Нарисовано очень быстро, потому что сидеть на камнях было холодно )
Именно эта река шумела вот тут https://lispublica.ru/posts/fotofoks-sum-gornoi-recki-s-porogami
Стефания проснулась в половине десятого и решила, что это
правильно.
Не «проснулась и решила полежать ещё немного» — именно
проснулась и решила, что половина десятого это совершенно нормальное время для
пробуждения в выходной день, и что совесть, которая начинала было что-то
говорить про горн и каток, может подождать.
Мастер Грюнвальд учил многому.
Он учил, как правильно держать молот — не зажимая, с живым
запястьем. Как смотреть на металл — не на поверхность, а как бы сквозь. Как
слышать шов по звуку, а не только видеть по виду. Как определять температуру по
цвету, потому что металл не врёт.
И он учил отдыхать.
«Кузнец, который не умеет отдыхать», — говорил Грюнвальд,
устраиваясь в кресле у горна с кружкой пива после долгого дня, — «это кузнец,
который скоро перестанет быть кузнецом. Усталые руки делают ошибки. Усталая
голова не видит дефектов. Отдых — это тоже работа. Просто другая».
Стефания всегда принимала этот принцип умом.
Сегодня она принимала его телом — с удовольствием,
горизонтально, под тёплым одеялом, в шапке с медвежьими ушками, которая съехала
набок за ночь.
Вчера был хороший день.
Она думала об этом спокойно, не торопясь — так, как думают в
то особое утреннее время, когда голова ещё не включила рабочий режим и мысли
текут сами, без направления. Амулет для Мирны Олдт получился живым — стебли
зверобоя под несуществующим ветром. Чай в кабинете, где пахло травами и воском.
Четыре страницы про ольховую кору и полынь. Сломанный клинок Касселя, который
упал точно на носок ботинка. Крайт с его «наблюдательность важнее техники».
Горн вечером, и трое друзей у стены, и Дара, которая спросила «металлу
больно?».
Хороший день.
За окном флигеля было серое осеннее небо — не мрачное,
просто спокойное, того цвета, который бывает, когда погода ещё не решила, какой
именно хочет быть сегодня. Где-то в академии, наверное, уже шла какая-то жизнь,
но сюда, в западный флигель, она доносилась приглушённо, как звук через толстые
стены.
Стефания потянулась.
Это было хорошее потягивание — долгое, с хрустом в плечах, с
тем ощущением, что тело вспоминает, что оно существует не только для работы, но
и просто так.
Потом перевернулась на другой бок.
Потом посмотрела в потолок.
Потолок был каменным, с небольшим пятном, которое она уже
который день принимала за карту неизвестного острова.
«Валик», — подумала она лениво. — «Сегодня можно начать
разметку трещины. Не саму работу, просто разметку. Это не считается».
Это определённо считалось.
Она закрыла глаза.
И в дверь постучали.
* * *
— Стефани! — голос Дары через дверь был виноватым и при этом
бодрым, что было довольно сложным сочетанием. — Стефани, ты спишь?
— Нет, — сказала Стефания в потолок.
— Тебе письмо. Принесли утром, я взяла, потому что думала,
ты уже встала, а ты не встала, и я подождала, но уже почти десять, и…
— Дара.
— Да?
— Дверь не заперта.
Дара вошла — осторожно, с тем выражением человека, который
нарушает покой и знает об этом, но всё равно нарушает, потому что так надо. В
руках — конверт, плотный, с печатью академии.
Стефания посмотрела на конверт.
Потом на Дару.
Потом снова на конверт.
— Это официальное письмо, — сказала Дара извиняющимся тоном.
Стефания взяла конверт. Вскрыла — аккуратно, по линии.
Развернула.
Коротко. Чётко. Почерк Вэнна — она уже узнавала его по
наклону букв.
«Студентка Лютенберг-Фламберг. Внеплановое занятие по
самоконтролю назначено на сегодня, в одиннадцать часов. Корпус ментальной
магии, третий этаж, аудитория семь. Профессор Крас ожидает. Явка обязательна.
Куратор Вэнн».
Стефания опустила письмо, посмотрела в потолок на карту
неизвестного острова.
— Одиннадцать, — сказала она.
— Да, — сказала Дара.
— Сейчас без десяти десять.
— Да.
Пауза.
— Иди на завтрак, — сказала Стефания. — Я сейчас встану.
Дара ушла с видом человека, который выполнил неприятную
миссию и рад, что она закончилась.
Стефания лежала ещё ровно минуту.
Потом встала.
* * *
Шкаф она открыла без особых намерений — просто открыла, как
открывают шкаф, когда нужно что-то надеть. Первым делом нашарила привычное:
рабочие штаны, рубашка, куртка. Стандартно. Надёжно.
И тут увидела платье.
Оно висело в дальней части шкафа — явно подложенное кем-то
заботливым ещё до отъезда в ее чемодан, потому что Стефания точно его туда не
клала и точно не помнила, как оно появилось в её вещах. Тёмно-красное. Почти
алое в правильном свете. Плотная ткань, хороший крой — не тот крой, который
говорит «модно», а тот, который говорит «сделано для конкретного человека с
конкретными пропорциями».
Папин выбор, поняла она немедленно.
Леон Фламберг покупал вещи именно так — без предупреждения,
без объяснений, просто появлялось что-то новое в шкафу или на столе, и только
потом, если спросить, он пожимал плечами и говорил «ну, мне показалось, тебе
подойдёт». Мама покупала со вкусом и точностью. Папа покупал с чутьём.
Стефания подержала ткань в руках.
«До одиннадцати час», — подумала она. — «Завтрак, потом
занятие».
Рабочие штаны она убрала обратно.
* * *
В столовой было оживлённо — выходной, студенты приходили не
по расписанию, а когда хотели, и в результате столовая жила своим особым
утренним ритмом: кто-то только просыпался над первой кружкой, кто-то уже
заканчивал.
Стефания вошла.
Она не думала о том, как выглядит, она просто шла,
размышляя. Она думала о валике — о том, что разметку трещины нужно делать в
холодном состоянии, потому что при нагреве металл чуть расширяется и границы
сдвигаются.
Она не заметила, как изменился шум в столовой — приглушился
на секунду, потом возобновился.
Не заметила взглядов — несколько откровенных, несколько
быстрых боковых, несколько таких, которые бывают, когда человек смотрит и
делает вид, что не смотрит.
Не заметила двух второкурсниц у окна, которые переглянулись
с выражением «вот это да» и тут же с выражением «и почему она не знает, как
выглядит».
Не заметила, что трое преподавателей за отдельным столом
одновременно подняли головы.
Стефания взяла поднос, выбрала еду методично — калорийно,
потому что выходной, и горячее, потому что утро — и пошла к столику, где уже
сидели Дара, Томас и Эрик.
Поставила поднос и увидела их лица.
— Что? — спросила она.
Дара смотрела на неё с выражением, которое было одновременно
восхищённым и слегка возмущённым — той смесью, которая бывает, когда кто-то делает
что-то прекрасное совершенно без усилий и без намерения.
— Ты, — сказала Дара, — вышла в красном платье на завтрак в
выходной день.
— Да.
— И идёшь, как на параде.
— Я просто иду.
— Стефани. — Дара наклонилась вперёд. — Ты только что прошла
через всю столовую, и несколько человек уронили вилку.
— Это преувеличение.
— Четыре, — сказал Томас.
— Томас, — сказала Дара укоризненно.
— Я просто уточнил, — сказал Томас. — Четыре человека
уронили вилки, один чуть не опрокинул кружку. Это не считая подавившегося
старшекурсника.
Стефания посмотрела на Томаса.
Потом на Дару.
«Четыре человека уронили вилки», — повторила она мысленно. —
«Это просто платье. Красное. Ткань и крой. При чём здесь вилки».
— Ты выглядишь, — сказал Эрик, не поднимая взгляда от
записной книжки, — как старшая дочь герцогини, которая вышла на завтрак и
случайно забыла, что она на завтраке, а не на приёме. — Пауза. — Это точное
наблюдение, не комплимент.
— Это и комплимент, — поправила Дара.
— Ладно, и комплимент, — согласился Эрик.
Стефания открыла рот, пытаясь что-то возразить. Щёки стали
тёплыми — это было неудобно и несправедливо, потому что она не делала ничего
особенного.
— Спасибо, — сказала она, потому что это единственное, что
казалось правильным.
— Красное тебе очень идёт, — добавила Дара мягко. — Просто
чтобы ты знала.
— Это папа в чемодан положил. Я не знала, что оно там, а
когда вешала, как-то не обратила внимания.
— Твой папа, — сказала Дара с чувством, — очень хорошо
понимает людей.
Стефания подумала об отце — о том, как он стоял на станции в
Айнбруке, заложив руки за спину, и держался изо всех сил. О янтарных глазах и
рыжей бороде с проседью. О «аперкот только правый, левый слишком резкий».
Что-то тёплое поднялось в груди.
— Да, — согласилась она. — Он понимает.
Именно в этот момент к их столику подошёл незнакомец.
Третьекурсник — Стефания определила это по нашивке на
форменном плаще. Высокий, светловолосый, с той уверенностью в движениях,
которую иногда путают с обаянием. Он улыбался.
Улыбка у него была из тех, которые тренируют специально.
