Вы не представляете, как мне жаль, что телефон не передаёт цвета такими, какие они на бумаге...
В процессе пришлось мочить всю работу второй раз, чтобы затемнить воду. Очень боялась, что испорчу то, что было на первом слое. Но в итоге получилось почти так, как я и хотела)
Дотеры, по порядку расссссчитаааась
Раз😋
ЗЫ: меня просто порвало, что онлайн-переводчики переводят "Silencer" как "глушитель" XD какая-то буквальная вселенная, не иначе
Это одно из самых выразительных изображений атмосферы Юпитера, полученное космическим аппаратом NASA "Юнона", который работает в системе газового гиганта с 4 июля 2016 года. На снимке видны сразу несколько разноразмерных вихревых структур, окруженных клубящимися облачными потоками, которые закручиваются в сложный, почти гипнотический узор.
Этот кадр показывает, насколько атмосфера крупнейшей планеты Солнечной системы в действительности далека от того кажущегося однообразия при наблюдении с большого расстояния. Юпитерианская атмосфера — это не просто полосы и пятна, а гигантская подвижная система, где сталкиваются струйные течения, рождаются, взаимодействуют и сливаются вихри, а облачные массы непрерывно меняют форму.
Но у таких изображений не только эстетическая ценность: они помогают ученым лучше понять, как в атмосфере Юпитера перераспределяются тепло, вещество и энергия. Это дает возможность уточнять наши модели строения и эволюции газовых гигантов как в Солнечной системе, так и далеко за ее пределами. А это, в свою очередь, играет важную роль в поисках потенциально обитаемых экзопланет, поскольку газовые гиганты во многом формируют облик своих планетных систем: влияют на распределение вещества, эволюцию орбит, поведение малых тел и, как следствие, на условия, в которых могут возникать и сохраняться пригодные для жизни миры.
Снимок был получен 24 мая 2018 года.
Нарисовано очень быстро, потому что сидеть на камнях было холодно )
Именно эта река шумела вот тут https://lispublica.ru/posts/fotofoks-sum-gornoi-recki-s-porogami
Стефания проснулась в половине десятого и решила, что это
правильно.
Не «проснулась и решила полежать ещё немного» — именно
проснулась и решила, что половина десятого это совершенно нормальное время для
пробуждения в выходной день, и что совесть, которая начинала было что-то
говорить про горн и каток, может подождать.
Мастер Грюнвальд учил многому.
Он учил, как правильно держать молот — не зажимая, с живым
запястьем. Как смотреть на металл — не на поверхность, а как бы сквозь. Как
слышать шов по звуку, а не только видеть по виду. Как определять температуру по
цвету, потому что металл не врёт.
И он учил отдыхать.
«Кузнец, который не умеет отдыхать», — говорил Грюнвальд,
устраиваясь в кресле у горна с кружкой пива после долгого дня, — «это кузнец,
который скоро перестанет быть кузнецом. Усталые руки делают ошибки. Усталая
голова не видит дефектов. Отдых — это тоже работа. Просто другая».
Стефания всегда принимала этот принцип умом.
Сегодня она принимала его телом — с удовольствием,
горизонтально, под тёплым одеялом, в шапке с медвежьими ушками, которая съехала
набок за ночь.
Вчера был хороший день.
Она думала об этом спокойно, не торопясь — так, как думают в
то особое утреннее время, когда голова ещё не включила рабочий режим и мысли
текут сами, без направления. Амулет для Мирны Олдт получился живым — стебли
зверобоя под несуществующим ветром. Чай в кабинете, где пахло травами и воском.
Четыре страницы про ольховую кору и полынь. Сломанный клинок Касселя, который
упал точно на носок ботинка. Крайт с его «наблюдательность важнее техники».
Горн вечером, и трое друзей у стены, и Дара, которая спросила «металлу
больно?».
Хороший день.
За окном флигеля было серое осеннее небо — не мрачное,
просто спокойное, того цвета, который бывает, когда погода ещё не решила, какой
именно хочет быть сегодня. Где-то в академии, наверное, уже шла какая-то жизнь,
но сюда, в западный флигель, она доносилась приглушённо, как звук через толстые
стены.
Стефания потянулась.
Это было хорошее потягивание — долгое, с хрустом в плечах, с
тем ощущением, что тело вспоминает, что оно существует не только для работы, но
и просто так.
Потом перевернулась на другой бок.
Потом посмотрела в потолок.
Потолок был каменным, с небольшим пятном, которое она уже
который день принимала за карту неизвестного острова.
«Валик», — подумала она лениво. — «Сегодня можно начать
разметку трещины. Не саму работу, просто разметку. Это не считается».
Это определённо считалось.
Она закрыла глаза.
И в дверь постучали.
* * *
— Стефани! — голос Дары через дверь был виноватым и при этом
бодрым, что было довольно сложным сочетанием. — Стефани, ты спишь?
— Нет, — сказала Стефания в потолок.
