Глава двенадцатая. День перед каникулами
Утро началось с меча.
Это стало привычкой — такой же привычкой, как горн и медвежья шапка и чай, который она заваривала ещё до того, как окончательно просыпалась. Меч ждал на верстаке. Двор в половине шестого был холодным и серым — октябрь уходил достойно, не торопясь, оставляя за собой иней на мощёных плитах и тот особый запах, который бывает только в последние дни осени, когда воздух уже почти зимний, но ещё не совсем.
Стефани вышла во двор.
Встала в стойку.
Шаг — нога — корпус — рука.
Она делала это уже несколько недель, каждое утро, и разница была видна — не ей, она не умела оценивать себя со стороны, но Крайт на последнем занятии сказал «лучше» таким тоном, каким говорят о вещи, которая стала заметно лучше, а не просто чуть-чуть.
Выпад. Возврат. Снова.
— Можно? — спросил голос.
Она обернулась.
Это была не Дара — Дара всегда приходила с кружкой. Это был Веттер — один из первокурсников из корпуса Огня, широкоплечий парень, который на физкультуре всегда бежал рядом с ней и никогда не жаловался на темп.
— Смотреть можно, — сказала Стефани. — Мешать — нет.
— Я не мешать, — сказал Веттер. — Я тоже. — Он показал собственный меч — стандартный учебный, не утяжелённый. — Можно рядом?
Стефани смотрела на него секунду.
— Можно, — сказала она.
Через пять минут пришли ещё двое.
Через десять — Дара с кружкой, которая посмотрела на компанию с видом человека, который пришёл по одному делу и обнаружил совершенно другое.
— Это что? — спросила она.
— Утренняя тренировка, — сказала Стефани.
— Их тут... — Дара считала. — Пятеро.
— Шестеро, — поправил кто-то сзади.
Дара посмотрела на кружку в своей руке. Потом на мечи. Потом вздохнула — с тем особым вздохом человека, принимающего неизбежное.
— Подождите, — сказала она. — Я схожу за мечом.
— У меня лежит в кузне отремонтированный.
* * *
На зарядку они пришли всем составом.
Кестер стоял у входа во двор — с горном, с записной книжкой, в своей обычной позиции. Посмотрел на группу. Пересчитал. Посмотрел на браслеты — не только у Стефани, но и у Дары, Томаса, Эрика и пятерых первокурсников, которые явились с собственными утяжелителями — кто с браслетами, кто с мешочками песка, пришитыми к поясу, кто с чем.
Записная книжка открылась.
— Добровольно? — спросил Кестер.
— Добровольно, — сказал Веттер за всех.
Кестер что-то записал.
— Бег. Шесть кругов сегодня.
Несколько человек тихо охнули. Кестер не обратил внимания.
Ту-тууууум.
Они побежали.
Стефани бежала в своём обычном темпе — ровном, длинном, том, который можно держать часами. Рядом пыхтел Веттер — он явно привык к коротким усилиям, а не к длинным. Томас бледнел к четвёртому кругу, но держался. Дара бежала легче, чем обычно — она что-то делала с воздухом вокруг себя, и Эрик, бежавший рядом, смотрел на это с профессиональным интересом и явно планировал что-то записать.
— Дара, — сказал Эрик на пятом круге.
— Что?
— Ты используешь магию при беге.
— Нет.
— Давление воздуха вокруг тебя распределено неравномерно.
— Это просто ветер.
— Ветра нет.
Пауза.
— Я не специально, — сказала Дара. — Это особенность магии света.
— Я понимаю, — сказал Эрик. — Это интересно.
После шестого круга — упражнения, потом Кестер объявил свободное время. Кестер подошёл к Стефани последним.
— Завтра каникулы, — сказал он.
— Да.
— После каникул — добавим седьмой круг.
Стефани посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она.
Кестер кивнул и пошёл к следующей группе. Стефани смотрела ему вслед и думала, что седьмой круг — это не наказание. Это следующий шаг. Он просто сказал «следующий шаг». Это было правильно.
* * *
За завтраком в столовой было шумнее, чем обычно.