— Эй, — сказал он, останавливаясь рядом со Стефанией и
наклоняясь слегка. — Малышка, что делаешь сегодня вечером?
Пауза.
Дара закрыла глаза.
Томас отодвинулся на сантиметр — инстинктивно, как человек,
который знает, что сейчас что-то произойдёт.
Эрик достал записную книжку.
Стефания посмотрела на третьекурсника.
Что-то в ней очень хотело. Что-то очень привычное, очень
отработанное, очень быстрое.
Но сегодня утром у неё было занятие по самоконтролю через
час.
И Крас ещё не видела её в деле.
И ректор уже однажды попал под Мирну Олдт из-за неё.
Стефания сжала зубы и вдохнула.
Выдохнула медленно.
— Я занята, — сказала она ровно. — Всё утро, весь день и
весь вечер. Всю свою жизнь. — Пауза. — И слово «малышка» лучше не употреблять в
моём присутствии.
Третьекурсник посмотрел на неё с видом человека, который не
привык к такому ответу.
— Да ладно, — сказал он. — Я просто…
— Ты слышал ответ, — отрезала Стефания.
Тон был ровным. Почти холодным. Не злым — просто финальным,
как последний удар молота, после которого работа закончена.
Третьекурсник постоял ещё секунду. Потом что-то в его улыбке
изменилось, и он ушёл.
Стефания проводила его взглядом. Медленно разжала руку под
столом.
— Ты сдержалась, — сказала Дара тихо.
— Да, — сказала Стефания.
«Сдержалась», — повторила она мысленно. — «Один раз. Это не
значит, что смогу каждый раз, но один раз — получилось».
Она взяла ложку и занялась завтраком.
За соседним столиком что-то грохнуло.
Стефания подняла взгляд.
Третьекурсник сидел на полу в двух с половиной метрах от их
стола. Смотрел на неё с выражением человека, у которого только что изменилось
несколько базовых убеждений о физике.
— Он поскользнулся, — сказал Томас нейтрально.
— На чистом полу, — сказала Стефания.
— На чистом, но ставшим гладким как лед, полу, — поправил
Томас.
— Два метра сорок, — добавил Эрик, убирая записную книжку. —
Примерно.
Стефания посмотрела на свою правую руку под столом.
Кулак она разжала. Намерение она удержала. Но что-то всё
равно вышло — не через руку, просто вышло.
«Неосознанное намерение», — вспомнила она слова Вэнна.
«Через час занятие по самоконтролю».
— Хорошо, — сказала она вслух, под удивленные взгляды
друзей.
И продолжила завтракать.
* * *
Корпус ментальной магии был тише остальных.
Не потому что там меньше студентов — просто тишина там была
другого качества. Более намеренной. Более плотной. Как будто само здание знало,
что внутри работают с вещами, которые требуют сосредоточенности, и шум был
здесь неуместен.
Аудитория семь на третьем этаже оказалась небольшой — на
десять, может, пятнадцать человек, с большими окнами и минимумом мебели.
Несколько стульев. Стол. Полка с книгами и несколькими предметами непонятного
назначения. В углу стоял объект, который Стефания немедленно идентифицировала
как «вероятно, для экспериментов» — простой старый, нет, древний деревянный
стул без особых примет.
Преподаватель Ленна Крас стояла у окна.
Это была женщина, чей возраст определялся примерно как
«между сорока и никогда» — не потому что выглядела моложе, а потому что
выглядела так, что возраст казался несущественной деталью. Невысокая,
собранная, с тем особым качеством неподвижности в стоячем положении, которое
бывает у людей, умеющих контролировать своё тело с большой точностью. Волосы —
тёмные, коротко стриженые. Взгляд — внимательный, без оценки, просто смотрит и
видит.
Она посмотрела на Стефанию, когда та вошла.
Не на платье. Не на рост. Просто посмотрела.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала она. — Садитесь.
Стефания села.
Крас обошла её медленно — один круг, без спешки, без
объяснений. Стефания сидела ровно и не поворачивалась. Это было немного странно
— быть осматриваемой, как осматривают заготовку перед работой — но не
неприятно. Она сама так смотрела на металл.
— Интересно, — сказала Крас наконец, остановившись перед
ней.
— Что? — спросила Стефания.
— Нераскрытый дар, который заперт в руках, — сказала Крас,
как человек, читающий вслух то, что видит. — Как вода в плотно закрытом сосуде.
Давление есть — выхода нет. Поэтому при сильных эмоциях вырывается там, где
тонко.
— В кулаке, — сказала Стефания.
— В кулаке, — согласилась Крас. — Когда кто-то говорит, что
вы… — Она на секунду остановилась. — Компактны для своего возраста.
Стефания смотрела на неё.
— Эмоция становится спусковым крючком, — продолжала Крас. —
Магия идёт по пути наименьшего сопротивления — то есть туда, где она уже
привыкла работать. В руки. В удар. — Пауза. — Но сегодня утром в столовой было
иначе.
— Вы знаете про столовую.
— Я знаю про всё, что происходит со студентами на
самоконтроле, — сказала Крас без особого выражения. — Это моя работа. — Она
присела напротив Стефании. — Сегодня вы удержали удар. Но магия всё равно
вышла. Просто другим путём.
— Он поскользнулся на ровном полу, — сказала Стефания.
— Именно.
— Это тоже я?
— Это тоже вы. Намерение было — даже если неосознанное. Магия
его выполнила. — Крас посмотрела на стул в углу. — Сейчас мы попробуем другое.
Не удерживать. Не сдерживать. — Она посмотрела на Стефанию. — Выпустить.
— Выпустить, — повторила Стефания.
— Говоря языком кузнеца, — сказала Крас, — это как отпустить
металл. Вы держите заготовку в руках, она нагревается, ждёт — но вы не кладёте
её на наковальню. Просто держите и держите. Что происходит?
Стефания подумала.
— Перегрев, — сказала она. — Структура портится. Металл
потом ведёт себя хуже — может треснуть там, где не должен. Приходится остужать
и начинать заново.
— Вот именно, — сказала Крас. — Ваш дар сейчас в состоянии
перегретой заготовки. Слишком долго держали. Нужно выпустить — не в эмоцию, не
в удар, а осознанно. Положить на наковальню.
«Положить на наковальню», — повторила Стефания мысленно. —
«Это понятный язык».
— Хорошо, — сказала она.
— Вот этот стул. — Крас указала на деревянный стул в углу. —
Он для экспериментов. Делайте с ним что хотите. Только осознанно — не в
аффекте, не в злости, не в испуге. Просто — положите дар на наковальню.
Стефания встала.
Подошла к стулу.
Посмотрела на него. Обычный деревянный стул — четыре ножки,
сиденье, спинка. Старый, с царапинами. Видимо, давно используется именно для
таких целей.
Она положила руку на спинку.
Дерево было прохладным. Шероховатым. Старым. Очень старым.
Она думала о том, как металл принимает форму — не потому что
его заставляют, а потому что в нём уже есть эта форма. Она думала о зверобое на
амулете, который вышел живым. О шаре на церемонии — о золотых нитях, о
рунических вязях, о тепле, которое она узнала сразу.
Что-то началось в ладонях.
Не боль. Не жар — хотя похоже. Что-то, что она, наверное,
чувствовала всегда и называла «рабочий разогрев», потому что другого слова не
было.
Она позволила этому идти.
Не направляла — просто не мешала. Как не мешают металлу,
когда он принимает форму — просто держишь инструмент правильно и позволяешь
работе случиться.
Стул начал меняться.
Дерево под её рукой стало теплее. Потом — другим на ощупь.
Не мягче, не тверже — другим, как будто структура переписывалась прямо сейчас.
Потом цвет изменился.
Тёмное дерево начало светлеть изнутри. Потом в светлом
появился металлический отблеск. Потом отблеск стал плотнее.
Она убрала руку.
Стул стоял перед ней.
Деревянным он больше не был.
Форму он сохранил полностью — каждую царапину, каждую
отметину от многолетнего использования. Но материал был другим. Стефания
смотрела на него и видела структуру сразу — и сталь, плотную, с хорошим зерном,
и что-то ещё, почти невесомое в самой сетке кристаллов, что давало металлу
лёгкость, которой у стали не бывает.
Она потрогала ножку.
Холодный металл. Прочный. Лёгкий.
— Мифрил, — сказала Крас за её спиной. Голос у неё был
профессионально ровным. Почти профессионально ровным. — Точнее, сплав стали и
мифрила. — Пауза. — Вы понимаете, что мифрил в природе встречается в самородках
размером с кулак и стоит как герцогский дворец?
Стефания посмотрела на стул.
Потом на Крас.
— Я не знала, — сказала она. — Я просто отпустила.
— Я понимаю, — сказала Крас. — Ваш дар определил оптимальный
состав для этой формы и этой функции. Стул должен быть прочным и лёгким. Значит
— сталь и мифрил. — Пауза. — Ваш дар умнее вас. Пока.
Стефания смотрела на стул.
«Умнее меня. Пока».
Это было странно и правильно одновременно. Именно так она
чувствовала металл до Грюнвальда: что-то в руках знало больше, чем голова.
Потом Грюнвальд учил голову догонять руки.
«Придут слова», — вспомнила она Дару.
— Удивительный дар, — сказала Крас, обходя стул, — у такой
малышки.
Пауза.
Стефания почувствовала знакомое.
