Со вчера поливало, а с утра солнышко, ну и быстренько выехали недалеко на секретное место. Часа три погуляли и дождь снова начал поливать.На пожарить набрал, воздухом подышал, вам показал, план на выходной выполнен.
Всем привет! Листала тут сайт с барахлом- увидела ее-старую машинку Зингер ручную. Зина, Зиночка-ты еще поживешь. Итак, у меня с собой был ацетон, масло силиконовое для швейных машин и целая суббота времени! Понеслись!
Разгибаю с помощью молотка то, что отогнуто в неправильную по моему мнению сторону. Откручиваю и разбираю то, что откручивается и разбирается. Вот тут окошко есть у нее, где виден механизм:
Проворачиваю колесо аккуратно, с помощью вотных палок, зубочисток и ацетона снимаю грязь и остатки нитяной пыли. Мажу маслом. Все, что болтается-подручиваю шлицевой отверткой.
Отдельный восторг вызвало то, что узлы и механизмы откручиваются в сборе.
Чищу и мажу. Мажу и чищу. Пеленка вниз прям выручает, убираться потом проще.
Откручиваю блок со стороны иглы. Не хватает шурупов изначально, колхозить из нового не хочу, вид не тот будет. Надо где-то достать их, но она в рабочем состоянии (спойлер).
Разобрала и смазала:
Фотки "до" в разобранном виде почти все, потому как я сначала фоткала-потом разбирала, чтоб не забыть чего куда.
— Ну, ладно, уговорил. Пойдём, Шарик. Только ты уж постарайся, авось не заметят.
Подкрались они к магазину под вечер, когда народу поменьше. Стоит ящик железный, на нём дырка, и написано: «Для одежды». Рядом охранник скучает, в телефон глядит. Покупатели входят-выходят.
— Ну, зелёный, не подведи, — шепнул Шарик. — Как только я начну представление, ты — шмыг к ящику. И быстро!
Затаился Иван за углом, а Шарик — на середину площадки. Встал на задние лапы, хвостом завертел, кувырки выделывает, да ещё и гавкать принялся с переливами, словно заправский скоморох. Охранник телефон выронил, покупатели рты разинули, кто-то уже и телефон наводит, снимает диво дивное.
Иван — к ящику. Сунул руку в отверстие, шарит в темноте. Пальцы натыкаются на разное тряпьё. Вот что-то плотное, грубое — похоже на рабочий халат, рядом резина — сапоги. Тут же ткань попрочнее, с чужого плеча, и железка круглая — каска. А в самом углу, под всем хламом, скользит под пальцами что-то гладкое, блестящее, зелёное… Лягушачий костюм, дырявый, но для смеха сойдёт.
Задумался Иван. Халат с сапогами — для чёрной работы, в самый раз куда-нибудь устроиться. Спецовка с каской — хоть на завод, хоть на стройку. А лягушачий наряд — с Шариком на улице выступать, люди за смех деньги платят.
Время не ждёт. Шарик уже третий круг на задних лапах отплясывает.
Опрос закрыт
Выбор Царевича
— Халат рабочий и сапоги резиновые — для грязной работы, хоть в зоопарк, хоть на стройку.
1
— Спецовка синяя, крепкая, в самый раз, чтобы на завод пойти.
4
— Костюм лягушачий да кепка — а не попробовать ли нам с Шариком на улице выступать? Люди за смех, говорят, деньги платят.
3
Я значит лежу и вот чегой думаю... может быть у вас есть какие нибудь книжные любимые моменты, которые бы вы возможно захотели, чтобы вам прочитали?
Безуумно хочу вернуться к занятию голосом, но для этого нужна цель, просто заниматься да, круто, но прикольнее когда есть для чего
По голосам могу делать голос малыша из барбоскиных, озвучить навигатор и есть такая личность... личность Сергея Михайловича, лучше не спрашивать.. это на случай чтения по ролям
Но в целом когда раньше читала на запись человеки говорили, под такое очень приятно засыпать.
А у меня сколько себя помню мечта такая есть, книжки читать кому-нибудь перед сном... поэтому буду рада небольшие отрывочки вам почитать!!
Хотя человек, который отвечает за безопасность у меня в голове говорит это плохая идея выкладывать куда либо свой голос..