Последний день перед каникулами — это особое состояние, которое Стефани раньше не знала, потому что в Айнбруке не было академии и не было каникул, а просто была жизнь, которая шла своим чередом. Здесь же двести с лишним студентов одновременно переходили из режима «учёба» в режим «домой», и это создавало особый шум — радостный, немного хаотичный, с тем ощущением лёгкости, которое бывает, когда снимаешь рюкзак после долгой дороги.
Дара говорила про Оврин.
— Оврин — это не просто праздник урожая, — говорила она, размахивая вилкой. — Это целый день и целая ночь. Сначала — дневные торги. Все продают последний урожай, все покупают запасы на зиму. Потом — вечером — большой костёр. Соломенный Хранитель горит, это значит, что урожай принят, земля отдохнёт до весны.
— Соломенный Хранитель? — спросил Томас, который не особо интересовался праздниками.
— Чучело такое, большое. Его делают из соломы от последнего снопа. Украшают. Вечером сжигают — это благодарность. — Дара улыбнулась. — Это очень красиво. Маги света и огня делают огненные фонари, они летят вверх вместе с дымом. Сотни фонариков.
— Магические? — спросил Эрик.
— Бумажные, с огнём внутри. Маги поджигают. Маги воздуха помогают лететь. Остальные просто смотрят и радуются.
— Люблю Оврин, — сказала Стефани. — Особенно ярмарку.
— А что тебе нравится из того, что продают?
— Металл, — сказала Стефани.
Дара засмеялась.
— Что? — сказала Стефани.
— Ты сказала это так, — начала Дара, — как будто металл — это лучшее, что можно продавать на празднике урожая.
— Это лучшее, что можно продавать на любой ярмарке, — сказала Стефани.
Томас что-то написал в блокноте рядом с тарелкой.
— Что ты пишешь? — спросил Эрик.
— Наблюдение, — сказал Томас. — «Ценностная иерархия коррелирует с профессиональной идентичностью. Для Стефани металл — базовая единица ценности в любом контексте».
— Это не наблюдение, — сказала Стефани. — Это просто правда.
— Именно поэтому это ценное наблюдение, — сказал Томас.
Эрик согласно кивнул.
Стефани посмотрела на них обоих.
— Вы оба домой едете? — спросила она.
— Да, — сказал Томас. — До Айнбрука вместе, потом, всей семьей на север, к родственникам.
— Я на юг с родителями, — сказал Эрик. — Там сейчас интересные атмосферные явления над побережьем.
— Ты едешь на каникулы изучать атмосферные явления? — спросила Дара.
Эрик подумал.
— Да.
* * *
Урок географии был последним перед обедом.
Ора Далт пришла с большой картой — той самой, которую обычно вешала только для важных тем. Карта была старой, с потёртыми краями и цветными пометками, которые явно добавлялись разными людьми в разное время.
— Сегодня, — сказала она, — мы закрываем тему политической географии первого курса. Семь герцогств, их расположение, торговые пути и административные центры. — Она развернула карту. — Это то, что любой образованный житель Империи должен знать наизусть.
Стефани смотрела на карту и думала о металле. Конкретно — о том, что северные провинции закрываются на зиму, и если академия получает металл оттуда, нужен запас. Она уже написала письмо Грауту с вопросом о поставщиках, но ответа ещё не было.
— Герцогство Восточная марка, — говорила Ора Далт, — граничит с герцогством Айнвальд на севере и с...
Восточная марка. Это там, где рудники. Железо и медь, если я правильно помню с прошлого урока.
— Нынешний правящий дом — Кассель-Олдридж, — продолжала Ора Далт.
Стефани подняла взгляд от блокнота.
Кассель-Олдридж. Двойная фамилия. Мама объясняла — три причины: асимметричный брак, признанный бастард, возвышение за заслуги. Кассель — это граф Кассель, отец Дориана. Олдридж — это... Восточная марка. Герцогство. Что-то в этом важное, но непонятно что. Политика. Наследование.
Она посмотрела на карту.
Что-то про титулы и переходы — она слышала краем уха что-то об этом, но, когда именно это было важным, она думала о металле или о чертеже, или о чём-то ещё, что было конкретным и понятным.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала Ора Далт. — Вы можете назвать административный центр Восточной марки?