Волна — короткая, горячая, очень привычная.
Она выдохнула.
— Я не малышка, — сказала она.
Ровно. Спокойно. Не крик, не шёпот — просто факт.
Кулак остался разжатым.
Никто не полетел.
— Хорошо, — сказала Крас.
В её голосе была уже не только профессиональная
нейтральность.
— Вы только что сделали две вещи одновременно, — сказала
она. — Удержали импульс и дали ему выйти словами. — Пауза. — Это первый
настоящий шаг к контролю. Не сдерживание — именно контроль.
Стефания смотрела на разжатый кулак.
— Вы специально сказали, — произнесла она.
— Да, — согласилась Крас без извинений. — Мне нужно было
посмотреть. — Она кивнула на стул. — На сегодня достаточно. Вы только что
выпустили накопленное — следующие несколько часов будет упадок сил. Лёгкая
усталость, возможно, будет кружиться голова. Не пугайтесь — это нормально после
первого осознанного выброса.
— Понятно.
— Магической практики — никакой до следующего занятия. —
Крас посмотрела на неё. — Вы поняли? Никакой. Даже небольшой.
— Да.
— Хорошо. — Крас кивнула на дверь. — Идите обедать. Первый
выброс берёт из тела тоже.
Стефания встала.
Посмотрела на стул последний раз.
Сталь и мифрил. Форма старого деревянного стула с
царапинами.
— Стул чей теперь? — спросила она.
Крас посмотрела на неё. Потом на стул. Потом снова на неё.
— Хороший вопрос, — сказала она. — Академии, полагаю. Вэнн
разберётся.
Стефания кивнула и пошла к двери.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала Крас.
Стефания остановилась.
— Вы сказали «я не малышка» без кулака, — сказала Крас. —
Запомните это ощущение. Оно вам понадобится.
* * *
После обеда голова слегка гудела.
Крас предупреждала. Это была не боль — просто лёгкая
тяжесть, как после долгой работы в душном помещении. Стефания выпила две кружки
воды, съела больше, чем обычно на обед, и решила, что работа у горна сейчас
будет лучше, чем отдых: руки знали, что делать, голове думать не требовалось.
Она вернулась во флигель.
Зашла в спальню, сменила платье на рабочее — штаны, старая
рубашка, сапоги. Всё привычное, правильное для кузницы. Завязала волосы в косу.
Вышла в мастерскую.
И остановилась.
У верстака стоял мужчина.
Не студент и не преподаватель — одежда серая, неприметная,
не форменная. Лет тридцать пять, может сорок, с лицом человека, который привык
быть незаметным и хорошо в этом практиковался.
В руках он держал малый молоток.
Тот самый — которым она делала амулет для Мирны Олдт.
Который она использовала для тонкой работы. Который лежал на верстаке на своём
месте, именно там, где ей нужен был с первого движения руки.
Он вертел его. Рассматривал.
Стефания смотрела на это.
Инструмент — это личное.
Она не была уверена, как именно это объяснить человеку,
который никогда не работал руками, — что инструмент, который ты держал тысячи
часов, перестаёт быть просто предметом. Что в рукояти остаётся форма твоей
ладони. Что молоток знает, как ты его держишь. Что чужие руки на нём — это не
просто «взял чужую вещь».
Это другое.
Мужчина поднял взгляд.
Посмотрел на неё с облегчением — именно так, как смотрит
человек, который куда-то бежал и нашёл место, где можно переждать. Потом его
взгляд прошёлся по ней — по рабочим штанам, по росту, по возрасту — и
облегчение стало уверенностью.
Он решил, что она не проблема.
— Хорошая кузница, — сказал он. — Я просто переждать, там
снаружи…
— Положи молоток, — сказала Стефания.
Голос был ровным.
Мужчина посмотрел на молоток в руке. Потом на неё.
— Да ладно, — сказал он с той интонацией, которой
разговаривают с кем-то заведомо неопасным, — девочка, я же просто смотрел…
— Положи молоток на верстак, — повторила она. — И уйди.
— Мне только переждать.
— Нет.
Он снова посмотрел на неё — на сто шестьдесят сантиметров
рабочей одежды и сложенных рук. Что-то в его оценке сказало ему, что она не
препятствие.
Что-то в его оценке ошиблось.
Он сделал шаг к двери — но не к выходу, а к ней, с тем
движением, которое означало «отойди, не мешай».
Стефания не отошла.
* * *
Когда через несколько минут в дверях флигеля появились двое
преподавателей и охранник академии — они прибежали на звук мужского крика, со
стороны библиотечного корпуса — картина была следующей.
Мужчина лежал на полу.
Связан — верёвка кузнечная, прочная, та, которой вяжут пучки
дров. Руки за спиной. Ноги связаны
отдельно. Узлы завязаны с методичностью человека, хорошо знающего, как надёжно
что-нибудь зафиксировать.
Левый глаз заплывал.
Стефания стояла рядом.
В руках — малый молоток. Тот самый.
Она держала его спокойно — как держат инструмент после
работы. Правильно. На своём месте.
На рабочей рубашке — ни пятнышка. Коса в порядке.
— Вор, — сказала она, когда преподаватели вошли. — Из
библиотечного корпуса прибежал, судя по тому, что говорил, пока я его вязала. В
его сумке должна быть пропажа.
Она посмотрела на левый глаз мужчины — тот смотрел на неё с
выражением человека, фундаментально пересмотревшего несколько убеждений о мире.
— Он упал, — добавила она.
— На что упал? — спросил охранник.
— На молоток, — сказала Стефания.
Пауза.
— На малый? — уточнил охранник, глядя на инструмент у неё в
руке.
— Да.
Охранник посмотрел на мужчину. Потом на молоток. Потом на
Стефанию.
— Понятно, — сказал он.
Мужчину забрали.
Стефания положила молоток на место — на верстак, именно
туда, где он лежал. Потёрла рукоятку тряпкой. Чужие руки оставляют след,
который хочется убрать.
Потом разожгла горн.
Клинок ждал. Нормализация была закончена вчера — сегодня
сварка и закалка. Это требовало холодной головы и полной концентрации.
Голова к вечеру стала холоднее.
* * *
Вечером они пришли все трое — снова без приглашения.
Дара уже знала про вора — академия была небольшой, и новости
распространялись быстрее, чем Стефания успевала возвращаться. Томас пришёл с
книгой. Эрик с записной книжкой.
Они сидели у горна, пока Стефания заканчивала закалку клинка
— последний этап, после которого металл становился тем, чем должен был стать.
— Расскажи про утро, — попросила Дара.
— Про занятие?
— Про стул.
Стефания смотрела на клинок в закалочной ванне. Металл
шипел, вода вокруг него чуть темнела — это было нормально.
— Я отпустила, — сказала она. — Как отпускают металл на
наковальню. Просто позволила.
— И вышел мифрил, — сказал Томас.
— Сплав, — поправила Стефания. — Дар выбрал оптимальный
состав. Я не выбирала.
— Это удивительно, — сказала Дара.
— Это немного пугает, — сказала Стефания честно. — Что
внутри есть что-то, что знает больше, чем я.
— Нет, — сказал Томас.
— Нет?
— Нет. — Он закрыл книгу. — Это просто значит, что у тебя
есть хороший инструмент, который ты ещё не научилась использовать полностью. —
Пауза. — Ты же так говоришь про начинающих кузнецов? Что они ещё не чувствуют
молот?
Стефания посмотрела на него.
«Не чувствую молот».
— Да, — сказала она медленно. — Именно так.
— Ну вот.
Стефания вынула клинок из ванны. Осмотрела.
Металл принял то, что должен был принять. Шов держал. Линии
были правильными.
Она положила клинок на верстак.
— Готово, — сказала она.
Дара посмотрела на клинок. На Стефанию. На горн.
— Ты знаешь, — сказала она тихо, — что сегодня ты сделала
очень много всего.
— Нормальный день, — сказала Стефания.
— Стефани. — Дара смотрела на неё серьёзно, что бывало не
часто. — Ты сказала «я не малышка» без кулака. Ты сделала стул из мифрила. Ты
поймала вора в собственной кузнице. — Пауза. — Это не нормальный день. Это
очень хороший день.
Стефания посмотрела на клинок.
На молоток, который стоял на своём месте.
На горн, который гудел тихо и ровно.
«Хороший день в кузнице», — вспомнила она Грюнвальда, — «это
когда ты сделал больше, чем планировал, и ничего не сломал».
Стул она переделала. Но он был для экспериментов.
— Да, — согласилась она. — Хороший день.
Она легла сегодня спать раньше обычного.
Сон пришёл сразу — как будто ждал.
Он был заработан честно.
Статья примерно 2012 года, поэтому сейчас всё это скорее относится к тому, как снять кошку камерой телефона, но всё равно её перенесу сюда, тут есть некоторые ценные мысли.
Каждый, у кого дома живет кошка, время от времени испытывает непреодолимое желание запечатлеть ее с помощью фотокамеры. Уж такие она умильные позы принимает! А зевает как – заглядение! Как она нахально дрыхнет на хозяйской кровати кверху пузом, или наоборот – уютно свернувшись калачиком. В общем, сюжетов масса. И как же жаль, что фотоаппарат не всегда бывает под рукой. А если он есть, и кадр снят вовремя, иногда бывает еще обиднее: или фото получилось нечетким, или в глазах – блики от вспышки размером больше, чем сами глаза. Или цветочный горшок, в котором так смешно уселась кошка, получился изумительно четким, а сама кошка – расплывчатой.