— Тебе письмо. Принесли утром, я взяла, потому что думала,
ты уже встала, а ты не встала, и я подождала, но уже почти десять, и…
— Дара.
— Да?
— Дверь не заперта.
Дара вошла — осторожно, с тем выражением человека, который
нарушает покой и знает об этом, но всё равно нарушает, потому что так надо. В
руках — конверт, плотный, с печатью академии.
Стефания посмотрела на конверт.
Потом на Дару.
Потом снова на конверт.
— Это официальное письмо, — сказала Дара извиняющимся тоном.
Стефания взяла конверт. Вскрыла — аккуратно, по линии.
Развернула.
Коротко. Чётко. Почерк Вэнна — она уже узнавала его по
наклону букв.
«Студентка Лютенберг-Фламберг. Внеплановое занятие по
самоконтролю назначено на сегодня, в одиннадцать часов. Корпус ментальной
магии, третий этаж, аудитория семь. Профессор Крас ожидает. Явка обязательна.
Куратор Вэнн».
Стефания опустила письмо, посмотрела в потолок на карту
неизвестного острова.
— Одиннадцать, — сказала она.
— Да, — сказала Дара.
— Сейчас без десяти десять.
— Да.
Пауза.
— Иди на завтрак, — сказала Стефания. — Я сейчас встану.
Дара ушла с видом человека, который выполнил неприятную
миссию и рад, что она закончилась.
Стефания лежала ещё ровно минуту.
Потом встала.
* * *
Шкаф она открыла без особых намерений — просто открыла, как
открывают шкаф, когда нужно что-то надеть. Первым делом нашарила привычное:
рабочие штаны, рубашка, куртка. Стандартно. Надёжно.
И тут увидела платье.
Оно висело в дальней части шкафа — явно подложенное кем-то
заботливым ещё до отъезда в ее чемодан, потому что Стефания точно его туда не
клала и точно не помнила, как оно появилось в её вещах. Тёмно-красное. Почти
алое в правильном свете. Плотная ткань, хороший крой — не тот крой, который
говорит «модно», а тот, который говорит «сделано для конкретного человека с
конкретными пропорциями».
Папин выбор, поняла она немедленно.
Леон Фламберг покупал вещи именно так — без предупреждения,
без объяснений, просто появлялось что-то новое в шкафу или на столе, и только
потом, если спросить, он пожимал плечами и говорил «ну, мне показалось, тебе
подойдёт». Мама покупала со вкусом и точностью. Папа покупал с чутьём.
Стефания подержала ткань в руках.
«До одиннадцати час», — подумала она. — «Завтрак, потом
занятие».
Рабочие штаны она убрала обратно.
* * *
В столовой было оживлённо — выходной, студенты приходили не
по расписанию, а когда хотели, и в результате столовая жила своим особым
утренним ритмом: кто-то только просыпался над первой кружкой, кто-то уже
заканчивал.
Стефания вошла.
Она не думала о том, как выглядит, она просто шла,
размышляя. Она думала о валике — о том, что разметку трещины нужно делать в
холодном состоянии, потому что при нагреве металл чуть расширяется и границы
сдвигаются.
Она не заметила, как изменился шум в столовой — приглушился
на секунду, потом возобновился.
Не заметила взглядов — несколько откровенных, несколько
быстрых боковых, несколько таких, которые бывают, когда человек смотрит и
делает вид, что не смотрит.
Не заметила двух второкурсниц у окна, которые переглянулись
с выражением «вот это да» и тут же с выражением «и почему она не знает, как
выглядит».
Не заметила, что трое преподавателей за отдельным столом
одновременно подняли головы.
Стефания взяла поднос, выбрала еду методично — калорийно,
потому что выходной, и горячее, потому что утро — и пошла к столику, где уже
сидели Дара, Томас и Эрик.
Поставила поднос и увидела их лица.
— Что? — спросила она.
Дара смотрела на неё с выражением, которое было одновременно
восхищённым и слегка возмущённым — той смесью, которая бывает, когда кто-то делает
что-то прекрасное совершенно без усилий и без намерения.
— Ты, — сказала Дара, — вышла в красном платье на завтрак в
выходной день.
— Да.
— И идёшь, как на параде.
— Я просто иду.
— Стефани. — Дара наклонилась вперёд. — Ты только что прошла
через всю столовую, и несколько человек уронили вилку.
— Это преувеличение.
— Четыре, — сказал Томас.
— Томас, — сказала Дара укоризненно.
— Я просто уточнил, — сказал Томас. — Четыре человека
уронили вилки, один чуть не опрокинул кружку. Это не считая подавившегося
старшекурсника.
Стефания посмотрела на Томаса.
Потом на Дару.
«Четыре человека уронили вилки», — повторила она мысленно. —
«Это просто платье. Красное. Ткань и крой. При чём здесь вилки».