Стефани посмотрела на карту.
— Вот этот город? — спросила она, указав на точку у восточной границы герцогства.
— Верно, — сказала Ора Далт. — Маркенбург. — Пауза. — Вы смотрели на карту, а не на конспект.
— Я читаю карты лучше, чем конспекты, — сказала Стефани. — Карта — это как чертёж. Сразу видно, что где.
Ора Далт посмотрела на неё с тем выражением преподавателя, который получил правильный ответ неожиданным способом.
— Хорошо, — сказала она и вернулась к лекции.
Стефани записала: «Кассель-Олдридж — Восточная марка. Двойная фамилия. Спросить маму, когда приеду домой».
Потом закрыла этот вопрос в голове — не потому, что неинтересно, просто сейчас неактуально — и вернулась к вопросу о металлических поставках.
* * *
Последним уроком дня был самоконтроль.
Крас ждала её в аудитории семь — как всегда, у окна, как всегда, с тем выражением человека, который уже знает, что произойдёт, и ждёт, когда произойдёт.
— Перед каникулами, — сказала она, когда Стефани вошла и села, — я хочу дать вам кое-что, с чем можно работать дома.
— Хорошо, — сказала Стефани.
— Сначала — итог последних занятий. — Крас прошлась по аудитории медленно, как всегда. — Вы научились ловить момент между словом и реакцией. Не всегда — но чаще. — Пауза. — Это первый шаг. Второй шаг — научиться делать с этим моментом что-то полезное.
— Что именно?
— Сейчас покажу.
Она остановилась напротив Стефани.
— Когда кто-то говорит слово, на которое у вас есть рефлекс, — сказала Крас, — внутри вас поднимается что-то. Энергия. Намерение. Импульс. Вы это чувствуете?
— Да.
— Этот импульс — это не враг. Это ресурс. — Крас говорила ровно, методично. — Сейчас вы его подавляете — останавливаете и ждёте, пока пройдёт. Это правильно как первый шаг. Но есть шаг второй: не подавить, а перенаправить.
— Куда?
— Куда нужно. — Крас посмотрела на неё. — У вас почти пустые каналы. Но у вас есть видение — оно работает. Когда поднимается импульс, вместо того чтобы его гасить, попробуйте направить его туда. В видение. Посмотреть на что-то вокруг — на материал, на структуру. Использовать энергию импульса для работы восприятия.
Стефани думала.
— Это как... — начала она. — Это как перенаправить поток воды. Вместо того чтобы перекрыть.
— Именно, — сказала Крас.
— Но у меня нет воды. У меня почти пустые каналы.
— У вас есть то, что есть. Даже маленький поток можно направить. — Крас встала рядом. — Попробуем?
— Да.
— Вот этот кусок металла. — Она положила на стол небольшой образец стали. — Я скажу слово. Вы поймаете момент, почувствуете импульс — и вместо того чтобы его гасить, направите его в руку. Посмотрите на структуру.
— Готова, — сказала она.
Крас выдержала паузу.
— Малышка Стефани, — сказала она.
Импульс поднялся — знакомый, моментальный, тот самый, который она уже научилась ловить. Горячий. Направленный.
Стефани поймала его.
И вместо того, чтобы гасить — толкнула в глаза, направив взгляд на руку, которая держала кусок металла.
Видение вспыхнуло ярче обычного — на секунду, только на секунду — и она увидела металл так чётко, как не видела раньше. Зерно, структуру, маленькое включение у правого края, которое она обычно видела, как размытое пятно, а сейчас увидела точно.
Потом всё вернулось к обычному уровню.
Стефани выдохнула.
— Получилось? — спросила Крас.
— Да, — сказала Стефани. — На секунду. Видение стало ярче.
— Хорошо. — Крас взяла металл обратно. — Это принцип. На каникулах — практикуйте. Не ищите повода для раздражения, — она чуть улыбнулась, — просто, когда оно возникает само, пробуйте перенаправить. Куда угодно — в видение, в руки, в слова.
— В слова?
— «Я не малышка» вместо кулака, — сказала Крас. — Это тоже перенаправление. Вы это уже делаете. Просто не знали, что это называется так.