Кошки – народ подвижный, и «схватить» ее в движении, сделать кадр, о котором вы мечтаете, очень непросто. Профессиональная съемка кошек проводится с помощью специального осветительного оборудования, позволяющего сделать время открытия затвора фотоаппарата минимальным, а это значит, что момент, запечатленный на фото, будет очень кратким, и кошка не успеет за этот момент сильно пошевелиться и смазать кадр. Но и студийные кадры часто бывают смазанными, особенно если кошка не сидит спокойно, а играет и вертится. Что же говорить о любительской съемке дома на обычный среднестатистический фотоаппарат? В этой статье я дам несколько советов как лучше сфотографировать кошку с помощью недорого фотоаппарата.
На самом деле, дело не только и не столько в фотоаппарате. Не зная теории фотосъемки, сделать хороший кадр одинаково сложно и «мыльницей», и профессиональным фотоаппаратом. Скорее всего у человека, впервые взявшего в руки профи-камеру, снимки получатся даже хуже, чем с «мыльницы». В этой статье я простыми словами расскажу, как с помощью самого обычного фотоаппарата сделать если не шедевры, то вполне добротные снимки, которые не стыдно показать родственникам, друзьям и коллегам.
Во-первых, если в вашем фотоаппарате есть такая возможность, отключите вспышку. Встроенная вспышка делает изображение плоским, слишком пересвечивает ту часть снимаемого, которая находится ближе к объективу, а более далекую оставляет темной. Фото со вспышкой выглядят неестественно и некрасиво. Пожалуй, естественным они покажутся только шахтеру: он привык к такому освещению (один фонарь, луч которого светит от уровня лба).
Отключив вспышку, вы сталкиваетесь с проблемой длинных выдержек: чтобы сделать кадр без вспышки, фотоаппарату нужно более длительное время открытия затвора. Если снимать без вспышки при слабом освещении, предметы на фото со стопроцентной вероятностью получатся размазанными: во время, когда затвор открыт, ваши руки шевелятся, и изображение смазывается. Использование штатива может решить эту проблему, но только не в случае с кошками – кошка за это время может несколько раз облизнуться и убежать, показав вам язык.
Используйте естественное дневное освещение! Понятно, что в некоторые моменты не приходится выбирать освещение, и тогда приходится снимать и фотоаппаратом со вспышкой, и даже телефоном. В таких случаях лучше, если фото будет вообще, хотя бы и плохого качества, чем его не будет вовсе. Например, это фото Сосиски, прилегшей отдохнуть в раковине: если бы не оказавшийся в руке телефон, она бы просто убежала.
Если же вы просто хотите поснимать своего любимца, а не запечатлеть какой-то экстренный сюжет, выбирайте освещение, которое будет оптимальным для качества кадров – естественное.
Я фотографирую своих кошек на остекленной лоджии, где днем обычно достаточно света, а в солнечные дни даже слишком много. Да и кошечки любят погреться на солнце, так что оттачивать мастерство можно сколько влезет – главное, чтобы они не уснули.
Нужно следить, чтобы свет из окна падал кошке на мордочку, иначе самые существенные детали снимка окажутся в тени, как на фото ниже.
То есть снимать ее нужно либо лицом к окну, либо, если она сидит на подоконнике, – немного сбоку. Также можно использовать имитацию отражателя – например, подсветить мордочку кошке листочком фольги от шоколадки или даже просто большим белым листом бумаги (зеркало здесь будет, пожалуй, чересчур ярким), расположенным против света.
В солнечные дни, особенно если окна выходят на юг, можно найти удачные места для съемки и в комнате. Кошки обожают валяться в солнечных пятнах на полу. Там-то мы их и подстережем!
Одна из моих любимых фотографий Фани (под названием «Фанюша – солнечные уши») была сделана как раз в таком солнечном пятне на ковре. Именно освещение сзади (так называемое контровое освещение) дало эффект «солнечных ушей», а для того, чтобы подсветить мордочку, был использован отражатель.
Нужно немало времени, чтобы научиться пользоваться естественным светом, но зато постепенно вы увидите, как ваши фото раз от раза становятся все лучше и лучше.
А что же делать, если солнца на улице нет, да и вообще на дворе поздний вечер, а поснимать хочется? Да еще и без вспышки? Во многих фотоаппаратах, даже самых простых, есть возможность поднять чувствительность матрицы (ISO). Чем слабее освещение, тем больше должна быть чувствительность. При этом выдержки значительно сокращаются, и появляется возможность снимать без «шевеленки». Но зато фото значительно теряют в качестве – появляются «шумы» – точки разных цветов, заполняющие всю поверхность фотографии, при самых больших чувствительностях – очень плотно. Существуют специальные фильтры для удаления шума при обработке фотографий, но даже они не способны сделать это без потери качества. Поэтому нужно попробовать несколько разных ISO при конкретном освещении. Если чувствительности достаточно, чтобы получались резкие снимки, не прибавляйте больше – от этого снимок станет более «шумным».
Если ваш фотоаппарат обладает «зумом», то есть позволяет менять фокусное расстояние, «приближать» объекты, то, снимая в условиях плохого освещения, старайтесь им не пользоваться: увеличится «шевеленка», и резкость снимка заметно упадет. Лучше подойдите к кошке поближе.
Ну, и лишь если даже при максимальной чувствительности, не дающей слишком сильных шумов, снимки все равно получаются нерезкими, используйте вспышку. Старайтесь не снимать со вспышкой слишком близко к кошке – во-первых, ей будет не очень приятно, а во-вторых, чем ближе к снимаемому объекту вспышка, тем менее естественным получится снимок.
Наводитесь на саму кошку, а не на стол, на котором она сидит, и не на вазу с цветами рядом с ней. В идеальном снимке резкость должна быть на глазах животного.
Это еще одна из важнейших настроек, необходимых для получения естественных снимков. Свет бывает разным: нейтральным дневным, теплым солнечным и холодным люминесцентным. Белый предмет под каждым из этих источников света будет иметь разный оттенок. Когда мы перемещаемся из одних условий освещения в другие, наш глаз делает «автоматическую» поправку, и белые предметы кажутся нам белыми. Фотоаппарат такой поправки не делает, поэтому фото, снятые без коррекции баланса белого, получаются неправильного оттенка – слишком синими или слишком желтыми. Если баланс белого установлен в автоматическом режиме, то температура освещения учитывается, но в этом случае, как и при любом использовании автоматики, вероятны ошибки. Практически в любой камере (кроме, разве что, встроенных в телефон) существует возможность коррекции баланса белого (white balance). Выберите настройку, наиболее близкую к условиям освещения, в которых вы находитесь. Например, при электрическом освещении выберите настройку, соответствующую этому типу освещения (пиктограмма с лампочкой). На худой конец, используйте автоматический режим (хотя в этом случае вероятны ошибки, это лучше, чем, например, снимать при свете ламп накаливания с настройками солнечного – фотографии при этом получатся с сильным желто-коричневым оттенком, который практически невозможно убрать при постобработке).
Не снимайте кошку на фоне нагромождения вещей, особенно с резкими контрастными переходами – кошка на таком фоне просто потеряется! Подойдет светлый подоконник, однотонное кресло или диван, стоящие напротив окна и хорошо освещенные. Рядом могут быть один-два предмета, но они должны подчеркивать красоту кошки, а не заставлять вас смущаться, когда вы показываете снимок друзьям, и говорить «ой, этот грязный носок случайно попал в кадр». Это может быть, например, ваза с цветами, красивый сувенир, корзинка или клубок.
Она также должна быть сбалансирована. Фото, на котором запечатлен целый диван, а в углу него скромно спит, свернувшись клубком, крохотный котенок, может быть интересно только тем, кто хочет оценить размер котенка. В противном случае это может выглядеть попыткой похвастать диваном, а не показать умильность крошечного существа. Гораздо лучше будет снять только часть дивана с лежащим котенком, но, увеличивая размер объекта в кадре, важно знать меру: фотографии, на которых у кошки краем кадра срезаны хвост, уши или лапы, смотрятся хорошо только в том случае, если это была художественная задумка автора.
Фантазируйте, замечайте, где и при каком освещении ваша кошка получается лучше, а главное – не переставайте практиковаться, и ваши снимки станут интересными, яркими – такими, что зритель не удержится и ахнет: ай да кошка, как хороша!
Медальон для Мирны Олдт она начала в пять утра.
Не потому что снова не спала — на этот раз она легла в разумное время и проснулась сама, без горна физрука Кестера, за добрых полтора часа до общей зарядки. Просто работа ждала, и откладывать её не было смысла.
Эскиз она набросала ещё вчера вечером — быстро, в несколько линий, но достаточно точно, чтобы видеть результат до того, как он появится в металле. Это было одним из первых навыков, которым учил Грюнвальд: видеть готовую вещь раньше, чем начинаешь её делать. Не примерно, не «как получится» — точно. Металл чувствует неуверенность. Металл работает так, как ты о нём думаешь.
Амулет для Мирны Олдт должен был быть другим.
Совсем другим, не как медальон с буквой «С».
