном флигеля было серое осеннее небо — не мрачное, просто спокойное, того цвета, который бывает, когда погода ещё не решила, какой именно хочет быть сегодня. Где-то в академии, наверное, уже шла какая-то жизнь, но сюда, в западный флигель, она доносилась приглушённо, как звук через толстые стены.
Стефания потянулась.
Это было хорошее потягивание — долгое, с хрустом в плечах, с тем ощущением, что тело вспоминает, что оно существует не только для работы, но и просто так.
Потом перевернулась на другой бок.
Потом посмотрела в потолок.
Потолок был каменным, с небольшим пятном, которое она уже который день принимала за карту неизвестного острова.
«Валик», — подумала она лениво. — «Сегодня можно начать разметку трещины. Не саму работу, просто разметку. Это не считается».
Это определённо считалось.
Она закрыла глаза.
И в дверь постучали.
* * *
— Стефани! — голос Дары через дверь был виноватым и при этом бодрым, что было довольно сложным сочетанием. — Стефани, ты спишь?
— Нет, — сказала Стефания в потолок.
— Тебе письмо. Принесли утром, я взяла, потому что думала, ты уже встала, а ты не встала, и я подождала, но уже почти десять, и…
— Дара.
— Да?
— Дверь не заперта.
Дара вошла — осторожно, с тем выражением человека, который нарушает покой и знает об этом, но всё равно нарушает, потому что так надо. В руках — конверт, плотный, с печатью академии.
Стефания посмотрела на конверт.
Потом на Дару.
Потом снова на конверт.
— Это официальное письмо, — сказала Дара извиняющимся тоном.
Стефания взяла конверт. Вскрыла — аккуратно, по линии. Развернула.
Коротко. Чётко. Почерк Вэнна — она уже узнавала его по наклону букв.
«Студентка Лютенберг-Фламберг. Внеплановое занятие по самоконтролю назначено на сегодня, в одиннадцать часов. Корпус ментальной магии, третий этаж, аудитория семь. Профессор Крас ожидает. Явка обязательна. Куратор Вэнн».
Стефания опустила письмо, посмотрела в потолок на карту неизвестного острова.
— Одиннадцать, — сказала она.
— Да, — сказала Дара.
— Сейчас без десяти десять.
— Да.
Пауза.
— Иди на завтрак, — сказала Стефания. — Я сейчас встану.
Дара ушла с видом человека, который выполнил неприятную миссию и рад, что она закончилась.
Стефания лежала ещё ровно минуту.
Потом встала.
* * *
Шкаф она открыла без особых намерений — просто открыла, как открывают шкаф, когда нужно что-то надеть. Первым делом нашарила привычное: рабочие штаны, рубашка, куртка. Стандартно. Надёжно.
И тут увидела платье.
Оно висело в дальней части шкафа — явно подложенное кем-то заботливым ещё до отъезда в ее чемодан, потому что Стефания точно его туда не клала и точно не помнила, как оно появилось в её вещах. Тёмно-красное. Почти алое в правильном свете. Плотная ткань, хороший крой — не тот крой, который говорит «модно», а тот, который говорит «сделано для конкретного человека с конкретными пропорциями».
Папин выбор, поняла она немедленно.
Леон Фламберг покупал вещи именно так — без предупреждения, без объяснений, просто появлялось что-то новое в шкафу или на столе, и только потом, если спросить, он пожимал плечами и говорил «ну, мне показалось, тебе подойдёт». Мама покупала со вкусом и точностью. Папа покупал с чутьём.
Стефания подержала ткань в руках.
«До одиннадцати час», — подумала она. — «Завтрак, потом занятие».
Рабочие штаны она убрала обратно.
* * *
В столовой было оживлённо — выходной, студенты приходили не по расписанию, а когда хотели, и в результате столовая жила своим особым утренним ритмом: кто-то только просыпался над первой кружкой, кто-то уже заканчивал.
Стефания вошла.
Она не думала о том, как выглядит, она просто шла, размышляя. Она думала о валике — о том, что разметку трещины нужно делать в холодном состоянии, потому что при нагреве металл чуть расширяется и границы сдвигаются.