Я поднял блокнот, готовый к следующей загадке и преодолению новых неприятностей.
Скрудж поднялся. Вокруг него вспыхнули последние символы — римские цифры, светящиеся круги, стрелки часов, складывающиеся в слова:
«Золотые зубы в ряд,
Крутятся, но не едят.
Время двигают вперёд,
В Судный День конец придёт.»
Я записал, уши встали торчком:
— Шестерёнки. Золотые шестерёнки Судного Дня.
— Да, — Скрудж кивнул. Под загадкой появилось последнее указание:
«Ищи там, где время тикает по кругу.»
Я закрыл блокнот, убирая его в карман. Хвост подёргивался — не от волнения, от чего-то другого. Предчувствия.
— Где время тикает по кругу, — повторил я. — Циклично. По замкнутому пути.
— Да, — Скрудж посмотрел на меня долгим взглядом. — Но будьте осторожны. Это место... другое. Опаснее предыдущих. Время там не просто движется. Оно считает. Отсчитывает. Тикает концу.
Я поправил монокль, нос дёрнулся:
— К какому концу?
— К Судному Дню, — Скрудж произнёс это тихо, почти шёпотом. — К моменту, когда все часы остановятся. Когда время кончится. Шестерёнки названы так неспроста. Они отсчитывают последние мгновения этого мира.
Тишина.
Я сжал трость-маятник (старую) в левой лапе, новый маятник держал в правой. Оба были тёплыми, живыми почти.
— Тогда мне лучше поторопиться, — сказал я. — Чем меньше времени до конца, тем важнее его спасти.
Скрудж почти улыбнулся — первая настоящая улыбка за всё наше знакомство:
И потом — дальше. К другим мирам. К другим разломам.
К финалу.
Я шагнул в ночь (или день, или что там было за дверью — в Мире Циклического Времени это всё ещё было загадкой).
* * *
Я вернулся к берегу Моря Времени.
Волны всё ещё текли — приливы и отливы, ускорение и замедление, туда-сюда, сюда-туда. Но теперь я понимал их ритм. Чувствовал. Два маятника в моих лапах резонировали с морем, настраивались на его частоту.
Я стоял на песке (который мерцал странно, переливаясь оттенками времени) и смотрел вдаль.
Море простиралось до горизонта.
Но теперь, в центре, там, где раньше был пустой горизонт, я видел что-то.
Острова.
Нет, не острова.
Шестерёнки.
Огромные золотые шестерёнки торчали из воды как скалы. Десятки их. Может, сотни. Разного размера — от маленьких (с карету) до гигантских (с дом). Все золотые, все зубчатые, все вращающиеся.
Медленно. Размеренно. Тикая.
Одни вращались по часовой стрелке. Другие — против.
И я понял, как добраться до центра.
Нужно было прыгать. С шестерёнки на шестерёнку. Как по ступенькам. Как по мосту из вращающихся островов.
Я взмахнул новым маятником — море подчинилось, расступилось, образуя путь к первой шестерёнке.
Шагнул в воду.
Время обхватило лапы, но не тянуло, не сопротивлялось. Я управлял им. Носитель маятников. Властелин этого моря.
Дошёл до первой шестерёнки, запрыгнул на неё.
Золотой металл под лапами был тёплым, шершавым, живым почти. Шестерёнка вращалась медленно — по часовой стрелке.
И мир вокруг меня дёрнулся.
* * *
Я стоял на шестерёнке.
Но рядом со мной, на соседней шестерёнке (которая вращалась быстрее), стоял я.
Другой я.
Моложе. Лет на десять моложе, может. Шерсть чуть рыжее, уши чуть острее, хвост чуть пушистее. Глаза — ярче, любопытнее.
Он смотрел на меня и улыбался:
— Ты постарел, — сказал молодой-я. — Но монокль всё ещё носишь. И плащ. Хорошо.
Я моргнул:
— Ты...
— Ты, — он кивнул. — Десять лет назад. Или вперёд. Зависит от направления вращения.
Шестерёнка подо мной сделала полный оборот — 360 градусов.
И я почувствовал, как что-то ушло.
Год. Один год моей жизни. Потерян. Стёрт. Шестерёнка, вращающаяся по часовой, забрала его.
Молодой-я исчез.