Стефани смотрела на эскиз и думала о руках преподавательницы — округлых, тёплых, привыкших перебирать травы, — и о том, что такие руки держат вещи иначе, чем кузнечные. Мягче. Бережнее. Вещь для таких рук должна быть лёгкой, с хорошим балансом, с поверхностью, которая приятна на ощупь, а не только красива на вид.
И с травами.
Это было главным.
Стефани выбрала три растения — чертополох, пустырник и зверобой. Первые два она знала по виду, третий — по запаху, потому что мама иногда заваривала зверобой при простуде и запах был характерный, немного горьковатый, немного смоляной. Все трое красиво ложились в металл: чертополох — геометрия острых листьев, хорошо читается в тонкой чеканке; пустырник — мелкие круглые цветы, требуют терпения, но результат стоит; зверобой — тонкие стебли с маленькими звёздчатыми соцветиями, это уже было настоящей ювелирной работой, почти на грани возможного для обычного инструмента.
Стефани взяла малый молоток.
Горн уже горел — она разожгла его первым делом, прежде чем даже подошла к верстаку. Горн должен гореть раньше, чем начинается работа: металл капризничает, если его нагревают второпях.
Для амулета она взяла серебристую сталь — не настоящее серебро, просто сталь с высоким содержанием никеля, которая при полировке давала почти серебряный отблеск. Красиво. И прочнее, чем серебро, которое мягкое и царапается.
Работа была тонкой.
Не той работой, где молот говорит громко и металл слушается через силу. Тихой работой — когда слышно, как инструмент касается поверхности, когда каждый удар не сильнее, чем нужно, и линия либо получается с первого раза, либо не получается вовсе.
Стефани работала и не думала ни о чём постороннем.
Это было лучшее в ремесле — что оно не оставляло места для посторонних мыслей. Не было ни вчерашнего утра, ни Мирны Олдт на ректоре, ни шапки с ушками, ни стыда, который она методично обрабатывала весь вечер. Было только — вот линия, вот угол, вот лист чертополоха, который нужно выбить чуть глубже у основания, чтобы он казался объёмным.
Чертополох вышел хорошо.
Пустырник потребовал трёх попыток на первый цветок — мелкие лепестки не прощают спешки — но потом пошёл ровно.
Зверобой она оставила напоследок, когда рука уже вошла в ритм и пальцы знали, как держать инструмент для такой тонкости.
Стебли получились живыми.
Она не знала, как иначе объяснить — просто иногда металл решает стать живым, и ты это чувствуешь в момент удара, когда линия идёт чуть иначе, чем ты задумал, но правильнее. Грюнвальд называл это «металл договорился с инструментом». Стефани не знала, правда это или красивые слова, но результат был именно таким — стебли зверобоя на амулете слегка изгибались, как настоящие, под несуществующим ветром.
Она отполировала поверхность.
Добавила петлю для цепочки — тонкую, аккуратную.
Положила амулет на верстак и посмотрела на него.
Это была хорошая работа.
Не потому что она сама так решила — просто она умела видеть разницу между «сделано» и «сделано хорошо». Это был один из немногих навыков, которые не требовали посторонней оценки: либо ты видишь линию правильной, либо нет.
Линии были правильными.
«Девятнадцатый», — подумала она. — «И первый не для себя».
* * *
В дверь постучали.
Стефани не сразу подняла голову — она заканчивала полировку, и последние движения требовали внимания не меньше, чем первые удары. Потом всё-таки подняла.
В дверях стоял физрук Кестер.
Горн висел на шее. В руках — записная книжка, в которой он, судя по всему, отмечал явку. Лицо у него было то, с которым приходят говорить о прогуле.
Он посмотрел на вспотевшую от работы Стефани.
Потом — на верстак с инструментами. На горн. На малый молоток, который она держала. На амулет, лежащий на полировочной ткани.
Потом снова на Стефани.
Хмыкнул и сделал пометку в записной книжке — Стефани не видела какую — и ушёл, не сказав ни слова.
Стефани проводила его взглядом.
«Интересно», — подумала она.
Потом пожала плечами и вернулась к полировке.
* * *
На занятия она пришла в платье.
Это было, строго говоря, не запланировано — просто утром, после кузницы, она пошла помыться и переодеться и взяла платье, потому что оно висело ближе всего и потому что после тонкой работы с металлом хотелось чего-то другого на ощупь. Лёгкого. Тёмно-синего, с узкими манжетами и высоким воротником — не парадного, просто хорошего, сшитого на заказ у той же портнихи, что и всё, что носила Леонора Лютенберг, потому что Леонора считала, что вещи должны быть сделаны правильно или не сделаны вовсе.
Стефани думала об этом принципе применительно к металлу — правильно или никак — и не замечала, как выглядит со стороны.
Дара заметила.
— Ты... — сказала Дара, когда они встретились у входа в учебный корпус. — Ты в платье.
— Да.
— У тебя не до конца высохли волоы. Ты работала в кузнице?
— Да, делала одну безделицу.
— Стефани. — Дара взяла её за руку и повернула к свету. — Посмотри на себя. Ты понимаешь, что происходит?
Стефани посмотрела на себя. Тёмно-синее платье. Манжеты застёгнуты. Волосы убраны — не в косу, как обычно для кузницы, а в низкий узел, потому что коса была бы слишком простой для платья.
— Я выгляжу нормально, — сказала она.
— Ты выглядишь как герцогиня, — сказала Дара. — А не девушка, которая только что закончила махать молотом в кузнице и вышла на прогулку.
— Ты мне льстишь! — Смутилась Стефани.
— Это правда, — сказала Дара. — Всё именно так, как я сказала.
Тут к ним подошёл Томас, посмотрел, кивнул.
— Хороший баланс, — сказал он. — Строгость и детали. Это элегантно.
— Это случайно, — сказала Стефани, еще сильнее покраснев.
— Нет, — сказал Томас. — Случайность в выборе вещей — это привитый вкус. А вкус прививают годами.
Эрик не сказал ничего — просто посмотрел и начал что-то писать в записной книжке, которую он таскал везде, и подняв большой палец, пошёл дальше. Стефани решила не спрашивать, что именно он записал.
На математике Вейс не заметил — или не подал виду, в отличии от однокурсников, которые хвалили ее вид, вызывая смущение и неловкость.
На основах магии сосед по парте, незнакомый первокурсник, который случайно сел рядом и явно пожалел об этом в начале занятия, к середине занятия смотрел в её сторону с видом человека, который пытается сформулировать вопрос и не находит подходящего предлога.
На физике Мирр заметил — бросил взгляд, задержал его на секунду дольше, чем обычно, и вернулся к доске с тем же удовлетворённым видом точного человека, который отметил деталь и внёс её в общую картину.
Стефани всё это замечала краем внимания.
Большей частью она думала о зверобое — о том, правильно ли она выбила стебли, правильно ли лёг последний лепесток пустырника, и не слишком ли глубокая чеканка на крайнем листе чертополоха.
После физики она пошла к корпусу травоведения.
* * *
Мирна Олдт была в своём кабинете — небольшом, тёплом, пахнущем так, что запах был почти видимым: сухие травы, немного воска, немного чего-то терпкого и смолистого, что Стефани не смогла идентифицировать, но запомнила. На полках стояли пучки трав в скляночках— аккуратные, подписанные, с датами сбора. На столе — несколько открытых книг и кружка с чаем.
Сама Мирна Олдт сидела за столом и что-то писала.
Подняла взгляд, когда Стефани вошла, постучав.
Пауза.
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказала она.
— Да, — сказала Стефани. — Я пришла... — Она достала амулет. — Тогда утром я сказала «прошу прощения», но это было в пять утра перед ректором, и это было явно недостаточно. — Пауза. — Я сделала это. В качестве нормального извинения.
Она положила амулет на стол перед Мирной Олдт.
Преподавательница посмотрела на него.
Взяла — осторожно, как берут что-то хрупкое, хотя сталь была прочной и ничего хрупкого в ней не было. Просто некоторые вещи заслуживают осторожности независимо от прочности.
Повернула к свету.
Молчала.
Стефани ждала. Она умела ждать — кузница учит ждать правильно, не тревожно, а терпеливо, как ждёт металл нужной температуры.
— Это... — начала Мирна Олдт.
— Чертополох, пустырник и зверобой, — сказала Стефани. — Я выбрала по тому, как они выглядят в металле. Если хотите другие растения — могу переделать.
— Нет, — сказала Мирна Олдт быстро. — Нет, не нужно переделывать.
Она встала.
Стефани не ожидала этого — не ожидала, что девяносто восемь килограммов тепла и уюта поднимутся из-за стола и обнимут её с той совершенно искренней теплотой, которая бывает только у людей, привыкших обнимать без предупреждения и без стеснения.
Объятие было крепким.
Стефани секунду не знала, что делать с руками, потом решила проблему практически — просто обняла в ответ. Мирна Олдт пахла лавандой и зверобоем и ещё чем-то тёплым, что Стефани не могла назвать, но что напоминало кухню дома Фламберг-Лютенбергов в воскресное утро.
— Такие мастерицы, — сказала Мирна Олдт в её макушку, — редко появляются в академии. Редко и ненадолго, потому что их быстро переманивают в столицу. — Она отстранилась и посмотрела на Стефани с видом человека, принявшего решение. — Я сейчас налью чай. Садитесь.
Это был не вопрос.
Стефани села.