Она не заметила, как изменился шум в столовой — приглушился на секунду, потом возобновился.
Не заметила взглядов — несколько откровенных, несколько быстрых боковых, несколько таких, которые бывают, когда человек смотрит и делает вид, что не смотрит.
Не заметила двух второкурсниц у окна, которые переглянулись с выражением «вот это да» и тут же с выражением «и почему она не знает, как выглядит».
Не заметила, что трое преподавателей за отдельным столом одновременно подняли головы.
Стефания взяла поднос, выбрала еду методично — калорийно, потому что выходной, и горячее, потому что утро — и пошла к столику, где уже сидели Дара, Томас и Эрик.
Поставила поднос и увидела их лица.
— Что? — спросила она.
Дара смотрела на неё с выражением, которое было одновременно восхищённым и слегка возмущённым — той смесью, которая бывает, когда кто-то делает что-то прекрасное совершенно без усилий и без намерения.
— Ты, — сказала Дара, — вышла в красном платье на завтрак в выходной день.
— Да.
— И идёшь, как на параде.
— Я просто иду.
— Стефани. — Дара наклонилась вперёд. — Ты только что прошла через всю столовую, и несколько человек уронили вилку.
— Это преувеличение.
— Четыре, — сказал Томас.
— Томас, — сказала Дара укоризненно.
— Я просто уточнил, — сказал Томас. — Четыре человека уронили вилки, один чуть не опрокинул кружку. Это не считая подавившегося старшекурсника.
Стефания посмотрела на Томаса.
Потом на Дару.
«Четыре человека уронили вилки», — повторила она мысленно. — «Это просто платье. Красное. Ткань и крой. При чём здесь вилки».
— Ты выглядишь, — сказал Эрик, не поднимая взгляда от записной книжки, — как старшая дочь герцогини, которая вышла на завтрак и случайно забыла, что она на завтраке, а не на приёме. — Пауза. — Это точное наблюдение, не комплимент.
— Это и комплимент, — поправила Дара.
— Ладно, и комплимент, — согласился Эрик.
Стефания открыла рот, пытаясь что-то возразить. Щёки стали тёплыми — это было неудобно и несправедливо, потому что она не делала ничего особенного.
— Спасибо, — сказала она, потому что это единственное, что казалось правильным.
— Красное тебе очень идёт, — добавила Дара мягко. — Просто чтобы ты знала.
— Это папа в чемодан положил. Я не знала, что оно там, а когда вешала, как-то не обратила внимания.
— Твой папа, — сказала Дара с чувством, — очень хорошо понимает людей.
Стефания подумала об отце — о том, как он стоял на станции в Айнбруке, заложив руки за спину, и держался изо всех сил. О янтарных глазах и рыжей бороде с проседью. О «аперкот только правый, левый слишком резкий».
Что-то тёплое поднялось в груди.
— Да, — согласилась она. — Он понимает.
Именно в этот момент к их столику подошёл незнакомец.
Третьекурсник — Стефания определила это по нашивке на форменном плаще. Высокий, светловолосый, с той уверенностью в движениях, которую иногда путают с обаянием. Он улыбался.
Улыбка у него была из тех, которые тренируют специально.
— Эй, — сказал он, останавливаясь рядом со Стефанией и наклоняясь слегка. — Малышка, что делаешь сегодня вечером?
Пауза.
Дара закрыла глаза.
Томас отодвинулся на сантиметр — инстинктивно, как человек, который знает, что сейчас что-то произойдёт.
Эрик достал записную книжку.
Стефания посмотрела на третьекурсника.
Что-то в ней очень хотело. Что-то очень привычное, очень отработанное, очень быстрое.
Но сегодня утром у неё было занятие по самоконтролю через час.
И Крас ещё не видела её в деле.
И ректор уже однажды попал под Мирну Олдт из-за неё.
Стефания сжала зубы и вдохнула.
Выдохнула медленно.
— Я занята, — сказала она ровно. — Всё утро, весь день и весь вечер. Всю свою жизнь. — Пауза. — И слово «малышка» лучше не употреблять в моём присутствии.
Третьекурсник посмотрел на неё с видом человека, который не привык к такому ответу.