— Ты выглядишь, — сказал Эрик, не поднимая взгляда от
записной книжки, — как старшая дочь герцогини, которая вышла на завтрак и
случайно забыла, что она на завтраке, а не на приёме. — Пауза. — Это точное
наблюдение, не комплимент.
— Это и комплимент, — поправила Дара.
— Ладно, и комплимент, — согласился Эрик.
Стефания открыла рот, пытаясь что-то возразить. Щёки стали
тёплыми — это было неудобно и несправедливо, потому что она не делала ничего
особенного.
— Спасибо, — сказала она, потому что это единственное, что
казалось правильным.
— Красное тебе очень идёт, — добавила Дара мягко. — Просто
чтобы ты знала.
— Это папа в чемодан положил. Я не знала, что оно там, а
когда вешала, как-то не обратила внимания.
— Твой папа, — сказала Дара с чувством, — очень хорошо
понимает людей.
Стефания подумала об отце — о том, как он стоял на станции в
Айнбруке, заложив руки за спину, и держался изо всех сил. О янтарных глазах и
рыжей бороде с проседью. О «аперкот только правый, левый слишком резкий».
Что-то тёплое поднялось в груди.
— Да, — согласилась она. — Он понимает.
Именно в этот момент к их столику подошёл незнакомец.
Третьекурсник — Стефания определила это по нашивке на
форменном плаще. Высокий, светловолосый, с той уверенностью в движениях,
которую иногда путают с обаянием. Он улыбался.
Улыбка у него была из тех, которые тренируют специально.
— Эй, — сказал он, останавливаясь рядом со Стефанией и
наклоняясь слегка. — Малышка, что делаешь сегодня вечером?
Пауза.
Дара закрыла глаза.
Томас отодвинулся на сантиметр — инстинктивно, как человек,
который знает, что сейчас что-то произойдёт.
Эрик достал записную книжку.
Стефания посмотрела на третьекурсника.
Что-то в ней очень хотело. Что-то очень привычное, очень
отработанное, очень быстрое.
Но сегодня утром у неё было занятие по самоконтролю через
час.
И Крас ещё не видела её в деле.
И ректор уже однажды попал под Мирну Олдт из-за неё.
Стефания сжала зубы и вдохнула.
Выдохнула медленно.
— Я занята, — сказала она ровно. — Всё утро, весь день и
весь вечер. Всю свою жизнь. — Пауза. — И слово «малышка» лучше не употреблять в
моём присутствии.
Третьекурсник посмотрел на неё с видом человека, который не
привык к такому ответу.
— Да ладно, — сказал он. — Я просто…
— Ты слышал ответ, — отрезала Стефания.
Тон был ровным. Почти холодным. Не злым — просто финальным,
как последний удар молота, после которого работа закончена.
Третьекурсник постоял ещё секунду. Потом что-то в его улыбке
изменилось, и он ушёл.
Стефания проводила его взглядом. Медленно разжала руку под
столом.
— Ты сдержалась, — сказала Дара тихо.
— Да, — сказала Стефания.
«Сдержалась», — повторила она мысленно. — «Один раз. Это не
значит, что смогу каждый раз, но один раз — получилось».
Она взяла ложку и занялась завтраком.
За соседним столиком что-то грохнуло.
Стефания подняла взгляд.
Третьекурсник сидел на полу в двух с половиной метрах от их
стола. Смотрел на неё с выражением человека, у которого только что изменилось
несколько базовых убеждений о физике.
— Он поскользнулся, — сказал Томас нейтрально.
— На чистом полу, — сказала Стефания.
— На чистом, но ставшим гладким как лед, полу, — поправил
Томас.
— Два метра сорок, — добавил Эрик, убирая записную книжку. —
Примерно.
Стефания посмотрела на свою правую руку под столом.
Кулак она разжала. Намерение она удержала. Но что-то всё
равно вышло — не через руку, просто вышло.
«Неосознанное намерение», — вспомнила она слова Вэнна.
«Через час занятие по самоконтролю».
— Хорошо, — сказала она вслух, под удивленные взгляды
друзей.
И продолжила завтракать.
* * *
Корпус ментальной магии был тише остальных.
Не потому что там меньше студентов — просто тишина там была
другого качества. Более намеренной. Более плотной. Как будто само здание знало,
что внутри работают с вещами, которые требуют сосредоточенности, и шум был
здесь неуместен.
Аудитория семь на третьем этаже оказалась небольшой — на
десять, может, пятнадцать человек, с большими окнами и минимумом мебели.
Несколько стульев. Стол. Полка с книгами и несколькими предметами непонятного
назначения. В углу стоял объект, который Стефания немедленно идентифицировала
как «вероятно, для экспериментов» — простой старый, нет, древний деревянный
стул без особых примет.
Преподаватель Ленна Крас стояла у окна.