Я стоял один, тяжело дыша, уши прижались.
Один оборот — один год.
Скрудж не предупредил. Или предупредил, но я не понял.
Шестерёнки не просто вращались. Они считали. Отсчитывали жизнь.
По часовой — минус год.
Против часовой — плюс год.
Я посмотрел вперёд. Путь к центру лежал через десятки шестерёнок. Одни по часовой, другие против. Нужно было балансировать. Выбирать. Терять годы на одних, получать на других.
Хвост подёргивался от неопределённости.
Но выбора не было.
Я прыгнул на следующую шестерёнку.
* * *
Она вращалась против часовой.
Мир вспыхнул.
Я постарел. Мгновенно. Год добавился к моему возрасту. Спина чуть согнулась. Шерсть чуть поседела. Дыхание стало чуть тяжелее.
И рядом, на другой шестерёнке, стоял я.
Старше. Лет на двадцать старше. Седой. Усталый. Опирающийся на трость сильнее, чем нужно.
Он смотрел на меня с грустью:
— Ты ещё молод, — сказал старый-я. — Наслаждайся. Пока можешь.
— Я... — начал я.
Шестерёнка завершила оборот.
Старый-я исчез.
Я прыгнул дальше.
* * *
Следующая шестерёнка. По часовой. Минус год.
Я стал моложе. Энергичнее. Хвост выше, уши острее.
Молодой-я появился снова:
— Впереди ещё столько времени!
Исчез.
Следующая. Против часовой. Плюс год.
Постарел. Устал. Шерсть поседела чуть больше.
Старый-я:
— Времени так мало...
Исчез.
Ещё шестерёнка. И ещё. И ещё.
Я прыгал с острова на остров, терял годы и получал их обратно, видел себя молодым и старым, полным сил и изможденным.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Как маятник. Как волны. Как сама жизнь.
Молодость и старость. Начало и конец. Энергия и усталость.
Всё качается. Всё вращается. Всё тикает.
И с каждым прыжком я видел себя. Разного. Множество версий, множество возрастов.
«Нас всегда было двое,» — вспомнились слова из песни, которую я когда-то где-то слышал.
Но версии исчезали. Одна за другой. Растворялись после каждого оборота.
Молодой я. Старый я. Средний я. Совсем юный я. Древний я.
Все исчезали.
«А теперь только я.»
Я прыгнул на последнюю шестерёнку — огромную, центральную, вращающуюся медленнее всех остальных.
И остался один.
На берегу золотого острова, окружённого морем времени.
Впереди, в центре шестерёнки, стоял человек.
* * *
Высокий, худощавый, в викторианском костюме. Волосы тёмные, зачёсанные назад. Лицо умное, задумчивое, с лёгкой улыбкой. Глаза — серые, глубокие, видящие слишком многое.
В руках он держал книгу. Не простую. «Алиса в Стране Чудес». Первое издание. С иллюстрациями Тенниела.
Он поднял голову, увидел меня, улыбнулся шире:
— Реджинальд Фоксворт Третий. Библиотекарь. Путешественник между мирами. Носитель двух маятников. — Голос был мягким, но сильным с английский акцентом. — Добро пожаловать.
Я остановился, уши встали торчком. Хвост замер.
— Вы... — начал я, но уже знал. — Льюис Кэрролл.
— Льюис Кэрролл, — он кивнул. — Чарльз Лютвидж Доджсон, если точнее. Математик. Писатель. Фотограф. — Пауза. — И само Время.
Он закрыл книгу, положил на золотую поверхность шестерёнки.
— Точнее, я — Время этого мира. Я пишу истории о времени. О том, как оно течёт неправильно, закручивается, останавливается, ускоряется. О Белом Кролике, который вечно опаздывает. О Безумном Шляпнике, с которым Время поссорилось. О девочке, которая падает в нору и обнаруживает, что время — относительно.
Он сделал шаг ближе:
— Вы прочли мою книгу. Вы и закладка цитировали её. «У нас всегда время пить чай.» Помните?
Я кивнул, нос дёрнулся:
— Помню.
— Хорошо, — Кэрролл улыбнулся. — Тогда вы понимаете, что время — не враг. Время — это возможность. Каждая секунда, каждая минута, каждый час — возможность прожить, прочесть, понять что-то новое.