— Да ладно, — сказал он. — Я просто…
— Ты слышал ответ, — отрезала Стефания.
Тон был ровным. Почти холодным. Не злым — просто финальным, как последний удар молота, после которого работа закончена.
Третьекурсник постоял ещё секунду. Потом что-то в его улыбке изменилось, и он ушёл.
Стефания проводила его взглядом. Медленно разжала руку под столом.
— Ты сдержалась, — сказала Дара тихо.
— Да, — сказала Стефания.
«Сдержалась», — повторила она мысленно. — «Один раз. Это не значит, что смогу каждый раз, но один раз — получилось».
Она взяла ложку и занялась завтраком.
За соседним столиком что-то грохнуло.
Стефания подняла взгляд.
Третьекурсник сидел на полу в двух с половиной метрах от их стола. Смотрел на неё с выражением человека, у которого только что изменилось несколько базовых убеждений о физике.
— Он поскользнулся, — сказал Томас нейтрально.
— На чистом полу, — сказала Стефания.
— На чистом, но ставшим гладким как лед, полу, — поправил Томас.
— Два метра сорок, — добавил Эрик, убирая записную книжку. — Примерно.
Стефания посмотрела на свою правую руку под столом.
Кулак она разжала. Намерение она удержала. Но что-то всё равно вышло — не через руку, просто вышло.
«Неосознанное намерение», — вспомнила она слова Вэнна.
«Через час занятие по самоконтролю».
— Хорошо, — сказала она вслух, под удивленные взгляды друзей.
И продолжила завтракать.
* * *
Корпус ментальной магии был тише остальных.
Не потому что там меньше студентов — просто тишина там была другого качества. Более намеренной. Более плотной. Как будто само здание знало, что внутри работают с вещами, которые требуют сосредоточенности, и шум был здесь неуместен.
Аудитория семь на третьем этаже оказалась небольшой — на десять, может, пятнадцать человек, с большими окнами и минимумом мебели. Несколько стульев. Стол. Полка с книгами и несколькими предметами непонятного назначения. В углу стоял объект, который Стефания немедленно идентифицировала как «вероятно, для экспериментов» — простой старый, нет, древний деревянный стул без особых примет.
Преподаватель Ленна Крас стояла у окна.
Это была женщина, чей возраст определялся примерно как «между сорока и никогда» — не потому что выглядела моложе, а потому что выглядела так, что возраст казался несущественной деталью. Невысокая, собранная, с тем особым качеством неподвижности в стоячем положении, которое бывает у людей, умеющих контролировать своё тело с большой точностью. Волосы — тёмные, коротко стриженые. Взгляд — внимательный, без оценки, просто смотрит и видит.
Она посмотрела на Стефанию, когда та вошла.
Не на платье. Не на рост. Просто посмотрела.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала она. — Садитесь.
Стефания села.
Крас обошла её медленно — один круг, без спешки, без объяснений. Стефания сидела ровно и не поворачивалась. Это было немного странно — быть осматриваемой, как осматривают заготовку перед работой — но не неприятно. Она сама так смотрела на металл.
— Интересно, — сказала Крас наконец, остановившись перед ней.
— Что? — спросила Стефания.
— Нераскрытый дар, который заперт в руках, — сказала Крас, как человек, читающий вслух то, что видит. — Как вода в плотно закрытом сосуде. Давление есть — выхода нет. Поэтому при сильных эмоциях вырывается там, где тонко.
— В кулаке, — сказала Стефания.
— В кулаке, — согласилась Крас. — Когда кто-то говорит, что вы… — Она на секунду остановилась. — Компактны для своего возраста.
Стефания смотрела на неё.
— Эмоция становится спусковым крючком, — продолжала Крас. — Магия идёт по пути наименьшего сопротивления — то есть туда, где она уже привыкла работать. В руки. В удар. — Пауза. — Но сегодня утром в столовой было иначе.
— Вы знаете про столовую.
— Я знаю про всё, что происходит со студентами на самоконтроле, — сказала Крас без особого выражения. — Это моя работа. — Она присела напротив Стефании. — Сегодня вы удержали удар. Но магия всё равно вышла. Просто другим путём.