Это была женщина, чей возраст определялся примерно как
«между сорока и никогда» — не потому что выглядела моложе, а потому что
выглядела так, что возраст казался несущественной деталью. Невысокая,
собранная, с тем особым качеством неподвижности в стоячем положении, которое
бывает у людей, умеющих контролировать своё тело с большой точностью. Волосы —
тёмные, коротко стриженые. Взгляд — внимательный, без оценки, просто смотрит и
видит.
Она посмотрела на Стефанию, когда та вошла.
Не на платье. Не на рост. Просто посмотрела.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала она. — Садитесь.
Стефания села.
Крас обошла её медленно — один круг, без спешки, без
объяснений. Стефания сидела ровно и не поворачивалась. Это было немного странно
— быть осматриваемой, как осматривают заготовку перед работой — но не
неприятно. Она сама так смотрела на металл.
— Интересно, — сказала Крас наконец, остановившись перед
ней.
— Что? — спросила Стефания.
— Нераскрытый дар, который заперт в руках, — сказала Крас,
как человек, читающий вслух то, что видит. — Как вода в плотно закрытом сосуде.
Давление есть — выхода нет. Поэтому при сильных эмоциях вырывается там, где
тонко.
— В кулаке, — сказала Стефания.
— В кулаке, — согласилась Крас. — Когда кто-то говорит, что
вы… — Она на секунду остановилась. — Компактны для своего возраста.
Стефания смотрела на неё.
— Эмоция становится спусковым крючком, — продолжала Крас. —
Магия идёт по пути наименьшего сопротивления — то есть туда, где она уже
привыкла работать. В руки. В удар. — Пауза. — Но сегодня утром в столовой было
иначе.
— Вы знаете про столовую.
— Я знаю про всё, что происходит со студентами на
самоконтроле, — сказала Крас без особого выражения. — Это моя работа. — Она
присела напротив Стефании. — Сегодня вы удержали удар. Но магия всё равно
вышла. Просто другим путём.
— Он поскользнулся на ровном полу, — сказала Стефания.
— Именно.
— Это тоже я?
— Это тоже вы. Намерение было — даже если неосознанное. Магия
его выполнила. — Крас посмотрела на стул в углу. — Сейчас мы попробуем другое.
Не удерживать. Не сдерживать. — Она посмотрела на Стефанию. — Выпустить.
— Выпустить, — повторила Стефания.
— Говоря языком кузнеца, — сказала Крас, — это как отпустить
металл. Вы держите заготовку в руках, она нагревается, ждёт — но вы не кладёте
её на наковальню. Просто держите и держите. Что происходит?
Стефания подумала.
— Перегрев, — сказала она. — Структура портится. Металл
потом ведёт себя хуже — может треснуть там, где не должен. Приходится остужать
и начинать заново.
— Вот именно, — сказала Крас. — Ваш дар сейчас в состоянии
перегретой заготовки. Слишком долго держали. Нужно выпустить — не в эмоцию, не
в удар, а осознанно. Положить на наковальню.
«Положить на наковальню», — повторила Стефания мысленно. —
«Это понятный язык».
— Хорошо, — сказала она.
— Вот этот стул. — Крас указала на деревянный стул в углу. —
Он для экспериментов. Делайте с ним что хотите. Только осознанно — не в
аффекте, не в злости, не в испуге. Просто — положите дар на наковальню.
Стефания встала.
Подошла к стулу.
Посмотрела на него. Обычный деревянный стул — четыре ножки,
сиденье, спинка. Старый, с царапинами. Видимо, давно используется именно для
таких целей.
Она положила руку на спинку.
Дерево было прохладным. Шероховатым. Старым. Очень старым.
Она думала о том, как металл принимает форму — не потому что
его заставляют, а потому что в нём уже есть эта форма. Она думала о зверобое на
амулете, который вышел живым. О шаре на церемонии — о золотых нитях, о
рунических вязях, о тепле, которое она узнала сразу.
Что-то началось в ладонях.
Не боль. Не жар — хотя похоже. Что-то, что она, наверное,
чувствовала всегда и называла «рабочий разогрев», потому что другого слова не
было.
Она позволила этому идти.
Не направляла — просто не мешала. Как не мешают металлу,
когда он принимает форму — просто держишь инструмент правильно и позволяешь
работе случиться.
Стул начал меняться.
Дерево под её рукой стало теплее. Потом — другим на ощупь.
Не мягче, не тверже — другим, как будто структура переписывалась прямо сейчас.
Потом цвет изменился.
Тёмное дерево начало светлеть изнутри. Потом в светлом
появился металлический отблеск. Потом отблеск стал плотнее.
Она убрала руку.
Стул стоял перед ней.
Деревянным он больше не был.
Форму он сохранил полностью — каждую царапину, каждую
отметину от многолетнего использования. Но материал был другим. Стефания
смотрела на него и видела структуру сразу — и сталь, плотную, с хорошим зерном,
и что-то ещё, почти невесомое в самой сетке кристаллов, что давало металлу
лёгкость, которой у стали не бывает.
Она потрогала ножку.