Он повернулся, и я увидел, что позади него лежит предмет.
Блок золотых шестерёнок.
Размером с большую книгу. Может, чуть больше. Сложный механизм из десятков шестерёнок, сцепленных друг с другом, образующих единое целое. Золото сияло, металл был тёплым, живым. Сердце часов. Механизм Судного Дня.
Я сделал шаг вперёд:
— Мне нужны эти шестерёнки.
— Знаю, — Кэрролл кивнул. — Чтобы починить часы. Чтобы закрыть разлом. Чтобы спасти этот мир от Пожирателя Слов. Благородная цель.
Он присел на корточки, коснулся шестерёнок:
— Но всё имеет цену. Особенно в Мире Циклического Времени, где каждая секунда на счету. Вы прошли через шестерёнки-острова. Потеряли годы, получили их обратно. Балансировали на грани молодости и старости. Видели себя разным.
Он поднял голову, посмотрел на меня:
— Что вы готовы отдать за шестерёнки Судного Дня?
Тишина.
Вокруг тикало. Море шумело. Шестерёнки вращались. Время текло.
Я думал.
Что я могу отдать?
Воспоминание? Нет. Я только что вернул одно, отдавать другое — слишком больно и банально.
Имя? Нет. Реджинальд Фоксворт Третий — это не просто имя. Это личность, история, достоинство.
Годы жизни? Сколько? Десять? Пятьдесят? Столетие?
Монокль? Чайник? Зефирки?
Что достаточно ценно, чтобы купить последнюю часть механизма, который спасёт мир?
И тут меня осенило.
Я усмехнулся. Усы подёрнулись от хитрости, которая была бы достойна самого лиса.
— Один день, — сказал я.
Кэрролл нахмурился:
— Один день? Из всей вашей жизни? Это... мало.
— Не просто день, — я поправил монокль, хвост выпрямился. — Один конкретный день. День, когда я умру.
Тишина стала абсолютной.
Кэрролл смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул:
— Умно. Очень умно. — Он встал. — Вы отдаёте последний день своей жизни. День смерти. День, когда ваша история должна закончиться.
— Да, — подтвердил я.
— Вы понимаете последствия?
— Да, — я сделал глубокий вдох. — Без последнего дня... я никогда не умру. Буду жить вечно. Без конца. Без финала. Без покоя.
Кэрролл подошёл ближе, заглянул мне в глаза:
— Вечность, мистер Фоксворт. Не метафора. Не преувеличение. Вечность. Вы будете жить, пока существует время. А время существует, пока существует вселенная. Вы видели Эбенезера Скруджа. Видели, что делает с человеком невозможность умереть. Вы уверены?
Я думал о Скрудже.О его проклятье. О его изможденности. О голоде без еды. О жажде без воды. Об усталости без сна.
Но я думал и о другом.
О книгах, которые ещё не прочитаны. О мирах, которые ещё не спасены. О словах, которые ещё не написаны.
«Больше времени для чтения,» — подумал я с усмешкой.
А еще я думал о друзьях. О тех, кто верил в меня. О… Морриган.
— Уверен, — сказал я твёрдо.
Кэрролл молчал. Потом протянул руку:
— Тогда отдайте. День смерти. Последнюю страницу вашей истории. Финал, который никогда не будет написан.
Я взял его руку.
И почувствовал, как что-то ушло.
Не больно. Не страшно. Просто... пусто. Словно кто-то вырезал последнюю главу из книги моей жизни. Оставил обрыв. Незаконченность.
Я отпустил руку Кэрролла, почувствовав, как тяжесть лет уходит из моего, отныне, вечно молодого организма.
Он кивнул:
— Сделано. Вы больше никогда не умрёте, Реджинальд Фоксворт Третий. Поздравляю. Или соболезную. Не уверен, что правильнее.
Он наклонился, поднял блок золотых шестерёнок, протянул мне:
— Ваша плата принята. Шестерёнки Судного Дня — ваши. Чините часы. Закрывайте разлом. Спасайте мир.
Я взял блок. Тяжёлый, тёплый, живой. Шестерёнки тихо тикали в моих лапах, отсчитывая время, которое теперь было бесконечным для меня.
— Спасибо, — сказал я.