— Он поскользнулся на ровном полу, — сказала Стефания.
— Именно.
— Это тоже я?
— Это тоже вы. Намерение было — даже если неосознанное. Магия его выполнила. — Крас посмотрела на стул в углу. — Сейчас мы попробуем другое. Не удерживать. Не сдерживать. — Она посмотрела на Стефанию. — Выпустить.
— Выпустить, — повторила Стефания.
— Говоря языком кузнеца, — сказала Крас, — это как отпустить металл. Вы держите заготовку в руках, она нагревается, ждёт — но вы не кладёте её на наковальню. Просто держите и держите. Что происходит?
Стефания подумала.
— Перегрев, — сказала она. — Структура портится. Металл потом ведёт себя хуже — может треснуть там, где не должен. Приходится остужать и начинать заново.
— Вот именно, — сказала Крас. — Ваш дар сейчас в состоянии перегретой заготовки. Слишком долго держали. Нужно выпустить — не в эмоцию, не в удар, а осознанно. Положить на наковальню.
— Вот этот стул. — Крас указала на деревянный стул в углу. — Он для экспериментов. Делайте с ним что хотите. Только осознанно — не в аффекте, не в злости, не в испуге. Просто — положите дар на наковальню.
Стефания встала.
Подошла к стулу.
Посмотрела на него. Обычный деревянный стул — четыре ножки, сиденье, спинка. Старый, с царапинами. Видимо, давно используется именно для таких целей.
Она положила руку на спинку.
Дерево было прохладным. Шероховатым. Старым. Очень старым.
Она думала о том, как металл принимает форму — не потому что его заставляют, а потому что в нём уже есть эта форма. Она думала о зверобое на амулете, который вышел живым. О шаре на церемонии — о золотых нитях, о рунических вязях, о тепле, которое она узнала сразу.
Что-то началось в ладонях.
Не боль. Не жар — хотя похоже. Что-то, что она, наверное, чувствовала всегда и называла «рабочий разогрев», потому что другого слова не было.
Она позволила этому идти.
Не направляла — просто не мешала. Как не мешают металлу, когда он принимает форму — просто держишь инструмент правильно и позволяешь работе случиться.
Стул начал меняться.
Дерево под её рукой стало теплее. Потом — другим на ощупь. Не мягче, не тверже — другим, как будто структура переписывалась прямо сейчас.
Потом цвет изменился.
Тёмное дерево начало светлеть изнутри. Потом в светлом появился металлический отблеск. Потом отблеск стал плотнее.
Она убрала руку.
Стул стоял перед ней.
Деревянным он больше не был.
Форму он сохранил полностью — каждую царапину, каждую отметину от многолетнего использования. Но материал был другим. Стефания смотрела на него и видела структуру сразу — и сталь, плотную, с хорошим зерном, и что-то ещё, почти невесомое в самой сетке кристаллов, что давало металлу лёгкость, которой у стали не бывает.
Она потрогала ножку.
Холодный металл. Прочный. Лёгкий.
— Мифрил, — сказала Крас за её спиной. Голос у неё был профессионально ровным. Почти профессионально ровным. — Точнее, сплав стали и мифрила. — Пауза. — Вы понимаете, что мифрил в природе встречается в самородках размером с кулак и стоит как герцогский дворец?
Стефания посмотрела на стул.
Потом на Крас.
— Я не знала, — сказала она. — Я просто отпустила.
— Я понимаю, — сказала Крас. — Ваш дар определил оптимальный состав для этой формы и этой функции. Стул должен быть прочным и лёгким. Значит — сталь и мифрил. — Пауза. — Ваш дар умнее вас. Пока.
Стефания смотрела на стул.
«Умнее меня. Пока».
Это было странно и правильно одновременно. Именно так она чувствовала металл до Грюнвальда: что-то в руках знало больше, чем голова. Потом Грюнвальд учил голову догонять руки.
«Придут слова», — вспомнила она Дару.
— Удивительный дар, — сказала Крас, обходя стул, — у такой малышки.
Пауза.
Стефания почувствовала знакомое.