Холодный металл. Прочный. Лёгкий.
— Мифрил, — сказала Крас за её спиной. Голос у неё был
профессионально ровным. Почти профессионально ровным. — Точнее, сплав стали и
мифрила. — Пауза. — Вы понимаете, что мифрил в природе встречается в самородках
размером с кулак и стоит как герцогский дворец?
Стефания посмотрела на стул.
Потом на Крас.
— Я не знала, — сказала она. — Я просто отпустила.
— Я понимаю, — сказала Крас. — Ваш дар определил оптимальный
состав для этой формы и этой функции. Стул должен быть прочным и лёгким. Значит
— сталь и мифрил. — Пауза. — Ваш дар умнее вас. Пока.
Стефания смотрела на стул.
«Умнее меня. Пока».
Это было странно и правильно одновременно. Именно так она
чувствовала металл до Грюнвальда: что-то в руках знало больше, чем голова.
Потом Грюнвальд учил голову догонять руки.
«Придут слова», — вспомнила она Дару.
— Удивительный дар, — сказала Крас, обходя стул, — у такой
малышки.
Пауза.
Стефания почувствовала знакомое.
Волна — короткая, горячая, очень привычная.
Она выдохнула.
— Я не малышка, — сказала она.
Ровно. Спокойно. Не крик, не шёпот — просто факт.
Кулак остался разжатым.
Никто не полетел.
— Хорошо, — сказала Крас.
В её голосе была уже не только профессиональная
нейтральность.
— Вы только что сделали две вещи одновременно, — сказала
она. — Удержали импульс и дали ему выйти словами. — Пауза. — Это первый
настоящий шаг к контролю. Не сдерживание — именно контроль.
Стефания смотрела на разжатый кулак.
— Вы специально сказали, — произнесла она.
— Да, — согласилась Крас без извинений. — Мне нужно было
посмотреть. — Она кивнула на стул. — На сегодня достаточно. Вы только что
выпустили накопленное — следующие несколько часов будет упадок сил. Лёгкая
усталость, возможно, будет кружиться голова. Не пугайтесь — это нормально после
первого осознанного выброса.
— Понятно.
— Магической практики — никакой до следующего занятия. —
Крас посмотрела на неё. — Вы поняли? Никакой. Даже небольшой.
— Да.
— Хорошо. — Крас кивнула на дверь. — Идите обедать. Первый
выброс берёт из тела тоже.
Стефания встала.
Посмотрела на стул последний раз.
Сталь и мифрил. Форма старого деревянного стула с
царапинами.
— Стул чей теперь? — спросила она.
Крас посмотрела на неё. Потом на стул. Потом снова на неё.
— Хороший вопрос, — сказала она. — Академии, полагаю. Вэнн
разберётся.
Стефания кивнула и пошла к двери.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала Крас.
Стефания остановилась.
— Вы сказали «я не малышка» без кулака, — сказала Крас. —
Запомните это ощущение. Оно вам понадобится.
* * *
После обеда голова слегка гудела.
Крас предупреждала. Это была не боль — просто лёгкая
тяжесть, как после долгой работы в душном помещении. Стефания выпила две кружки
воды, съела больше, чем обычно на обед, и решила, что работа у горна сейчас
будет лучше, чем отдых: руки знали, что делать, голове думать не требовалось.
Она вернулась во флигель.
Зашла в спальню, сменила платье на рабочее — штаны, старая
рубашка, сапоги. Всё привычное, правильное для кузницы. Завязала волосы в косу.
Вышла в мастерскую.
И остановилась.
У верстака стоял мужчина.
Не студент и не преподаватель — одежда серая, неприметная,
не форменная. Лет тридцать пять, может сорок, с лицом человека, который привык
быть незаметным и хорошо в этом практиковался.
В руках он держал малый молоток.
Тот самый — которым она делала амулет для Мирны Олдт.
Который она использовала для тонкой работы. Который лежал на верстаке на своём
месте, именно там, где ей нужен был с первого движения руки.
Он вертел его. Рассматривал.
Стефания смотрела на это.
Инструмент — это личное.
Она не была уверена, как именно это объяснить человеку,
который никогда не работал руками, — что инструмент, который ты держал тысячи
часов, перестаёт быть просто предметом. Что в рукояти остаётся форма твоей
ладони. Что молоток знает, как ты его держишь. Что чужие руки на нём — это не
просто «взял чужую вещь».
Это другое.
Мужчина поднял взгляд.
Посмотрел на неё с облегчением — именно так, как смотрит
человек, который куда-то бежал и нашёл место, где можно переждать. Потом его
взгляд прошёлся по ней — по рабочим штанам, по росту, по возрасту — и
облегчение стало уверенностью.
Он решил, что она не проблема.
— Хорошая кузница, — сказал он. — Я просто переждать, там
снаружи…
— Положи молоток, — сказала Стефания.
Голос был ровным.