* * *
Чай у Мирны Олдт был другим.
Не плохим — просто другим, чем дома. Дома мама заваривала воду точно, как положено для каждого вида — температура, время, пропорции. Мирна Олдт заваривала иначе: по запаху, по цвету, по тому, как трава себя вела в горячей воде.
— Вот смотри, — сказала она, подвигая к Стефани кружку, — зверобой не любит кипяток. Он горчит. Ему нужна вода семидесяти градусов, не выше. Как определить без термометра? По пару — когда пар идёт лениво, почти неохотно, вот тогда.
Стефани смотрела на пар над своей кружкой.
«Ленивый пар», — подумала она. — «Как металл при тёмно-красном калении — не горит, но работает».
— Я хотела спросить, — сказала Стефани, набравшись смелости. — Вы знаете про травы в металлургии?
Мирна Олдт посмотрела на неё.
— В закалочных растворах, — уточнила Стефани. — Я слышала про ольховую кору, но не знаю точно, что она даёт, и не знаю, что ещё используется.
Это было как открыть правильную дверь в правильной библиотеке.
Мирна Олдт поставила свою кружку, придвинулась к столу и начала говорить.
Она говорила про ольховую кору — что дубильные вещества в ней слегка взаимодействуют с железом, создавая тонкую тёмную плёнку. Не настоящая защита — но старые мастера говорили, что металл после такой закалки ржавеет медленнее. Про кору дуба — то же самое, только грубее, больше для инструментов, чем для клинков. Можжевеловый уголь считался «живым» — плотным, смолистым, дающим хороший углерод для цементации.
Потом про крапиву — настой крапивы иногда давал стали лёгкий зеленоватый оттенок; считалось, что такая поверхность меньше боится сырости. Про полынь говорили, что она «успокаивает металл» при закалке. Мирна не была уверена, влияет ли она на твёрдость — но поверхность после неё получалась чистой и плотной.
Стефани записывала.
Быстро, угловатым почерком, сокращая там, где понимала с полуслова, разворачивая там, где нужно было зафиксировать точно.
— А горение трав в горне? — спросила она. — Если добавить в уголь?
Мирна Олдт посмотрела на неё с видом человека, которому задали именно тот вопрос, который она ждала.
— Это уже сложнее, — сказала она. — И интереснее. Садись поудобнее.
Стефани пересела поудобнее.
За окном кабинета шёл мелкий дождь — тот осенний дождь, который не торопится, просто идёт, потому что так положено. На полках тихо пахли травы. Кружка с зверобоем остывала правильно, медленно.
Мирна Олдт говорила.
Стефани записывала и думала, что это, пожалуй, лучший урок из всех, что она получила в академии за две недели. Не потому что официальный — как раз потому что нет. Потому что это был разговор двух людей, которые знают своё дело, и дела их неожиданно оказались соседями.
Она заполнила четыре страницы блокнота.
Потом спохватилась — посмотрела на окно, на угол падения дождя, прикинула время.
— Мне нужно на обед, — сказала она. — До фехтования час.
— Иди, — сказала Мирна Олдт. — И приходи ещё. У меня есть книга по использованию растительных компонентов в стариной металлургии — старая, не очень точная, но интересная. Дам почитать.
Стефани встала.
— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись и поклонившись.
— Это я тебя благодарю, — сказала Мирна Олдт и тронула амулет на столе. — За работу.
* * *
В столовой уже сидели все трое.
Дара — с тарелкой, которая была слишком полной для одного человека, но Дара ела с той же искренней энергией, с которой делала всё остальное. Стефани решила, что это как то связано с её даром. Томас — с книгой рядом с тарелкой, открытой на нужной странице, хотя во время еды не читал, просто держал под рукой. Эрик — с кружкой горячего чая и видом человека, которому еда менее интересна, чем то, что происходит за окном. Скорее всего так оно и было.
Стефани села, поставив поднос с едой, на котором еды было не меньше, чем у Дары.
— Как травовед? — немедленно спросила Дара, смакуя салатик.
— Хорошо, — сказала Стефани, искренне и тепло улыбнувшись, заставив Эрика поперхнуться чаем. — Она знает про ольху в закалочных растворах.
— Это замечательно, — сказала Дара тоном «я не знаю, что это, но рада за тебя».
— Полынь немного меняет смачивание поверхности при закалке, — добавила Стефани. — В критической зоне охлаждение идёт чуть иначе.
— Это, — сказал Томас, — на самом деле интересно с точки зрения химии.
— Да. Мирр будет доволен, когда я принесу это на физику.
Дара смотрела на них обоих.
— Вы оба, — сказала она, — одинаково смотрите на мир. Всё либо физика, либо химия, либо как это работает.
— А как иначе? — спросила Стефани.
— Ну... — Дара помахала вилкой. — Я смотрю на магию и думаю: красиво. Ты смотришь на магию и думаешь: как?
— «Как» — это тоже красиво, — сказала Стефани.
— Ты ещё не начала практику? — спросил Эрик, оторвавшись от окна.
— Нет. — Стефани закрыла блокнот. — Вэнн говорит, что сначала нужна теоретическая база. — Пауза. — Я понимаю почему. Но это... — Она остановилась.
— Сложно, — сказал Томас.
— Да, — согласилась она. — Все знают, что умеют. Ты — ментальный маг, Эрик — воздух, Дара — свет. Вы уже умеете немного контролировать свою силу. А я... — Она посмотрела на правую руку. — Я не знаю, что у меня происходит, когда происходит. Я узнаю постфактум, когда кто-то уже летит.
Дара положила вилку.
— Ты помнишь, что ты сказала на уроке физики? — спросила она.
— Про молот?
— Про молот. «Я это делала. Слов не знала». — Дара пожала плечами. — Ты делаешь зачарование. Слов пока не знаешь. Придут слова.
Стефани посмотрела на неё.
«Придут слова», — повторила она мысленно.
Это было, пожалуй, самым точным из всего, что Дара говорила за всё время. А Дара говорила много.
— Ладно, — сказала Стефани. — Сейчас — фехтование.
— Удачи, — сказал Томас. — Крайт интересный преподаватель.
— Он на прошлом занятии сказал, что поставит сегодня против меня Касселя, — сказала Стефани.
Пауза за столом.
— Удачи, — повторил Томас.
* * *
Зал для фехтования пах деревом и кожей — кожаными ручками учебных клинков, кожаными перчатками, тем особым запахом, который бывает в помещениях, где регулярно работают телом. Не неприятный запах — рабочий.
Крайт стоял у стойки с клинками.
Первокурсники выстроились.
— Сегодня — спарринги, — сказал он. — Попарно. Цель не победить. Цель — применить то, что разбирали на прошлых занятиях. Стойка, хват, шаг, выпады. — Он прошёлся взглядом вдоль ряда. — Пары я назначил еще в прошлый раз, но повторю их, что бы никто не ошибся.
Он диктовал пары методично, с видом человека, который видит что-то в каждом из студентов и составляет комбинации не случайно.
— Лютенберг-Фламберг. Кассель.
Стефани выдохнула, внутреннее она надеялась, что учитель передумает.
Дориан Кассель не показал своих эмоций, только слегка кивнул. Взял клинок. Встал напротив.
Они смотрели друг на друга.
Между ними было двадцать сантиметров разницы в росте, несколько килограммов разницы в весе и один инцидент в главном зале на второй день, который ни один из них не упоминал вслух, но который висел в воздухе вполне ощутимо.
— Начали, — сказал Крайт.
Кассель двигался хорошо.
Это Стефани отметила честно, без обид — он двигался хорошо, с тем лёгким ритмом, который бывает у людей, начавших фехтование рано, в детстве. Не показная элегантность, а именно рабочая лёгкость: клинок в нужном месте в нужный момент, шаг поставлен, запястье работает правильно.
Она держалась.
Уходила, принимала удар на гарду, отвечала там, где видела возможность. Но возможностей было мало — он лучше знал оружие, это было просто фактом, и злиться на факт было бессмысленно.
«Смотри», — сказала она себе. — «Просто смотри».
Это был кузнечный принцип: прежде чем бить, смотри. Металл всегда говорит тебе, что с ним не так — если смотреть правильно. Неравномерный цвет при нагреве, лёгкая асимметрия поверхности, звук под молотком, который чуть не такой, каким должен быть.
Она смотрела на клинок Касселя.
Он был учебным — тупым, с гардой, стандартным. Как все остальные на стойке. Но не совсем как все остальные.
Там, чуть выше середины клинка, на правой плоскости — едва заметное уплотнение. Она бы не увидела, если бы не смотрела именно так, как смотрят на металл: не на поверхность, а через поверхность.
Небольшое утолщение. Неравномерность структуры. Брак при отливке или при заточке — неважно. Важно то, что в этом месте металл держал нагрузку иначе, чем должен. Чуть хуже. Чуть менее надёжно.
«Вот и ты», — подумала Стефани, зачем-то облизнув верхнюю губу.
Она дала Касселю сделать ещё один выпад — ушла, отступила на полшага, как будто теряла позицию. Он двинулся вперёд, клинок пошёл в сторону её правого плеча — стандартная атака, хорошая, правильная.
Она не уходила от неё.
Она приняла на свой клинок — жёстко, не мягко, не перенаправляя, а именно жёстко, с вложением, с поворотом корпуса, с тем самым весом через переднюю ногу, который Крайт называл «неправильным хватом, но хорошим вложением».