Волна — короткая, горячая, очень привычная.
Она выдохнула.
— Я не малышка, — сказала она.
Ровно. Спокойно. Не крик, не шёпот — просто факт.
Кулак остался разжатым.
Никто не полетел.
— Хорошо, — сказала Крас.
В её голосе была уже не только профессиональная нейтральность.
— Вы только что сделали две вещи одновременно, — сказала она. — Удержали импульс и дали ему выйти словами. — Пауза. — Это первый настоящий шаг к контролю. Не сдерживание — именно контроль.
Стефания смотрела на разжатый кулак.
— Вы специально сказали, — произнесла она.
— Да, — согласилась Крас без извинений. — Мне нужно было посмотреть. — Она кивнула на стул. — На сегодня достаточно. Вы только что выпустили накопленное — следующие несколько часов будет упадок сил. Лёгкая усталость, возможно, будет кружиться голова. Не пугайтесь — это нормально после первого осознанного выброса.
— Понятно.
— Магической практики — никакой до следующего занятия. — Крас посмотрела на неё. — Вы поняли? Никакой. Даже небольшой.
— Да.
— Хорошо. — Крас кивнула на дверь. — Идите обедать. Первый выброс берёт из тела тоже.
Стефания встала.
Посмотрела на стул последний раз.
Сталь и мифрил. Форма старого деревянного стула с царапинами.
— Стул чей теперь? — спросила она.
Крас посмотрела на неё. Потом на стул. Потом снова на неё.
— Вы сказали «я не малышка» без кулака, — сказала Крас. — Запомните это ощущение. Оно вам понадобится.
* * *
После обеда голова слегка гудела.
Крас предупреждала. Это была не боль — просто лёгкая тяжесть, как после долгой работы в душном помещении. Стефания выпила две кружки воды, съела больше, чем обычно на обед, и решила, что работа у горна сейчас будет лучше, чем отдых: руки знали, что делать, голове думать не требовалось.
Она вернулась во флигель.
Зашла в спальню, сменила платье на рабочее — штаны, старая рубашка, сапоги. Всё привычное, правильное для кузницы. Завязала волосы в косу.
Вышла в мастерскую.
И остановилась.
У верстака стоял мужчина.
Не студент и не преподаватель — одежда серая, неприметная, не форменная. Лет тридцать пять, может сорок, с лицом человека, который привык быть незаметным и хорошо в этом практиковался.
В руках он держал малый молоток.
Тот самый — которым она делала амулет для Мирны Олдт. Который она использовала для тонкой работы. Который лежал на верстаке на своём месте, именно там, где ей нужен был с первого движения руки.
Он вертел его. Рассматривал.
Стефания смотрела на это.
Инструмент — это личное.
Она не была уверена, как именно это объяснить человеку, который никогда не работал руками, — что инструмент, который ты держал тысячи часов, перестаёт быть просто предметом. Что в рукояти остаётся форма твоей ладони. Что молоток знает, как ты его держишь. Что чужие руки на нём — это не просто «взял чужую вещь».
Это другое.
Мужчина поднял взгляд.
Посмотрел на неё с облегчением — именно так, как смотрит человек, который куда-то бежал и нашёл место, где можно переждать. Потом его взгляд прошёлся по ней — по рабочим штанам, по росту, по возрасту — и облегчение стало уверенностью.
Он решил, что она не проблема.
— Хорошая кузница, — сказал он. — Я просто переждать, там снаружи…
— Положи молоток, — сказала Стефания.
Голос был ровным.
Мужчина посмотрел на молоток в руке. Потом на неё.
— Да ладно, — сказал он с той интонацией, которой разговаривают с кем-то заведомо неопасным, — девочка, я же просто смотрел…
— Положи молоток на верстак, — повторила она. — И уйди.
— Мне только переждать.
— Нет.
Он снова посмотрел на неё — на сто шестьдесят сантиметров рабочей одежды и сложенных рук. Что-то в его оценке сказало ему, что она не препятствие.
Что-то в его оценке ошиблось.
Он сделал шаг к двери — но не к выходу, а к ней, с тем движением, которое означало «отойди, не мешай».
Стефания не отошла.