Мужчина посмотрел на молоток в руке. Потом на неё.
— Да ладно, — сказал он с той интонацией, которой
разговаривают с кем-то заведомо неопасным, — девочка, я же просто смотрел…
— Положи молоток на верстак, — повторила она. — И уйди.
— Мне только переждать.
— Нет.
Он снова посмотрел на неё — на сто шестьдесят сантиметров
рабочей одежды и сложенных рук. Что-то в его оценке сказало ему, что она не
препятствие.
Что-то в его оценке ошиблось.
Он сделал шаг к двери — но не к выходу, а к ней, с тем
движением, которое означало «отойди, не мешай».
Стефания не отошла.
* * *
Когда через несколько минут в дверях флигеля появились двое
преподавателей и охранник академии — они прибежали на звук мужского крика, со
стороны библиотечного корпуса — картина была следующей.
Мужчина лежал на полу.
Связан — верёвка кузнечная, прочная, та, которой вяжут пучки
дров. Руки за спиной. Ноги связаны
отдельно. Узлы завязаны с методичностью человека, хорошо знающего, как надёжно
что-нибудь зафиксировать.
Левый глаз заплывал.
Стефания стояла рядом.
В руках — малый молоток. Тот самый.
Она держала его спокойно — как держат инструмент после
работы. Правильно. На своём месте.
На рабочей рубашке — ни пятнышка. Коса в порядке.
— Вор, — сказала она, когда преподаватели вошли. — Из
библиотечного корпуса прибежал, судя по тому, что говорил, пока я его вязала. В
его сумке должна быть пропажа.
Она посмотрела на левый глаз мужчины — тот смотрел на неё с
выражением человека, фундаментально пересмотревшего несколько убеждений о мире.
— Он упал, — добавила она.
— На что упал? — спросил охранник.
— На молоток, — сказала Стефания.
Пауза.
— На малый? — уточнил охранник, глядя на инструмент у неё в
руке.
— Да.
Охранник посмотрел на мужчину. Потом на молоток. Потом на
Стефанию.
— Понятно, — сказал он.
Мужчину забрали.
Стефания положила молоток на место — на верстак, именно
туда, где он лежал. Потёрла рукоятку тряпкой. Чужие руки оставляют след,
который хочется убрать.
Потом разожгла горн.
Клинок ждал. Нормализация была закончена вчера — сегодня
сварка и закалка. Это требовало холодной головы и полной концентрации.
Голова к вечеру стала холоднее.
* * *
Вечером они пришли все трое — снова без приглашения.
Дара уже знала про вора — академия была небольшой, и новости
распространялись быстрее, чем Стефания успевала возвращаться. Томас пришёл с
книгой. Эрик с записной книжкой.
Они сидели у горна, пока Стефания заканчивала закалку клинка
— последний этап, после которого металл становился тем, чем должен был стать.
— Расскажи про утро, — попросила Дара.
— Про занятие?
— Про стул.
Стефания смотрела на клинок в закалочной ванне. Металл
шипел, вода вокруг него чуть темнела — это было нормально.
— Я отпустила, — сказала она. — Как отпускают металл на
наковальню. Просто позволила.
— И вышел мифрил, — сказал Томас.
— Сплав, — поправила Стефания. — Дар выбрал оптимальный
состав. Я не выбирала.
— Это удивительно, — сказала Дара.
— Это немного пугает, — сказала Стефания честно. — Что
внутри есть что-то, что знает больше, чем я.
— Нет, — сказал Томас.
— Нет?
— Нет. — Он закрыл книгу. — Это просто значит, что у тебя
есть хороший инструмент, который ты ещё не научилась использовать полностью. —
Пауза. — Ты же так говоришь про начинающих кузнецов? Что они ещё не чувствуют
молот?
Стефания посмотрела на него.
«Не чувствую молот».
— Да, — сказала она медленно. — Именно так.
— Ну вот.
Стефания вынула клинок из ванны. Осмотрела.
Металл принял то, что должен был принять. Шов держал. Линии
были правильными.
Она положила клинок на верстак.
— Готово, — сказала она.
Дара посмотрела на клинок. На Стефанию. На горн.
— Ты знаешь, — сказала она тихо, — что сегодня ты сделала
очень много всего.
— Нормальный день, — сказала Стефания.
— Стефани. — Дара смотрела на неё серьёзно, что бывало не
часто. — Ты сказала «я не малышка» без кулака. Ты сделала стул из мифрила. Ты
поймала вора в собственной кузнице. — Пауза. — Это не нормальный день. Это
очень хороший день.
Стефания посмотрела на клинок.
На молоток, который стоял на своём месте.
На горн, который гудел тихо и ровно.
«Хороший день в кузнице», — вспомнила она Грюнвальда, — «это
когда ты сделал больше, чем планировал, и ничего не сломал».
Стул она переделала. Но он был для экспериментов.
— Да, — согласилась она. — Хороший день.
Она легла сегодня спать раньше обычного.