— Не благодарите, — Кэрролл покачал головой. — Вы заплатили. Честно. Хитро, но честно. — Он усмехнулся. — Вы и правда лис. В лучшем смысле этого слова.
Он поднял книгу — «Алису» — раскрыл на случайной странице, прочёл вслух:
«— Не могу поверить! — сказала Алиса.
— Не можешь? — переспросила Королева с жалостью. — Попробуй ещё раз: сделай глубокий вдох и закрой глаза.
— Нет, это бесполезно, — сказала Алиса. — Нельзя поверить в невозможное.
— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоём возрасте я уделяла этому полчаса каждый день! Иногда я успевала поверить в шесть невозможных вещей до завтрака!»
Он закрыл книгу, посмотрел на меня:
— Вы только что сделали невозможное, мистер Фоксворт. Отдали смерть, чтобы спасти жизнь. Купили вечность, чтобы починить время. — Он кивнул с уважением. — Идите. Часы ждут. Скрудж ждёт. Мир ждёт. Пожиратель Слов не ждёт.
Я кивнул, хвост выпрямился.
Повернулся, держа блок шестерёнок в одной лапе, оба маятника в другой.
И пошёл обратно.
По шестерёнкам-островам. Прыгая, балансируя, теряя и получая годы (которые теперь были бесконечны).
Молодой-я и старый-я больше не появлялись.
Я был один.
«А теперь только я.»
Навсегда.
* * *
Я вернулся в башню с последней частью.
Скрудж стоял у сломанных часов, в той же позе, застывший во времени.
Он поднял голову, когда я вошёл. Увидел блок шестерёнок. Увидел моё лицо.
— Нашли, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Нашёл, — я положил блок на пол рядом с другими частями. Стрелки. Маятник. Шестерёнки. Всё собрано.
Скрудж посмотрел на меня долго:
— Что вы отдали?
Я усмехнулся устало, уши опустились:
— День. Последний день. День, когда должен был умереть.
Скрудж побледнел (ещё больше, что казалось невозможным):
— Вы... вы отдали смерть?
— Да.
— Значит, теперь вы...
— Буду жить вечно, — закончил я. — Как вы. Но по другой причине. Вы прокляты. Заперты в одной точке, без возможности что-то делать. Я просто... заплатил, но я свободен во всём.
Скрудж молчал. Потом тихо произнёс:
— Прости.
— Не надо, — я покачал головой. — Я выбрал. Осознанно. — Хвост подёргивался. — Больше времени для книг, приключений. Единственное проклятье моего бессмертия — я не буду стареть, пока стареют мои близкие и друзья. Но я и так живу дольше, чем большинство посетителей моей библиотеки.
Скрудж грустно улыбнулся.
Он посмотрел на три части, лежащие на полу. Потом на сломанные часы над нами.
— Пора, — сказал он.
— Пора, — согласился я. — Чиним?
— Не вы, — Скрудж покачал головой. — Я.
Я нахмурился, усы подёрнулись:
— Что?
Скрудж шагнул к центру зала. Встал под часами, там, где когда-то был маятник, там, где зиял разлом.
— Я сломал эти часы, — сказал он тихо. — Я убил Настоящее. Я разрушил время этого мира. Моя вина. Моя ошибка. Моё... преступление.
Он поднял руки, раскинул их в стороны:
— И теперь я исправлю. Единственным способом, который у меня есть.
Символы вспыхнули вокруг него — ярче, чем когда-либо. Римские цифры, стрелки часов, шестерёнки, пружины — всё закружилось, завертелось, образуя вихрь света.
— Я стану часами, — произнёс Скрудж, и голос его зазвучал эхом. — Я буду механизмом. Я буду Настоящим, которое убил. Я отсчитаю время, которое сломал. Пусть и на время, пока вы победите Пожирателя Слов, но сколько времени вам на это понадобится?
И началась трансформация.
* * *
Тело Скруджа изменилось.
Кожа затвердела, потемнела, стала металлической. Бронза, медь, сталь — разные оттенки, разные текстуры. Руки вытянулись, пальцы срослись, превратились в стрелки — длинные, острые, безжалостно точные.
Ноги погрузились в пол, стали опорами, колоннами, держащими весь механизм.