Стефани смотрела на неё.
— А если не получается? — спросила она.
— Тогда не получается, — сказала Крас просто. — Это навык. Навыки надо тренировать. — Пауза. — Вы помните, сколько раз повторяли выпад, прежде чем он получился правильно?
— Много, — сказала Стефани.
— Вот.
Стефани кивнула. Это был честный ответ. Не «всё получится» и не «старайся». Просто: это навык, навыки требуют повторения, вот как повторять.
Она встала.
— Спасибо, — сказала она.
— Хороших каникул, — сказала Крас. — Напишите наблюдения, если будет время.
— Напишу.
* * *
Дилижанс отходил в четыре часа пополудни.
Станция академии была небольшой — навес, скамейки, расписание на доске. Здесь было людно — первый курс, второй, третий, все разъезжались по домам, и станция, которая в обычные дни принимала одну-две повозки в день, сейчас справлялась с целым потоком.
Стефани пришла с сумкой — той самой, с которой приехала. Плюс блокноты, плюс книги от Мирны Олдт и коменданта второго шпиля, плюс мешочек с мхом-железняком, который она хотела попробовать в закалочном растворе дома, в кузнице Грюнвальда. Медальон — восемнадцатый, тот самый — на шее. Шапка с медвежьими ушками — в сумке, для сна в дороге.
Дара прибежала последней — как обычно, в последнюю минуту, с двумя сумками и шляпной коробкой, которую она держала так, как держат что-то драгоценное.
— Успела! — объявила она.
— Едва, — сказал Томас.
— Но успела, — повторила Дара с достоинством. — Это главное.
Они сели в дилижанс — те же четыре места, что и тогда, два месяца назад, только теперь это был не дилижанс незнакомцев, а дилижанс людей, которые знали, как кто сидит и кто будет читать, а кто говорить, и кто откроет записную книжку через пять минут после отправления.
Эрик открыл записную книжку через четыре.
— Эрик, — сказала Дара.
— Я записываю наблюдения, — сказал он.
— Мы едем домой.
— Я знаю. Это и есть наблюдение.
Дилижанс тронулся.
Академия начала уменьшаться в окне — сначала медленно, потом быстрее. Семь шпилей. Серый камень с рунными вязями. Западный флигель — её флигель, с новой дверью, которую она покрыла кованной защитой. Библиотечный корпус с окном, в котором почти всегда горел свет.
Стефани смотрела, пока академия не скрылась за поворотом дороги.
Потом отвернулась.
За окном — осенние поля, голые деревья, небо низкое и серое, то самое октябрьское небо, которое не торопится становиться ноябрьским.
— Расскажи еще про Оврин, — попросила она Дару. — У тебя интересно получается.
Дара оживилась немедленно.
— Значит, так, — начала она. — Всё начинается утром, с торговых рядов. Соломенный Хранитель стоит в центре площади с самого рассвета — его делают накануне, всей деревней или кварталом. Я один раз плела ему косу, мне было девять лет, и коса получилась кривой, но все сказали, что это к урожаю.
— Соломенное чучело — это от чего традиция? — спросил Томас.
— Старая, — сказала Дара. — Очень старая. Говорят, ещё до магии — люди делали Хранителя, чтобы земля видела: мы помним, что ты дала. Потом магия пришла, а традиция осталась. — Она пожала плечами. — Хорошие традиции остаются.
— А фонарики? — спросил Эрик.
— Фонарики — это уже позже. Когда маги стали частью праздников. Бумажные фонари на деревянном каркасе, внутри — свеча. Маги огня или света поджигают, маги воздуха помогают подняться. Их запускают вечером, когда горит Хранитель. — Дара смотрела в окно. — Они летят вверх, и выглядит это как... как будто земля отпускает всё лишнее, все беды и ненастья. И оно уходит в небо.
В дилижансе помолчали.
Стефани смотрела в окно на голые деревья и думала о кузнице. О том, как пахнет горн Грюнвальда — немного иначе, чем её горн во флигеле, потому что у него уголь другой, и меха старые, с особым звуком. О медальонах на стене — семнадцать штук, которые он нашёл сам и повесил. О том, что мама, наверное, уже готовит что-то на кухне, и пахнет оттуда лавандой и зверобоем. О папе, который скажет что-нибудь про апперкот или попробует дать пару новых уроков рукопашного боя.