Удар пришёлся точно в точку брака, не выше, не ниже, благодаря навыку кузнеца.
Звук был не тот, которого ждёшь от учебных клинков при столкновении.
Металл лопнул.
Чисто, по линии брака — именно там, где должен был, если смотреть правильно и ударить правильно.
Верхняя часть клинка Касселя описала дугу — небольшую, аккуратную — и упала плашмя точно на носок его ботинка.
Тишина.
Кассель смотрел на обломок клинка у своего носка. Потом на оставшуюся в его руке рукоять с куском металла. Потом на Стефани.
Стефани стояла с целым клинком и выражением человека, который сделал то, что сделал, и теперь обрабатывает последствия, того, что получилось.
— Лютенберг-Фламберг, — сказал Крайт.
Голос у него был особенный — тот голос, который бывает, когда человек одновременно сердится и не сердится, и сам не может определить, чего больше.
— Да? — сказала Стефани.
— Это учебное оружие.
— Да.
— В нём был дефект?
— Да.
— Вы его увидели.
— Да.
Крайт смотрел на неё секунду. Потом перевёл взгляд на сломанный клинок. Потом обратно.
— Хват у вас кузнечный, — сказал он. — Ноги поставлены неправильно. Техники атаки — никакой. — Пауза. — Но увидеть дефект в чужом оружии и использовать его — это не техника. Это наблюдательность. — Ещё пауза. — Это важнее техники. Технику можно выучить. А видеть недостатки врага или его экипировки — это мастерство.
— Мне поставят в счёт клинок? — спросила Стефани.
— Нет, — сказал Крайт. — Оружие с дефектом не должно быть в обороте. Он мог сломаться в более опасной ситуации и мы бы получили раненого студента, в лучшем случае. — Он подобрал обломок. — Это моя ошибка. Я не перепроверил оружие перед занятием.
Он сказал это совершенно ровно, без раздражения — с тем спокойствием человека, который умеет признавать ошибки, потому что ошибки исправляются, а не замалчиваются.
Кассель всё это время молчал.
Стефани посмотрела на него.
У него было лицо человека, который переживает несколько вещей одновременно и не даёт ни одной из них выйти наружу. Хорошая дисциплина.
— Поединок продолжать? — спросила она.
— Нет, — сказал Крайт. — Сегодня достаточно. Следующая пара.
* * *
После фехтования они шли обратно все четверо.
Дара держала Стефани за руку и шла чуть быстрее необходимого — у неё было много энергии, которая требовала движения.
— Ты сломала его клинок одним ударом! — восторженно сказала она.
— Клинок был с дефектом.
— Ты сломала клинок Касселя.
— Дефектный клинок Касселя.
— Это одно и то же с точки зрения результата, — заметил Томас.
— С точки зрения металлургии — не одно и то же, — сказала Стефани.
— Он смотрел на тебя, — сказала Дара. — После того как клинок упал. Он так смотрел.
— Как?
Дара подумала.
— Как человек, который пересматривает классификацию, — сказала она.
Томас кивнул.
— Точно, — сказал он.
Стефани подумала об этом.
«Пересматривает классификацию», — повторила она мысленно. — «Это, наверное, хорошо. Или плохо. Непонятно».
— Эрик, — позвала она. — Ты записал?
— Разумеется, — сказал Эрик.
— И что ты записал?
— Что дефект в металле виден, если знать, как смотреть. — Пауза. — И что это, вероятно, связано с твоим зачарованием. Ты видишь структуру материала иначе, чем обычный человек.
Стефани остановилась.
Остальные тоже остановились.
— Ты думаешь, я вижу дефекты потому что зачарователь?
— Я думаю, что это очень вероятно, — сказал Эрик. — Зачарование работает через понимание свойств материала. Понимание может работать на уровне восприятия. — Пауза. — Это интересная граница твоего таланта.
— Эрик, ты опять... — начала с легким возмущением Дара.
— Ты увидел то, о чем я никогда не задумывалась, — опередила её Стефани. — И ты, вероятно, прав.
Дара посмотрела на Стефани.
— Ты думаешь, ты видишь металл иначе?
Стефани подумала о клинке Касселя. О том, как она увидела утолщение — не просто заметила, а именно увидела, как видят что-то, что не должно быть там, где оно есть.
— Я всегда думала, что это просто опыт, — сказала она медленно. — Что мастер Грюнвальд просто научил меня смотреть правильно. — Пауза. — Может, и он тоже. Но, возможно, не только он.
* * *
Вечером они пришли в кузницу сами.
Не по приглашению — просто пришли, все трое, когда Стефани уже разжигала горн. Дара постучала в дверь и спросила «Можно?» тоном, который означал «А мы уже здесь». Томас вошёл и сразу нашёл место у стены — там, где можно было сидеть и наблюдать, не мешая. Эрик встал у двери с записной книжкой.
Стефани посмотрела на них.
— Вы пришли смотреть?
— Ты после ужина сказала, что будешь чинить клинок, — сказала Дара.
— Крайт отдал мне обломки, сказал, что все равно на выброс, — сказала Стефани. — Да, буду. — Пауза. — Но это долго и неинтересно.
— Интересно, — сказал Томас.
— Неинтересно для тех, кто не понимает.
— А ты объясняй, — просто сказал Томас. — Тогда будет интересно.
Стефани посмотрела на него.
Потом на горн, который уже начинал разгораться.
— Ладно, — сказала она.
Она взяла оба обломка клинка и положила на верстак рядом. Жест был привычным — как раскладывают инструменты перед работой, каждый на своё место.
— Смотрите на линию разлома, — сказала она. — Вот здесь. — Она показала пальцем. — Видите, как она идёт?
Они смотрели.
— Ровно, — сказал Томас.
— Почти ровно, — поправила Стефани. — Видите, где она чуть уходит в сторону? Вот здесь. Это значит, что в этом месте структура была неоднородной ещё до того, как клинок треснул. Металл рос вокруг пузырька или включения при отливке заготовки. — Она взяла обломок. — Если бы я пыталась просто сварить эти два куска, шов бы держал до первой серьёзной нагрузки. Потому что проблема не в шве — проблема вот здесь. — Она провела пальцем по линии чуть в стороне от разлома.
— Ты видишь это? — спросил Эрик.
— Да. — Стефани положила обломок. — Сейчас я вырежу этот участок. Оба куска станут немного короче, зато шов будет на чистом металле. Потом — сварка. Потом — проковка шва, выравнивание, нормализация. Потом — закалка.
— Это долго, — сказала Дара.
— Да. Но быстрее, чем отливать новый клинок.
— Ты будешь всё это делать сейчас?
— Только до сварки. Закалку завтра — она требует холодной головы и полной концентрации.
Стефани взяла зубило.
— Не отходите от стены, — сказала она. — Когда работает зубило, летит окалина.
Они отошли к стене.
Горн разгорелся. Жар волной пошёл по мастерской — не неприятный, привычный Стефани и очевидно новый для всех троих: Дара слегка подалась назад, Томас сделал шаг в сторону, Эрик немедленно записал что-то.
Стефани положила первый обломок в горн.
— Сейчас я его нагрею до нужной температуры, — сказала она, не оборачиваясь. — Какой — определяю по цвету. Тёмно-красный — ещё не готово. Вишнёвый — скоро. Ярко-оранжевый — работаем.
— Ты определяешь температуру по цвету? — спросил Томас.
— Да.
— Всегда?
— Есть инструменты для измерения, — сказала Стефани. — Но опытный кузнец знает по цвету точнее, чем большинство инструментов. Металл не врёт.
— В отличие от людей, — сказала, задумавшись, Дара.
— В отличие от людей, — согласилась Стефани.
Она смотрела на горн.
Металл начинал светиться — сначала еле заметно, потом ярче. Тёмно-красный. Вишнёвый, как и говорила. Ещё немного.
— Когда металл нагревается, — сказала она, — кристаллическая решётка меняется. На занятии по физике Мирр объяснял про состояния вещества — твёрдое, жидкое, газообразное. Но у металлов есть промежуточные состояния. Когда сталь при ковке горячая, она не мягкая — она пластичная. Это разница. Мягкое течёт. Пластичное держит форму, но соглашается с инструментом.
— Соглашается, — повторила Дара.
— Да. — Стефани взяла щипцы. — Металл всегда или сопротивляется, или соглашается. Задача кузнеца — понять, когда и что, и работать с этим, а не против.
Она вынула первый обломок из горна.
Ярко-оранжевый — правильно.
Положила на малую наковальню. Взяла зубило.
— Смотрите на шов, — сказала она. — Я уберу вот этот участок с дефектом.
Удар был коротким, точным. Окалина брызнула в стороны — Дара слегка вскрикнула, Томас не двинулся, Эрик написал что-то.
Металл лёг как надо.
— Хорошо, — сказала Стефани сама себе.
— Это больно? — спросила Дара.
Стефани подняла взгляд.
— Металлу?
— Да.
Пауза.
— Не знаю, — сказала Стефани честно. — Иногда кажется, что да. — Она положила обломок обратно в горн — медленно дойти до рабочей температуры для следующего этапа. — Но если больно, это нужная боль. Как когда мышца болит после правильной нагрузки.
— Философия кузнеца, — сказал Томас.