Грудь раскрылась, обнажая внутренности — не органы, а шестерёнки. Десятки, сотни шестерёнок, вращающихся, сцепленных, тикающих. Сердце стало осью, центром, от которого всё зависело.
Голова откинулась назад, волосы превратились в римские цифры, вырастающие из черепа как корона. Глаза стали циферблатами, показывающими время — разное время, множество времён одновременно.
Рот открылся, и из него вырвался звук:
ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.
Скрудж стал Часами.
Живыми Часами. Огромными, сложными, бьющимися.
И три части на полу ожили.
Стрелки взлетели, притянутые невидимой силой. Впились в руки-стрелки Скруджа, слились с ними, стали одним целым. Бронзовая и медная стрелки заняли свои места.
Маятник взлетел следом. Подвесился к оси-сердцу, начал качаться. Туда-сюда, сюда-туда. Медленно, размеренно. Золотой грузик сверкал при каждом взмахе.
Блок шестерёнок Судного Дня поднялся последним. Развернулся в воздухе, засветился. И встроился в грудь Скруджа-Часов. Золотые зубья сцепились с бронзовыми и медными, образуя единый, сложный, невероятный механизм.
ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.
Часы пошли. Время вернулось.
* * *
Я стоял, не в силах пошевелиться, уставившись на трансформацию.
Скрудж больше не был человеком. Он был Часами. Механизмом высотой с двухэтажный дом. Шестерёнки вращались в его груди. Стрелки двигались по окружности головы. Маятник качался в центре торса.
И он был живым.
Глаза-циферблаты смотрели на меня. Узнавали.
Рот-механизм открылся, и голос прозвучал — эхом, многослойно, словно говорило само Время:
— Идите, ТИК, библиотекарь, ТАК, спасайте, ТИК, другие миры, ТАК, я, ТИК, буду здесь, ТАК, отсчитывать, ТИК, держать, ТАК, Настоящее, ТИК, пока, ТАК, вы не вернётесь…
Хаос прекратился. Люди перестали мчаться или застывать. Они просто шли. Нормально. Линейно. Время текло правильно — вперёд, секунда за секундой, минута за минутой.
Здания перестали мерцать. Фонтан на площади бил водой, которая падала вниз, как и должна. Птицы летали с обычной скоростью.
Небо стало одним цветом — вечерним, золотисто-синим, красивым.
Мир Циклического Времени исцелился, становясь обычным миром.
Разлом закрыт.
Третий мир спасён.
Я стоял на площади, глядя на Спиральную Башню. Изнутри доносилось тиканье. Мерное, спокойное. Скрудж-Часы работали.
Отсчитывали Настоящее.
Держали время.
Пока я буду спасать остальные миры.
Хвост подёргивался от усталости и облегчения одновременно.
Я достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.
Третья точка — «Мир Циклического Времени» — светилась ярко-зелёным.
Выполнено.
Четвёртая точка пульсировала красным: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]
Пятая точка мигала тревожно, надпись менялась: «Координаты недоступны. Критическое истончение.»
Под картой появилась новая запись:
«Три из пяти разломов залатаны. Два остались. Пожиратель Слов усиливается. Время на исходе. Спеши.»
Я закрыл книгу.
Усы подёрнулись от решимости. Уши встали торчком.
Впереди — ещё два мира. Ещё два разлома. И где-то там, в конце пути — Дух Прошлого Рождества. Существо, которое крадёт слова, чтобы спасти брата.
Трагедия, которую нужно остановить. Или исцелить. Или понять.
Портал открылся передо мной — спиральный, вращающийся, ведущий в неизвестность.
Я шагнул вперёд, держа старый маятник как посох.
Библиотекарь, который отдал смерть.
Лис, который будет жить вечно.
Герой, который спасает слова.
Мир закрутился, время сжалось, реальность дёрнулась — и я оказался где-то ещё.
5 уведомлений! Я думала случилось что-то))
ТУТ В СНЕЖКИ БЛЯТЬ МОЖНО ИГРАТЬ!!!1!1! и в голодные игры, и хнс-догонялки ещё живы и ваще много бляААААААААААААААААААть всего как старого, так и нового
@Palebody@kimpokom@Pepels@Vanok @Porked @BespiriL
...
хорёк хорошо получился.