Сон пришёл сразу — как будто ждал.
Он был заработан честно.
У меня тут появилось предложение увеличить интервал между темами до двух недель. Что думаете?
Статья примерно 2012 года, поэтому сейчас всё это скорее относится к тому, как снять кошку камерой телефона, но всё равно её перенесу сюда, тут есть некоторые ценные мысли.
Каждый, у кого дома живет кошка, время от времени испытывает непреодолимое желание запечатлеть ее с помощью фотокамеры. Уж такие она умильные позы принимает! А зевает как – заглядение! Как она нахально дрыхнет на хозяйской кровати кверху пузом, или наоборот – уютно свернувшись калачиком. В общем, сюжетов масса. И как же жаль, что фотоаппарат не всегда бывает под рукой. А если он есть, и кадр снят вовремя, иногда бывает еще обиднее: или фото получилось нечетким, или в глазах – блики от вспышки размером больше, чем сами глаза. Или цветочный горшок, в котором так смешно уселась кошка, получился изумительно четким, а сама кошка – расплывчатой.
Кошки – народ подвижный, и «схватить» ее в движении, сделать кадр, о котором вы мечтаете, очень непросто. Профессиональная съемка кошек проводится с помощью специального осветительного оборудования, позволяющего сделать время открытия затвора фотоаппарата минимальным, а это значит, что момент, запечатленный на фото, будет очень кратким, и кошка не успеет за этот момент сильно пошевелиться и смазать кадр. Но и студийные кадры часто бывают смазанными, особенно если кошка не сидит спокойно, а играет и вертится. Что же говорить о любительской съемке дома на обычный среднестатистический фотоаппарат? В этой статье я дам несколько советов как лучше сфотографировать кошку с помощью недорого фотоаппарата.
На самом деле, дело не только и не столько в фотоаппарате. Не зная теории фотосъемки, сделать хороший кадр одинаково сложно и «мыльницей», и профессиональным фотоаппаратом. Скорее всего у человека, впервые взявшего в руки профи-камеру, снимки получатся даже хуже, чем с «мыльницы». В этой статье я простыми словами расскажу, как с помощью самого обычного фотоаппарата сделать если не шедевры, то вполне добротные снимки, которые не стыдно показать родственникам, друзьям и коллегам.
Во-первых, если в вашем фотоаппарате есть такая возможность, отключите вспышку. Встроенная вспышка делает изображение плоским, слишком пересвечивает ту часть снимаемого, которая находится ближе к объективу, а более далекую оставляет темной. Фото со вспышкой выглядят неестественно и некрасиво. Пожалуй, естественным они покажутся только шахтеру: он привык к такому освещению (один фонарь, луч которого светит от уровня лба).
Отключив вспышку, вы сталкиваетесь с проблемой длинных выдержек: чтобы сделать кадр без вспышки, фотоаппарату нужно более длительное время открытия затвора. Если снимать без вспышки при слабом освещении, предметы на фото со стопроцентной вероятностью получатся размазанными: во время, когда затвор открыт, ваши руки шевелятся, и изображение смазывается. Использование штатива может решить эту проблему, но только не в случае с кошками – кошка за это время может несколько раз облизнуться и убежать, показав вам язык.
Используйте естественное дневное освещение! Понятно, что в некоторые моменты не приходится выбирать освещение, и тогда приходится снимать и фотоаппаратом со вспышкой, и даже телефоном. В таких случаях лучше, если фото будет вообще, хотя бы и плохого качества, чем его не будет вовсе. Например, это фото Сосиски, прилегшей отдохнуть в раковине: если бы не оказавшийся в руке телефон, она бы просто убежала.
Если же вы просто хотите поснимать своего любимца, а не запечатлеть какой-то экстренный сюжет, выбирайте освещение, которое будет оптимальным для качества кадров – естественное.
Я фотографирую своих кошек на остекленной лоджии, где днем обычно достаточно света, а в солнечные дни даже слишком много. Да и кошечки любят погреться на солнце, так что оттачивать мастерство можно сколько влезет – главное, чтобы они не уснули.
Нужно следить, чтобы свет из окна падал кошке на мордочку, иначе самые существенные детали снимка окажутся в тени, как на фото ниже.
То есть снимать ее нужно либо лицом к окну, либо, если она сидит на подоконнике, – немного сбоку. Также можно использовать имитацию отражателя – например, подсветить мордочку кошке листочком фольги от шоколадки или даже просто большим белым листом бумаги (зеркало здесь будет, пожалуй, чересчур ярким), расположенным против света.
В солнечные дни, особенно если окна выходят на юг, можно найти удачные места для съемки и в комнате. Кошки обожают валяться в солнечных пятнах на полу. Там-то мы их и подстережем!
Одна из моих любимых фотографий Фани (под названием «Фанюша – солнечные уши») была сделана как раз в таком солнечном пятне на ковре. Именно освещение сзади (так называемое контровое освещение) дало эффект «солнечных ушей», а для того, чтобы подсветить мордочку, был использован отражатель.