* * *
Когда через несколько минут в дверях флигеля появились двое преподавателей и охранник академии — они прибежали на звук мужского крика, со стороны библиотечного корпуса — картина была следующей.
Мужчина лежал на полу.
Связан — верёвка кузнечная, прочная, та, которой вяжут пучки дров. Руки за спиной. Ноги связаны отдельно. Узлы завязаны с методичностью человека, хорошо знающего, как надёжно что-нибудь зафиксировать.
Левый глаз заплывал.
Стефания стояла рядом.
В руках — малый молоток. Тот самый.
Она держала его спокойно — как держат инструмент после работы. Правильно. На своём месте.
На рабочей рубашке — ни пятнышка. Коса в порядке.
— Вор, — сказала она, когда преподаватели вошли. — Из библиотечного корпуса прибежал, судя по тому, что говорил, пока я его вязала. В его сумке должна быть пропажа.
Она посмотрела на левый глаз мужчины — тот смотрел на неё с выражением человека, фундаментально пересмотревшего несколько убеждений о мире.
— Он упал, — добавила она.
— На что упал? — спросил охранник.
— На молоток, — сказала Стефания.
Пауза.
— На малый? — уточнил охранник, глядя на инструмент у неё в руке.
— Да.
Охранник посмотрел на мужчину. Потом на молоток. Потом на Стефанию.
— Понятно, — сказал он.
Мужчину забрали.
Стефания положила молоток на место — на верстак, именно туда, где он лежал. Потёрла рукоятку тряпкой. Чужие руки оставляют след, который хочется убрать.
Потом разожгла горн.
Клинок ждал. Нормализация была закончена вчера — сегодня сварка и закалка. Это требовало холодной головы и полной концентрации.
Голова к вечеру стала холоднее.
* * *
Вечером они пришли все трое — снова без приглашения.
Дара уже знала про вора — академия была небольшой, и новости распространялись быстрее, чем Стефания успевала возвращаться. Томас пришёл с книгой. Эрик с записной книжкой.
Они сидели у горна, пока Стефания заканчивала закалку клинка — последний этап, после которого металл становился тем, чем должен был стать.
— Расскажи про утро, — попросила Дара.
— Про занятие?
— Про стул.
Стефания смотрела на клинок в закалочной ванне. Металл шипел, вода вокруг него чуть темнела — это было нормально.
— Я отпустила, — сказала она. — Как отпускают металл на наковальню. Просто позволила.
— И вышел мифрил, — сказал Томас.
— Сплав, — поправила Стефания. — Дар выбрал оптимальный состав. Я не выбирала.
— Это удивительно, — сказала Дара.
— Это немного пугает, — сказала Стефания честно. — Что внутри есть что-то, что знает больше, чем я.
— Нет, — сказал Томас.
— Нет?
— Нет. — Он закрыл книгу. — Это просто значит, что у тебя есть хороший инструмент, который ты ещё не научилась использовать полностью. — Пауза. — Ты же так говоришь про начинающих кузнецов? Что они ещё не чувствуют молот?
Стефания посмотрела на него.
«Не чувствую молот».
— Да, — сказала она медленно. — Именно так.
— Ну вот.
Стефания вынула клинок из ванны. Осмотрела.
Металл принял то, что должен был принять. Шов держал. Линии были правильными.
Она положила клинок на верстак.
— Готово, — сказала она.
Дара посмотрела на клинок. На Стефанию. На горн.
— Ты знаешь, — сказала она тихо, — что сегодня ты сделала очень много всего.
— Нормальный день, — сказала Стефания.
— Стефани. — Дара смотрела на неё серьёзно, что бывало не часто. — Ты сказала «я не малышка» без кулака. Ты сделала стул из мифрила. Ты поймала вора в собственной кузнице. — Пауза. — Это не нормальный день. Это очень хороший день.
Стефания посмотрела на клинок.
На молоток, который стоял на своём месте.
На горн, который гудел тихо и ровно.
«Хороший день в кузнице», — вспомнила она Грюнвальда, — «это когда ты сделал больше, чем планировал, и ничего не сломал».
И всё что в мире тоже )
Кайфует)