— Философия металла, — поправила Стефани, обработав второй обломок и вернув его в горн. — Я просто слушаю.
Дара посмотрела на горн. На обломки клинка. На Стефани, которая стояла у наковальни с тем выражением сосредоточенного спокойствия, которое бывает у людей на своём месте.
— Ты знаешь, — сказала Дара тихо, — что это красиво? То, что ты делаешь.
Стефани посмотрела на неё.
— Это ремонт сломанного клинка.
— Нет, — сказала Дара. — Это ты. Ты красиво делаешь.
Стефани открыла рот. Закрыла. «Я не умею принимать комплименты», — поняла она. — «Надо учиться. Это тоже навык».
— Спасибо, — сказала она.
Это вышло немного неловко. Но честно.
Горн гудел. Металл доходил до рабочего состояния. За окном академия жила своей вечерней жизнью — где-то смеялись, где-то шли по коридору с быстрыми шагами, в библиотечном корпусе, как всегда, горел свет.
Они сидели и стояли в кузнице — четверо первокурсников, которые еще недавно были незнакомцами в дилижансе — и смотрели, как горит горн.
— Расскажи ещё, — попросила Дара.
Стефани взяла щипцы.
— Про закалку? — спросила она.
— Про всё.
Стефани посмотрела на горн.
И начала рассказ.
Тум-тум-тум...
Тум-тум...
ТУММ.
В созвездии Треугольника, на расстоянии около 2,4 миллиона световых лет от Земли, находится одна из самых завораживающих структур ближнего космоса — туманность NGC 604. Она расположена в галактике Треугольник (M 33), входящей в Местную группу вместе с Млечным Путем и Андромедой.
NGC 604 представляет собой гигантскую область ионизированного газа, которая светится под воздействием мощного ультрафиолетового излучения звезд. По своим размерам она примерно в 50 раз превосходит знаменитую туманность Ориона в нашей Галактике, простираясь почти на 1 500 световых лет.
Внутри NGC 604 наблюдается чрезвычайно бурное звездообразование. Астрономам удалось идентифицировать более 200 молодых и в то же время уже "пожилых" по меркам массивных звезд светил, большинство из которых в десятки раз тяжелее Солнца.
Эти звездные гиганты живут ярко, но недолго: их возраст составляет "всего" 3-5 миллионов лет, тогда как продолжительность жизни таких объектов обычно не превышает десяти миллионов лет — мгновение по космическим меркам.
Специфический зеленоватый оттенок NGC 604 связан с излучением дважды ионизированного кислорода. Жесткое ультрафиолетовое излучение горячих звезд выбивает электроны из атомов газа, заставляя его светиться. Температура внутри туманности составляет примерно 10 000 градусов Цельсия, а мощные звездные ветры, скорость которых достигает десятков километров в секунду, выдувают в окружающем веществе огромные полости и пузыри.
Это способствует фрагментации газопылевых облаков, их постепенному остыванию, сжатию и превращению в протозвезды — звезды на начальном этапе эволюции.
NGC 604 — уникальная природная лаборатория, позволяющая изучать рождение, эволюцию и гибель одних из самых массивных звезд во Вселенной. Благодаря этому уточняются модели звездообразования и эволюции галактик, а значит, и наше понимание космического пространства.
@Kukabara, вот!
Знаете, я к своим вещами отношусь трепетно и аккуратно. Вот, допустим, я не разбила ни одного стекла на своих телефонах. Не потеряла, не утопила случайно. Все в целости и сохранности. Да, аккумулятор может не вынести моей осторожности и жахнуться сам, чтоб, значит, я додумалась новую модель телефона купить и оставить его в покое на старости лет. А так нет, так я вещи берегу.
И особенно мне некомфортно, когда мои вещи берёт кто-то другой. Даже если и с моего разрешения. А тем более ─ если кто-то вещь неаккуратно спиздит.
Тут я, конечно, теряю самоконтроль.
Учила я как-то детей резать по дереву. Конечно, в полном смысле детьми этих оболтусов назвать нельзя ─ в основном это хулиганистые подростки, которые достались мне от предыдущего педагога, Доминика ─ настоящего художника и резчика. (Он совсем не вовремя спился и начал резать портреты и эпитафии на каменных могильных плитах).
Этот бывший педагог человеком был добрым и покладистым, много им позволял, потому что всегда был или подшофе, или с бодуна. И ко мне эта банда попала с расшатанной психикой и неровными моральными принципами.
И вот они у меня сидят. Скучают по своему любимому Доминику и режут… Его резаками в основном режут (добрейший Доминик передал мне и все резаки, и все дрова).
Но, конечно, не только его ученики были. Были и мои личные. И резаки мои личные тоже были. Пара штук, но были. Мне их подарил другой резчик. Они мне, может, дороги как память. Я их, может, привела в порядок, покрасила морилкой и любуюсь всякую минуту.
И вот как-то смотрю ─ а нет на месте одного моего резака!! Вот совсем нет! Такого чтоб резаки пропадали ─ такого эти раненые в душу подростки ещё не видели. И очень огорчились. И обещали сломать руки, нос и шею гаду, который покусился на святое.
Надо, конечно, понимать, что мальчики были в очень растрёпанных чувствах после ухода (в запой и с работы, а не то что вы подумали...) любимого педагога. Их можно понять. И хотя возобновление занятий по резьбе несколько примирило их с потерей, но угроза расправы с любым, кто попадёт под подозрение, оставалась.
─ Не переживайте, ─ поспешила я их успокоить, ─ любой, кто притронется к моим вещами без спроса ─ обязательно пострадает!
Самое главное, думаю я, не допустить рукоприкладства. Смотрю, вроде успокоились. Хорошо, сидим, дальше, пытаемся изобразить что-то из дерева, потому что изобразить что-то приличное на лице не получается: они свирепы, я скалюсь, как идиотка.
Проходит, может, час. Или другое какое-то время. Некоторые уже и домой ушли.
И входит тут ко мне в кабинет преподаватель с первого этажа и говорит, что я нарушаю технику безопасности, разбрасываю везде свои резаки, и дети, может быть, об них травмируются. И вводит в кабинет пострадавшего отрока лет двенадцати. Мой.
─ Как это нарушаю, — говорю, ─ нету такого. Весь инструмент на месте. А если кто и спёр чего по недомыслию ─ то я тут не виновата. Это пусть их родители отвечают.
─ А я, ─ говорит преподаватель, ─ не интересуюсь, кто отвечает. Это пусть милиция разбирается. А только вот вам пострадавший! ─ и толкает ко мне этого отрока. ─ Он, ─ говорит преподаватель, ─ порезался, и ему даже пришлось клеить лейкопластырь на пострадавшую область!..
А отрок глазки прячет и смущается. С чего бы это? Вроде так-то тип нагловатый…
— …Вот туда! ─ громогласно заканчивает обличительную речь преподаватель с первого этажа и указывает пальцем на задницу отрока.
Мы все дружно смотрим туда же. А отрок блеет:
─ Я, ─ говорит, ─ сел на лавочку переобуться, а оно мне как впилось!.. ─ и вздыхает.
Преподаватель с первого этажа ушла, осуждающе окинув всех взглядом.
Мы с остатками мстителей внимательно смотрим на пострадавшего.
─ Вот ваш резак, ─ робко говорит он и выкладывает на стол пропажу.
Мы смотрим и понимаем, что как ни пристраивай на него свою жопу, порезать её не получится. Тем более ─ если жопа в толстых трикотажных штанах.
─ А ну! ─ один из мстителей несколько грубо развернул отрока пострадавшей частью тела к нам: дырки на штанах на означенном месте не наблюдалось.
─ Да там царапина просто, ─ заюлил отрок и начал отступать к двери. ─ Кто-то бросил резак на лавку… Наверное слышал, что вы сказали… Испугался…
Он не уточнил, кто именно и что сказал: то ли про нос и шею, то ли про другие неприятности.
─ Знаете, как иголкой кольнуло, ─ продолжал отрок, продолжая отступать. Мы молчали. ─ Ну, от иголки же штаны не рвутся? ─ он неестественно засмеялся и сдриснул из кабинета.
Никто за ним не побежал. По лицам присутствующих было понятно, что отроку никто не поверил.
─ Надо было внутри кармана посмотреть, там дырка, ─ предположил один.
─ Догоним? ─ это второй.
─ Догонишь его, он как заяц подстреленный, ─ это третий.
─ Не надо никого догонять, ─ это я. ─ И лезть в карманы не надо ─ это незаконно, ─ постаралась я предупредить незаконные действия подопечных.
Конечно, опасения были. Но, с другой стороны, резак вот он, лежит на столе. А значит, и репрессии надо отменять.
Больше у меня в кабинете ничего не пропадало. Или я просто не замечала. А только с того времени меня стали называть ведьмой. Не то чтобы прямо в глаза. А при случае. Не может кто-то найти, допустим, батарейку или какой другой необходимый предмет, ножницы какие-нибудь.
─ Ничего, ─ говорят, ─ вот кто щас ногу сломает ─ тот и спёр.
─ Не бери без спроса, ─ учили новеньких, ─ а то с лестницы свалишься и шею сломаешь.
Такие разговоры дошли и до моего начальства…
Но это уже совсем другая история.
Меньше
Вокзал в стиле модерн - прям в самое сердечко ♥️
я очень неуклюжая прост)