* * *
Айнбрук встретил их запахом дыма и пирогов.
Не одновременно — сначала дым, потому что город готовился к Оврину и где-то уже жгли сухие ветки и прошлогоднюю солому, а потом запах пирогов, потому что станция была рядом с пекарней, и пекарня работала в полную силу перед праздником.
Дилижанс остановился.
Дара немедленно начала доставать шляпную коробку — ту самую, которую она всё путешествие держала на коленях, потому что в багаж не доверяла.
— Дара, — сказал Томас.
— Я просто надену, — сказала Дара. — Мы не в академии, здесь можно.
Она открыла коробку. Достала шляпу — широкополую, с лентой, ту самую, которую академия видела ровно один раз в первый день физкультуры, после чего Кестер сказал «снять», и шляпа ушла в коробку на весь семестр.
Надела.
Шляпа немедленно съехала на глаза.
— Вот, — сказала Дара из-под полей. — Вот теперь хорошо.
— Ты ничего не видишь, — сказал Эрик.
— Я чувствую, — сказала Дара с достоинством.
Она встала первой — как всегда, потому что всегда куда-то спешила — и шагнула к выходу из дилижанса.
Ступенька встретила её ровно так же, как два месяца назад.
Дара споткнулась, вывалилась наружу, поймала себя одной рукой за поручень, шляпа съехала окончательно и теперь висела на затылке, шляпная коробка полетела вперёд.
Её поймали.
Не одной рукой в воздухе, как в первый раз — на этот раз чьи-то руки поймали коробку снаружи, у ступенек.
Дара выпрямилась. Поправила шляпу. Посмотрела.
Перед ней стояла молодая женщина — очень похожая на Дару, только чуть старше и в шляпе, которая сидела правильно.
— Ты опять, — сказала женщина.
— Марта! — Дара обняла её немедленно, уронив шляпу окончательно. — Ты приехала встречать!
— Мама послала, — сказала Марта. — Она сказала: «Поезжай, иначе она опять упадёт». — Пауза. — Мама была права.
Стефани вышла следом — аккуратно, с сумкой, придерживая блокноты. Огляделась.
Айнбрукская станция была такой же, как она её помнила — навес, скамейки, расписание на доске. Та же доска, те же скамейки. Только народу сейчас было больше — Оврин завтра, и город готовился.
Потом она увидела их.
Папа стоял, заложив руки за спину — та самая поза, та самая прямая спина. Рядом — мама, в светлом плаще, с той лёгкой рябью на поверхности воздуха, которую маги воды оставляли как подпись.
Мама уже плакала — тихо, красиво, как умеют плакать маги воды.
Стефани шагнула вперёд. Потом ещё. Потом побежала — не быстро, но побежала, потому что, когда видишь их после двух месяцев, ноги сами решают темп.
Объятие было тёплым и пахло лавандой и металлом, и домом.
— Явилась, — сказал папа в её макушку.
— Явилась, — согласилась она.
— Похудела.
— Нет.
— Похудела, — повторил он. — Но это ничего. Мама приготовила много вкусного.
— Леон, — укоризненно сказала мама.
— Что? Это правда.
Стефани засмеялась — тем коротким смехом, который бывает от облегчения, когда всё на своих местах и всё как надо.
Потом отстранилась и посмотрела на друзей.
Томаса встречала пожилая женщина с той же аккуратностью в движениях. Они обнялись сдержанно и сразу пошли в сторону — Томас что-то говорил, она слушала.
Эрика встречал отец — высокий, с записной книжкой в кармане пиджака. Они не обнялись — пожали руки, потом отец достал записную книжку, и они оба начали что-то обсуждать, указывая на небо и записывая.
Дара стояла в окружении сестры и ещё двух человек, которые, судя по сходству, тоже были родственниками. Шляпа была у неё в руках.
Стефани смотрела на это всё секунду.
Потом почувствовала папину руку на плече.
— Кузница соскучилась, — сказал он.
— Я тоже, — сказала она, снова обняв его.
Они пошли домой.