Нужно немало времени, чтобы научиться пользоваться естественным светом, но зато постепенно вы увидите, как ваши фото раз от раза становятся все лучше и лучше.
А что же делать, если солнца на улице нет, да и вообще на дворе поздний вечер, а поснимать хочется? Да еще и без вспышки? Во многих фотоаппаратах, даже самых простых, есть возможность поднять чувствительность матрицы (ISO). Чем слабее освещение, тем больше должна быть чувствительность. При этом выдержки значительно сокращаются, и появляется возможность снимать без «шевеленки». Но зато фото значительно теряют в качестве – появляются «шумы» – точки разных цветов, заполняющие всю поверхность фотографии, при самых больших чувствительностях – очень плотно. Существуют специальные фильтры для удаления шума при обработке фотографий, но даже они не способны сделать это без потери качества. Поэтому нужно попробовать несколько разных ISO при конкретном освещении. Если чувствительности достаточно, чтобы получались резкие снимки, не прибавляйте больше – от этого снимок станет более «шумным».
Если ваш фотоаппарат обладает «зумом», то есть позволяет менять фокусное расстояние, «приближать» объекты, то, снимая в условиях плохого освещения, старайтесь им не пользоваться: увеличится «шевеленка», и резкость снимка заметно упадет. Лучше подойдите к кошке поближе.
Ну, и лишь если даже при максимальной чувствительности, не дающей слишком сильных шумов, снимки все равно получаются нерезкими, используйте вспышку. Старайтесь не снимать со вспышкой слишком близко к кошке – во-первых, ей будет не очень приятно, а во-вторых, чем ближе к снимаемому объекту вспышка, тем менее естественным получится снимок.
Наводитесь на саму кошку, а не на стол, на котором она сидит, и не на вазу с цветами рядом с ней. В идеальном снимке резкость должна быть на глазах животного.
Это еще одна из важнейших настроек, необходимых для получения естественных снимков. Свет бывает разным: нейтральным дневным, теплым солнечным и холодным люминесцентным. Белый предмет под каждым из этих источников света будет иметь разный оттенок. Когда мы перемещаемся из одних условий освещения в другие, наш глаз делает «автоматическую» поправку, и белые предметы кажутся нам белыми. Фотоаппарат такой поправки не делает, поэтому фото, снятые без коррекции баланса белого, получаются неправильного оттенка – слишком синими или слишком желтыми. Если баланс белого установлен в автоматическом режиме, то температура освещения учитывается, но в этом случае, как и при любом использовании автоматики, вероятны ошибки. Практически в любой камере (кроме, разве что, встроенных в телефон) существует возможность коррекции баланса белого (white balance). Выберите настройку, наиболее близкую к условиям освещения, в которых вы находитесь. Например, при электрическом освещении выберите настройку, соответствующую этому типу освещения (пиктограмма с лампочкой). На худой конец, используйте автоматический режим (хотя в этом случае вероятны ошибки, это лучше, чем, например, снимать при свете ламп накаливания с настройками солнечного – фотографии при этом получатся с сильным желто-коричневым оттенком, который практически невозможно убрать при постобработке).
Не снимайте кошку на фоне нагромождения вещей, особенно с резкими контрастными переходами – кошка на таком фоне просто потеряется! Подойдет светлый подоконник, однотонное кресло или диван, стоящие напротив окна и хорошо освещенные. Рядом могут быть один-два предмета, но они должны подчеркивать красоту кошки, а не заставлять вас смущаться, когда вы показываете снимок друзьям, и говорить «ой, этот грязный носок случайно попал в кадр». Это может быть, например, ваза с цветами, красивый сувенир, корзинка или клубок.
Она также должна быть сбалансирована. Фото, на котором запечатлен целый диван, а в углу него скромно спит, свернувшись клубком, крохотный котенок, может быть интересно только тем, кто хочет оценить размер котенка. В противном случае это может выглядеть попыткой похвастать диваном, а не показать умильность крошечного существа. Гораздо лучше будет снять только часть дивана с лежащим котенком, но, увеличивая размер объекта в кадре, важно знать меру: фотографии, на которых у кошки краем кадра срезаны хвост, уши или лапы, смотрятся хорошо только в том случае, если это была художественная задумка автора.
Фантазируйте, замечайте, где и при каком освещении ваша кошка получается лучше, а главное – не переставайте практиковаться, и ваши снимки станут интересными, яркими – такими, что зритель не удержится и ахнет: ай да кошка, как хороша!
Эт я ещё всю сирень с них вытряхнула, которая нападала
На вот такую, эт меня дочка Адика сегодня сфотала:D попросила так сесть, предварительно обрызгала своими духами и всякой детской шабухнёй, а-ля парикмахерской, чота сделала с моими волосами. Для фото....
Если ваша вечеринка не похожа на эту...